«Я должен испугаться?» — с иронией спросил он себя и нажал на створку двери сильнее.

Странно, но свет из зала за его спиной, за порог не проникал. А вот свет живого огня, трепетавшего на конце факела, напротив, заставил мрак немного отступить. Совсем немного, чуть-чуть, но тяжелая плотная тьма медлительно и с видимой неохотой уступила свету, и Карл увидел у себя под ногами кусочек мозаичного пола. Мозаика была выполнена в трейском, давным-давно утраченном, стиле. Но узнал он ее сразу по тем немногим образцам, которые сохранились в разных краях ойкумены, и которые ему приходилось видеть в своих бесконечных странствиях по ее дорогам.

«Трейя… Как минимум, тысяча лет…»

Да, по-видимому, Карл не ошибся, когда предположил, что лабиринт этот был построен не три и даже не четыре сотни лет назад. Во всяком случае, зал, оставшийся за его спиной, и огромное, но невидимое пока пространство, которое он улавливал во тьме перед собой, были созданы за много столетий до того, как на вершине утеса воздвигся величественный замок Мертвого Волшебника.

Карл сделал шаг вперед, украв у тьмы еще один крошечный кусочек многоцветной — с преобладанием золота и кобальта — мозаики, и еще один шаг, попутно закрывая за собой впустившую его сюда дверь. Створки сомкнулись за спиной, издав короткий, моментально растворившийся в царящей здесь тишине звук. Даже факел, как заметил сейчас Карл, горел почти бесшумно. Эта тьма поглощала не только свет, но и звуки, и даже, пожалуй, запахи.

«Жизнь… ее проявления…»

Закрыв за собой дверь, Карл отделил себя не только от Деборы и Валерии, но, возможно, и от полнящегося жизнью мира ойкумены, оставшись один на один с особого рода тьмой, в которую был погружен зал, определить размеры и форму которого не представлялось возможным. Впрочем, художественное чувство Карла, которое по самой своей природе не могло оставаться в бездействии, тут же нарисовало перед его внутренним взором огромное, круглое, как барабан, помещение с купольным потолком и, как всегда, не ошиблось. Прошло совсем немного времени, и вокруг Карла начал возникать свет. Это трудно было бы описать словами, потому что рождение света во тьме не было похоже на восход солнца или луны, или на то, как вспыхивает пропитанный маслом фитиль светильника. Сначала это был как бы и не свет вовсе, а лишь намек на него, какое-то невнятное мерцание, возникавшее то тут, то там в окружающей тьме. Однако уже через несколько мгновений, засветился, плавно набирая силу, сам воздух, которым дышал сейчас Карл. Еще несколько ударов сердца, и один глубокий ровный вздох, и тьма исчезла, уступив место холодному, чуть мерцающему свету, каким тот иногда бывает в пасмурный зимний день над скованной льдом рекой. Но каким бы он ни был, это был свет, и в его присутствии перед Карлом открылся огромный — оказавшийся и в самом деле круглым — зал. В центре его, прямо напротив дверей, через которые вошел сюда Карл, на низком массивном постаменте из тщательно обработанного, бурого, как запекшаяся кровь, гранита стояли, закрывая собой перспективу, две женские фигуры, белая и черная. Изваяния были высокие, по-видимому, никак не меньше, чем в полтора человеческих роста, и поражали воображение выдающейся техникой работы с камнем. Женщины, одетые в одинаковые плащи с капюшонами, стояли к Карлу боком, обратившись, друг к другу лицами. Впрочем, капюшоны, наброшенные на их головы, оставляли видимыми только подбородки, глядя на которые, Карл вдруг подумал, что женская природа этих фигур не очевидна. В самом деле, плащи совершенно скрадывали естественные очертания человеческих тел, так что по здравом размышление, трудно было с уверенностью сказать, женщины это или мужчины, и люди ли вообще. Но с другой стороны, Карл не сомневался, что перед ним именно женщины. Он это просто знал. Здесь, в этом месте, знание было растворено в самом воздухе. Правила и определения существовали сами по себе, как цвет и форма, получая воплощение с каждым сделанным вздохом. Как, раньше, Карл узнал, что, войдя сюда, должен был затворить за собой дверь, так и теперь понял, что видит перед собой именно женские фигуры.

