Помоги проекту - поделись книгой:
— У вас есть тракторы и электричество, но нет сигарет.
— Все деньги мы вкладываем в тракторы и машины и через некоторое время будем богаты.
— Нет, — сказал он, — если у вас будет больше денег, вы купите больше тракторов.
Почему-то меня его замечание рассердило, и я сказал, чтобы подразнить его:
— А у вас нет ни тракторов, ни сигарет.
— Зато мы свободны, а вы живете, как в тюрьме.
— Уалид считает, что мы слишком много работаем, — объяснил Арье.
— Никто нам не указывает, сколько работать. Мы работаем, потому что нам нравится.
— Вы сажаете деревья, за ними надо ухаживать. Вы всегда начинаете что-то новое, которое надо кончать, потом опять начинаете новое, как арестанты. А я свободен. Если захочу, могу завтра поехать в Египет, Англию или Америку.
— Для этого нужны деньги, — философски заметил Арье.
— Ну и что? Все равно я свободен, а вы арестанты.
— Каждый, кто поставил для себя цель, становится арестантом, — сказал я.
С этим согласились и Уалид, и Арье.
Сегодня я сказал Дине, что женюсь на Эллен. Мы стояли на платформе башни после заката. Дина ответила, что давно этого ожидала, и больше мы к этому вопросу не возвращались.
Минут пять стояли молча. Я пытался заговорить, но каждый раз чувствовал, что слова застревают в горле. Я знал, что и она вспоминает первое наше утро, когда она проснулась на моем плече в палатке первой помощи, а потом мы забрались на вышку, чтобы встретить восход солнца. Внезапно мне пришло в голову, что вся беда Дины от нервов и ипохондрии, а если ее обнять, может быть, удастся сломать барьер. Я посчитал до десяти, повернулся к ней и крепко схватил за плечи. Она не отшатнулась, казалось, она этого ждала. Даже наверное ждала. Когда я привлек ее к себе, она не сопротивлялась, но тело ее напряглось, стало неподатливым и задрожало; слышно было, как скрипнули зубы, когда она сжала челюсти, чтобы не закричать. Я испугался, но не отпустил ее, я знал, что и Дина полна той же отчаянной надежды, что и я. Ее окаменевшее тело непроизвольно отшатнулось от меня, и в тот момент, когда я прижался к ее сухим губам, она резко меня оттолкнула. Мы стояли, тяжело дыша, на темной платформе. Дина проговорила шепотом: «Уйди, пожалуйста», — и затем, прежде чем я успел что-либо сообразить, она перегнулась через перила, и ее вырвало.
Через минуту ей стало лучше, и мы спустились. И тут я не посмел ей помочь. При слабом свете, падающем через дверь столовой, она с вымученной улыбкой пожелала мне спокойной ночи. Я пошел в поле и бросился на мягкую, покрытую росой землю. Закрыв глаза, я представлял себе, что бы я сделал с теми, кто довел Дину до такого состояния. Первый раз в жизни я отдался такой фантазии, и когда пришел в себя, был мокрый от пота и весь дрожал. Но возвращение к реальности было слишком мучительно, и я впился ногтями в землю, представляя, что впиваюсь в глаза мучителей Дины. Когда я вторично очнулся, то протрезвел окончательно.
Но и сейчас я не отказался бы от мести, если бы такой случай представился. Месть противоречит моим убеждениям, противоречит здравому смыслу. Но рассуждениями сыт не будешь. Сегодня я понял, что жажда мести может превратиться в физиологическую потребность. Дине это не помогло бы, но помогло бы мне.
Я вспомнил историю о сицилийском крестьянине, который провел пять лет в тюрьме за покушение на убийство соблазнителя своей жены. В день освобождения он пошел в дом к соблазнителю, убил его и спокойно отправился назад в тюрьму, чтобы остаться там до конца жизни. Итальянский коммунист, который рассказал мне эту историю, прибавил, что видел крестьянина после десяти лет отсидки. Тот был вполне счастлив и нисколько не раскаивался. Тогда я не мог поверить услышанному, но теперь понимаю, что пожизненное заключение или даже виселица — не такая уж дорогая цена, чтобы купить спокойствие души.
Арабы, как видно, это понимают, так же, как и парни Баумана, как Бен-Иосеф, который пел «Ха-Тикву» под виселицей, пока веревка не оборвала его голос. Климат ли здешний, или испещренная древними захоронениями земля так действует на человека, что в нем открываются шлюзы, которым было бы лучше оставаться закрытыми.
Высказав это, я изгнал из себя дух безголового Иешуа. Сформулировать чувство — значит одержать над ним победу. Но разве я не считал всегда, что наша беда в слишком большой склонности к формулировкам?
Утром столкнулся с Диной возле душевой и шел с ней вместе до столовой. Ее волосы были влажны после мытья, и от них в холодном утреннем воздухе шел легкий пар. Контраст между свежим лицом и синими тенями под глазами делает ее лицо еще красивее. Казалось, она совсем забыла о вчерашнем, и после тарелки каши я тоже почувствовал себя лучше.
Как бы то ни было, вчерашний инцидент разрубил все узлы: завтра Эллен ко мне переезжает.
Шимона, наконец, перевели из инфекционного отделения, так что вчера я смог навестить его в хайфской больнице. На фоне белой подушки он еще больше был похож на больного сокола. Его черные глаза впились в меня и, казалось, притягивали к себе. И лицо, и желтые от никотина пальцы сильно похудели.
Одеяло на койке было аккуратно заправлено, пижама застегнута на все пуговицы. Одеяло, тумбочка и даже подушка были покрыты газетами и газетными вырезками.
Я сел на стул возле кровати и взял его за руку.
— Лучше ко мне не прикасаться. Я, может быть, еще заразный, — предупредил он, но видно было, что мой приход его радует.
— Ну, как дела на нашей башне из слоновой кости?
— Я женюсь на Эллен и буду работать казначеем, ездить по делам киббуца