Две женщины, обращенные закрытыми капюшонами лицами одна к другой. Белый мрамор и черный базальт, и еще сила бессмертного искусства, заставляющая забыть, что перед тобой не живые существа, а каменные статуи. Карл с трудом оторвал глаза от этих похожих одна на другую, как объект и его зеркальное отражение, фигур и бегло осмотрел пространство вокруг себя, ощущая при этом сильнейшее желание, как можно скорее вернуть взгляд обратно.

Как и предыдущий, зал этот был совершенно пуст, если не считать, конечно, двух застывших в его центре каменных изваяний. Мозаичный пол, черный, как ночное небо, купольный потолок, беломраморные граненые колонны, поставленные метрах в трех от стен, так что образовывали как бы две полукруглые анфилады — две половинки разорванного круга.

«Круг? Кольцо?»

Белые, как снег, колонны, бурый, как запекшаяся кровь, полированный гранит. Странное сочетание цветов, непривычные пропорции. Карл, уже готовый снова вернуться к изучению скульптур, увидел вдруг на стене слева каменную резную раму, которая отчего-то вызвала в его воображении мгновенный образ окна, хотя «окно» это никуда не открывалось. За рамой находилась глухая стена. Интуитивно, он повернул голову направо и там, между колонн, увидел точно такое же «окно», которое — он это понимал — никаким окном, разумеется, не являлось. Противоречие между впечатлением и реальностью заставило Карла насторожиться, он прищурился, вглядываясь в эту странную деталь декора, но в следующее мгновение, ему уже стало не до нее.

Шевельнулись в ножнах Убивец и Синистра, сгустился и зазвенел, как натянутая на бубен кожа, воздух. Кольнуло в виски, и зал как будто двинулся по кругу, тяжело, словно мельничный жернов, поворачиваясь, но не вместе с Карлом, а вокруг него. И почти тотчас раздался низкий протяжный гул, как если бы вздохнула и тоскливо застонала сама гора, и постамент, до того казавшийся монолитным, вдруг разошелся, и женские фигуры — белая и черная — медленно разъехались в стороны, открывая перед Карлом проход к дальней стене зала. Там в конце выложенной черными базальтовыми плитами тропы, рассекавшей многоцветное великолепие мозаичного пола, находилась резная каменная арка. Впрочем, если эти врата куда-нибудь и вели, пройти сквозь них не представлялось возможным, точно так же, как не возможно было заглянуть в виденные им ранее «окна». Вместо ожидаемых створок в изысканную раму, как огромный изумруд в площадку перстня, была врезана циклопическая плита из полированного зеленого камня. Возможно, это был какой-то редкий сорт малахита, но рассмотреть его в призрачном, мерцающем свете, наполнявшем зал, Карл не мог, а подойти ближе не захотел.

Прямая, как стрела, аспидно-черная тропа, начинавшаяся у самых его ног, манила вступить на нее и идти дальше, «обещая», между прочим, и то, что врата перед ним все-таки раскроются. Карл не сомневался, что такие «обещания» просто так не даются, и что так оно и случится, если он вступит на предложенный ему путь. Вот только потребность идти дальше была сейчас настолько велика, стремительно обретая силу едва ли не штормовой страсти, что быть его собственным, Карла Ругера, желанием или намерением она никак не могла.

«Нет, — решил он, кладя ладони на рукояти меча и кинжала и ощущая их собственную обеспокоенность, граничащую с растерянностью. — Нет. Такие назойливые приглашения я никогда не принимал, не приму и сейчас».

Ему потребовалось изрядное усилие, чтобы сойти с проложенной для него тропы. Тело не то, чтобы сопротивлялось, но действовало как-то вяло, нехотя.

«Интересно…»

Мысли двигались с трудом, как черпак кашевара в загустевшем вареве. Однако, стронувшись с места, возобновив свой размеренный ход, они достаточно быстро обрели свободу, что свидетельствовало, между прочим, и о том, что как бы могущественно ни было колдовство, поджидавшее Карла в этом зале, власти над ним — полной и окончательной власти — оно не имело. А магия эта, судя по всему, и впрямь была небывалая, изощренная и древняя. Такая, с которой людям давным-давно не приходилось иметь дела, но о которой запросто можно было услышать вечерней порой за кружкой пива в придорожной корчме, или прочесть в старинных книгах, повествующих о делах и чудесах давно прошедших дней.

Между тем, давление чужой воли на разум и тело Карла явно ослабевало. В чем тут было дело, в том ли, что магия этого места успела прокиснуть, как вино в забытой хозяевами бочке, или в том, что она, и в любом случае, не была способна преодолеть сопротивление самого Карла, он, естественно, не знал. Зато Карл чувствовал, как стремительно возвращается к нему едва не утраченная свобода. Свобода мыслить, двигаться, идти туда, куда пожелает он сам, и делать то, что подсказывают ему собственные душа и разум, а не то, что навязывает кто-то другой. Вот только выбор у его свободной воли оказался не велик. Он мог вернуться к Деборе и Валерии, или пойти посмотреть на одну из двух каменных рам, которые его собственное художественное чувство почему-то посчитало «окнами». Небогатый выбор, но, если верить интуиции, не случайный. Вот только возвращаться назад было еще рано, и, коли уж идти вперед он тоже не хотел, так почему бы, и в самом деле, не отойти в сторону и не взглянуть поближе на так заинтересовавший его предмет? Он выбрал ту раму, что оказалась слева, сделав это, возможно, потому что в нарушение традиции слева помещалась именно Белая, а не Черная Дама.

«Окно»?

Возможно, хотя на самом деле это было что-то вроде широкого резного бордюра, составлявшего единое целое с гранитной стеной и выступающего из нее, пожалуй, на целую пядь. Однако бордюр этот имел четкую прямоугольную форму — где-то метра под два в высоту и поболее метра в ширину — и не будь образованная им рама приподнята на четыре пяди над полом, она походила бы на дверной короб.

«Окно?» — больше всего это, однако, напоминало великолепную каменную раму для несуществующей картины. Тогда, почему все-таки «окно»?

Карл подошел к раме почти вплотную, так что стали видны мельчайшие детали изощренного узора, которым был покрыт бордюр. Он все еще напряженно пытался понять, что же это такое и каково назначение этого необязательного — если и вовсе не лишнего — элемента декора? Пространство, заключенное в раму притягивало взгляд, но было абсолютно лишено содержания. Всего лишь участок стены из гладко отшлифованного бурого гранита. Всего лишь участок стены? Уже нет.

Превращение произошло настолько стремительно, что взгляд Карла едва уловил тот мгновенный переход от намека на существование идеи к воплощению этой идеи в материальную сущность, когда ничто превратилось в нечто, и вместо голой стены перед ним возникло зеркало. Великолепное, прозрачное, как весенний воздух, оно отразило застывшего перед ним Карла, пространство зала за его спиной, ограниченное лишь двумя белыми колоннами, и обращенную к зеркалу спиной высокую белую фигуру, за которой совершенно скрывался черный ее двойник. Отражение возникло так, как если бы и всегда — вечность и еще вечность — существовало здесь, в этом зале. Однако Карл догадывался, что зеркало перед ним возникло не просто так, и не для того только, чтобы отразить в себе высокого кареглазого мужчину, по правильным чертам которого не возможно было с определенностью сказать, сколько ему на самом деле лет. Двадцать пять, как когда-то в замке Крагор? Или тридцать, как тогда, когда он вел волонтерскую колонну через Драконье Крыло? Отражение собственного лица на мгновение вернуло Карла в Сдом, в то апрельское утро, когда он посмотрелся в маленькое мутноватое зеркальце в их первой общей с Деборой спальне. Оправленное в бронзу зеркало, висевшее там, на стене, отразило те же, возможно, излишне строгие, но все же скорее привлекательные, чем отталкивающие черты, что и это волшебное зеркало, вставленное в раму из резного камня. Тот же взгляд внимательных карих глаз, та же косица, в которую были заплетены его длинные темно-каштановые волосы. То же самое лицо, то самое, которое могло бы смотреть на зрителей с автопортрета, так и не написанного Карлом в Цейре полста лет назад.

«Долгоидущий… Как долго и куда?»

Некоторые из тех немногих Долгоидущих, о ком Карл знал наверняка, прожили более двух сотен лет, так и не состарившись и не достигнув, по-видимому, отмеренного им богами — «Отмеренного ли?» — срока. Обычно, в конце концов, их всех убивали, как убили маршала Гавриеля, но сами они, кажется, не умирали никогда. Во всяком случае, Карл о таком не слышал.

«Мы да оборотни, да еще маги… Впрочем, и маги, и оборотни все-таки старятся. Кто еще?»

«Строители, — неожиданно вспомнил он. — Еще Истинные Строители…»

Удивительное дело, но именно здесь и сейчас, стоя перед волшебным зеркалом и рассматривая отраженные в нем черты собственного лица, Карл задумался о значении этих привычных слов. Истинные Строители.

«Истинные…»

Означало ли это, что существуют и другие строители? Вероятно, именно так, хотя, насколько было известно Карлу, ни Михайло Дов, ни его брат или племянник никогда и ничего не строили. Тогда, почему «Строители»?

Внимание Карла привлекло движение за спиной, отразившееся в зеркале перед ним. Белая Дама ожила — превращение свершилось с естественностью перехода от сна к бодрствованию — шевельнулся и «заструился» накинутый на ее плечи плащ, но Карл неожиданно для себя оказался не в силах обернуться и посмотреть, что происходит, что уже произошло с мраморной статуей. Он по-прежнему стоял перед зеркалом, видя, как в его прозрачной глубине медленно и плавно поворачивается к нему лицом высокая белая фигура, как неторопливо — «Нехотя?» — поднимается выпростанная из-под плаща рука с длинными изящными пальцами и отбрасывает за спину капюшон, скрывавший до этого мгновения ее лицо.

Что ж, Карл не ошибся, это и в самом деле была женщина, вот только лица ее он рассмотреть так и не смог. Оно все время менялось, это лицо, стремительно, но плавно трансформируясь, не постоянное, как солнечные блики на речной стремнине, текучие, как сама вода. Черты его менялись, намекая на многое, но, не позволяя их ухватить, запечатлеть в памяти, увидеть. Неизменными оставались только прозрачные, но направленные как бы внутрь себя, глаза. Даже восприятие Карла, оказалось бессильным перед этим вызовом. Даже его художественное чувство вынуждено было со смущением отступить перед этой тайной. Однако сам Карл никогда не отступал, не сделав всего, что полагал должным. На мгновение ему показалось, что, если совершить еще одно — пусть даже и запредельное — усилие, то ему удастся преодолеть текучесть черт открывшей свое лицо Белой Дамы и увидеть ее истинный облик. Более того, в этот момент он чувствовал — притом чувствовал сам, а не под влиянием чужой воли — что это очень важно, хотя и не знал еще почему. И он сделал это последнее усилие, совершив нечто сходное с тем, что уже удалось ему однажды, во время ночного поединка с переполненным силой Яном Кузнецом. Однако лица женщины Карл так и не увидел.

Ему показалось, что от невыносимого напряжения он просто ослеп. Во всяком случае, свет померк в его глазах, и Карлу потребовалось какое-то время, чтобы понять, что это всего лишь обычное совпадение во времени двух совершенно разных обстоятельств. Просто мгновенное пришествие тьмы совпало с максимальным напряжением способности Карла видеть то, что не дано видеть другим. Тьма упала на него мгновенно и решительно, скрыв от глаз и зеркало, и все, что в нем отражалось, но и у тьмы была своя роль в той последовательности чудес, которую, по-видимому, запустил сам Карл, сойдя с черной тропы. В следующее мгновение перед его глазами снова возник свет. Далекий, невнятный, он приближался к Карлу из глубины зеркала, или, возможно, откуда-то из-за его спины.

И снова Карл совершил невероятное усилие, напряженно вглядываясь во тьму. И неопределенное сияние сразу же немного приблизилось, обретая между делом форму, превращаясь в россыпь искр, наподобие тех, что возникают на границе света и тьмы над горящим ночью костром. Образ этот неожиданно встревожил его не на шутку, потому что за ним — это было очевидно — скрывалось нечто настолько грандиозное, что даже холодный разум Карла пасовал сейчас, не решаясь сделать следующий шаг. Однако начатое дело вершилось уже само по себе. Пригоршня едва тлеющих во мраке искр приблизилась, обрела свой истинный облик, и вот уже в ничем не ограниченном пространстве Мрака летели, рождая свет и объем, шесть игральных костей, выточенных в давние времена из шести первых камней. Бриллиант, рубин, сапфир, изумруд, золотистый топаз и аметист. Шесть костей…

Там, где неслись сейчас сквозь вечность Кости Судьбы, по-видимому, не существовало ни обычного — соразмерного смертным — времени, ни того, что человеческие восприятие и разум могли счесть подобающей такому полету скоростью. Неторопливо вращаясь вдоль случайным образом возникших осей, замедленно «кувыркаясь», огромные, как саманные кирпичи, Кости медленно плыли, едва смещаясь — или не смещаясь вовсе — в пространстве, не обладающем размерностью, которая позволила бы судить об их движении наверняка.

Взгляд Карла непроизвольно остановился на вставшем на угол и как раз в это мгновение заканчивавшим оборот рубине, и не в силах удержаться от этого бессмысленного во всех отношениях жеста, Карл протянул руку во тьму, как будто захотел поймать выпущенное им однажды на волю, но так и оставшееся неизвестным ему самому, желание. Вытянутые пальцы приблизились — во всяком случае, так ему показалось — к неторопливо дрейфующим, рассыпая вокруг себя цветные блики изумительной чистоты, камням. И оказалось, что ему удалось совершить невозможное. Это не было иллюзией, его пальцы и в самом деле вплотную приблизились к Костям Судьбы. Кожу на их кончиках обожгло холодным пламенем, рубин завершил свой медлительный оборот, и средний палец Карла не во сне, а наяву, коснулся кроваво-красного кубика.

Карл ощутил удар, сотрясший не только его тело, но и разум, заставивший вздрогнуть и замереть душу и остановиться сердце.

Глава 4

Капет

1

В глаза ударил ярчайший свет, Карл отшатнулся и замер, инстинктивно смежив веки, из-под которых тут же градом хлынули слезы. Ему потребовалось совершить неимоверное усилие, чтобы снова открыть глаза, но смотреть и видеть мешала соленая влага слез. Впрочем, невыносимый свет уже исчез, и вокруг Карла было сейчас скорее темно, чем светло, да горели в размытой слезами мгле какие-то невнятные огни.

«Свечи?» — спросил себя Карл, одновременно пытаясь понять, что с ним произошло и где он, собственно, находится. Однако сосредоточиться на поиске ответов на эти простые вопросы ему не удалось.

— Со слов его императорского величества божественного Дмитрия, — неожиданно услышал он скрипучий старческий голос. — В присутствии трех положенных свидетелей, собственноручные подписи которых и печати подтверждают подлинность и законную силу сего документа, записал Первый Нотарий Городской Общины Цэйра Александр Ной и большую печать гильдии Нотариев к сему приложил.

Внезапно, как будто скребущий по сердцу голос этот был способен прояснять зрение, влажная пелена упала с глаз Карла, и он увидел, что тревожные огни, которые он заметил с самого начала, и в самом деле, являлись множеством зажженных свечей. Теперь, когда взгляд Карла очистился, ему стало понятно, что находится он в просторном, изрядно обветшавшем, но, тем не менее, все еще роскошном спальном покое. Между тем, комнату эту он хорошо помнил и узнал ее сразу, хотя и не мог сейчас с определенностью сказать, как здесь теперь очутился. Однако, так или иначе, одно Карл знал наверняка, он не был здесь очень-очень давно.

2

За пять лет до битвы при Констанце[15]

— Глаза, — задумчиво сказал Гавриель, откидываясь на спинку кресла. В голосе его звучало приглушенное воспитанием и самодисциплиной восхищение. — Все дело в глазах, Карл. Впрочем, я думаю, ты это понимаешь не хуже меня.

— Разумеется, — согласился с маршалом Карл, раскуривая, между тем, свою глиняную трубочку и размышляя над тем, что оба они, по-видимому, споткнулись об один и тот же предмет. — Разумеется, глаза.

«Глаза…»

— Я писал их множество раз, — Гавриель грустно улыбнулся, как бы заранее, раньше, чем будут произнесены разъясняющие вводную фразу слова, признавая свое поражение. — Но мне не дается это сияющее золото, вот в чем дело.

— Мед, — предположил Карл. — Такой, знаешь ли, золотисто-красный, как в предгорьях Высоких гор, в солнечный день…

Он представил себе этот мед, стекающий из кувшина в плоскую глиняную миску медлительной плавной струёй, пронизанной лучами встающего из-за гор солнца, и почувствовал бессилие перед неисчерпаемым великолепием природы, которое никому не дано отобразить на холсте.

— Гаранс[16] и золото? Может быть, флорианская желтая[17]?… — он перепробовал все эти пигменты, но результат неизменно не соответствовал ожиданиям. — Кармин[18] и янтарь?

— Возможно, — кивнул Гавриель и, подняв глаза, с интересом посмотрел на Карла. — Значит, ты тоже пытался… Я исследовал все возможные сочетания, Карл. Красный краплак с серной кислотой[19]… красный кадмий… — он говорил медленно, явным образом погрузившись в свои воспоминания. — Но ты же знаешь, краплаки выцветают, особенно золотисто-розовый. Флорианская желтая тоже. Впрочем, на масле…

— Она вам нравится, Гавриель? — в голосе Эф, устроившегося, как всегда, когда они собирались втроем, чуть в стороне, звучала растерянность. Он ничего, бедный, не понимал, к тому же сегодня ему приходилось делить сундук, поставленный у окна, с Еленой, обильные прелести которой рвались на волю из тесного плена узковатого для такой женщины платья, синего, отделанного белыми кружевами. Девушку разговор не интересовал вообще. Она его просто не понимала, и оживилась на мгновение только при последней реплике Горца. Елена была слишком тупа и необразованна, но Карл ценил ее не за ум. Она была чудной моделью и изобретательной любовницей, этого было вполне достаточно.

— Она вам нравится, Гавриель? — судя по всему, Эф тоже ничего не понял. Его никогда не знавшая покоя ревность не ведала границ.

— О, да, — усмехнулся Гавриель и снисходительно посмотрел на юношу. — А тебе, Эф, стало быть, нет?

— Она моя императрица, — коротко, но с внезапно прорвавшейся в голосе злобой, выдохнул Эфраим.

— Разумеется, — снова, но уже несколько иначе улыбнулся Гавриель. — Разумеется, она твоя императрица.

«Но не твоя, и не моя, не так ли?»

— И это все, что ты можешь о ней сказать? — а сейчас в голосе маршала звучала ирония.

— Я… — Эф был в явном затруднении. Как выяснилось, при всем своем незаурядном уме, он и сейчас не понимал, о чем, собственно, Карл и Гавриель говорят. Впрочем, в рамках его видения мира, ничего другого от Горца нельзя было и ожидать.

Карл перевел взгляд на окно. На улице шел дождь. Долгий, унылый, он заливал город уже второй день подряд, и точно так же, как медленно уходило из воздуха смываемое дождем тепло прошедшего лета, исчезали с лиц горожан улыбки, и блекли их глаза. Осень, холод и медленные стылые дожди, перемежающиеся серыми унылыми туманами.

— Иногда у нее бывает такое выражение глаз, — нарушил повисшее в комнате молчание Карл. — Что я ощущаю некоторую неловкость.

Это все, что он мог сказать при свидетелях, и почти все, в чем осмеливался признаться самому себе. Но вот, слова прозвучали, и стало ли от этого легче? Ответом ему были недоумевающий взгляд Горца и понимающий — Гавриеля.

«Что означает твой взгляд, Гаври? — спросил он себя, с привычным спокойствием принимая взгляд друга. — Что ты об этом знаешь? Что вообще можешь знать?»

— Итак, — сказал Гавриель. — Ты ее тоже писал.

— Писал, — не стал возражать Карл, тем более что он уже и сам все сказал. — Писал, да только так и не написал.

— Глаза, — усмехнулся он и пожал плечами, признавая свое поражение в этом поединке с моделью. — И еще, пожалуй, губы.

«Губы».

При их первой встрече, воображение сыграло с ним злую шутку. Представляясь Ребекке Яристе, он увидел ее глаза и на мгновение утонул в густом золотом сиянии. Такого с ним не происходило уже давным-давно, возможно, с тех самых пор, как он покинул Линд. Но в следующее мгновение Карл испытал уже настоящее потрясение, когда ощутил на губах медовый вкус ее губ. Проблема, однако, состояла не в том, на что оказалось способно его художественное чувство. О силе своего воображения Карл в то время знал достаточно, чтобы не удивляться. Но, размышляя об этом на утро, оставшись, наконец, наедине с самим собой, он должен был признать, что сила испытанных им чувств была явно не соразмерна имевшей место ситуации. Впрочем, мысль, о том, что, возможно, он просто влюблен, даже не пришла ему в голову.

Была ли это, и в самом деле, любовь, внезапно вспыхнувшая в его холодном, как полагал тогда сам Карл, сердце? Он не был готов принять такое объяснение, но, если быть предельно откровенным, никакого другого ему найти так и не удалось. Однако факт остается фактом, и Карл, который уважал истину, ценя ее, как краеугольный камень мироздания, должен был признать, что не будь этого мимолетного, но такого яркого, впечатления, скорее всего, он не пошел бы на императорскую службу. В конце концов, торговля кожами Карла тогда вполне устраивала, и Яру нечего было ему предложить взамен. Во всяком случае, ничто из того, что мог предложить император своему слуге, ни богатство, ни титулы и власть, не стоили того, чтобы лить из-за них свою и чужую кровь.

Итак, это была их первая встреча. Ребекке тогда было едва за двадцать. Молодая женщина, измученная долгими тяжелыми родами, подняла на него свой взгляд, и Карла окатила волна жаркого золота.

«Именно так!»

— Глаза, — грустно усмехнулся он. — И еще, пожалуй, губы.

Но все это случилось потом, а в начале…

3

За семнадцать лет до битвы при Констанце

Звонили колокола, и раздавались взрывы петард. Ночное небо Цейра, и без того горделиво сиявшее множеством великолепных звезд, горело многоцветными «мерванскими огнями». Звезды и огни фейерверков отражались в спокойных водах Данубы, и, если глядеть на реку так, как смотрел на нее сейчас Карл — стоя прямо над ней, перегнувшись через перила Горбатого моста — трудно было отделаться от впечатления, что смотришь не вниз, а вверх.

— Мастер! — позвал из-за спины чей-то напряженный, «на нерве», голос. — Мастер!

Карл нехотя отвел глаза от полыхавшей всеми цветами радуги воды и обернулся. Прямо перед ним, едва не теряя сознание от переживаемого им верноподданнического ужаса, стоял высокий плечистый парень, одетый в статс-секретарскую, зеленую с лиловым, ливрею. Разумеется, это не был сам имперский секретарь Вайда, но и без того было очевидно, что сегодня в роли посыльного выступал не последний из чиновников дворцового управления. А его юный возраст добавлял ситуации известную долю пикантности. Похоже, что за безвестным торговцем кожами, мастером Карлом из Линда Евгений Яр прислал отпрыска одной из первых фамилий своей молодой, но быстро растущей империи.

— Не правда ли, красиво? — спросил Карл, рассматривая парня и пытаясь, забавы ради, определить, какой именно титул носит его отец.

— Д-да, — с трудом выдавил из себя посланец. — Мастер…

— Я заставляю ждать священную особу императора?

— Да!

Ну, что ж, будущее этого паренька могло оказаться гораздо интереснее, чем можно было предположить по его ливрее. Он, разумеется, боялся не выполнить приказ Евгения, но, с другой стороны, в его глазах горел огонь любопытства, что было совсем неплохо. Впрочем, это могло быть всего лишь отражением гулявшего по небу зарева. Однако интуиция подсказывала, что это не так. Судя по всему, у парня был живой ум, а отсутствие наглости указывало или на внезапное возвышение его родителя, которое еще не удалось толком переварить и усвоить, или на хорошее воспитание.

«Для начала совсем не дурно».

— Меня зовут Карл Ругер, — сказал он вслух. — А вас?

— К-Карл, — слова по-прежнему давались парню с трудом. — Карл Дороган, мастер, к вашим услугам.

— Так ты сын барона Дорогана? — что ж, интуиция не подвела Карла и на этот раз. — И к тому же мой тезка?

— Да, мастер Карл, — ответил начавший приходить в себя посыльный. — Я тоже Карл.

«Очень неплохо», — подытожил свои впечатления Карл.

Любой другой на месте Дорогана уже вспылил бы от одного только предположения, что какой-то торговец кожами может считать себя его тезкой. Однако парень, по-видимому, умел «читать» не только слова, записанные на пергаменте. А император вряд ли послал бы баронского сына за простым негоциантом, да и вообще не стал бы приглашать к себе человека такого сорта, тем более, ночью.

«Тем более в такую ночь».

— Император ждет вас, — напомнил Карл Дороган.

— Давно? — Карл достал из кармана трубку и стал ее неторопливо набивать. Он все еще не был уверен, что хочет идти на встречу с императором.

«Но тогда мне просто не следовало приезжать в Цейр»

— Я ищу вас уже более получаса, — признался Дороган, снова начиная нервничать. — Квартирная хозяйка сказала, что вы ушли гулять.

— Как видите, она вас не обманула, — Карл высек огонь и стал раскуривать едва затлевший табак. По-видимому, загорское зелье успело немного отсыреть на влажном ночном воздухе, но, как говорится, не беда. Был бы табак, а остальное…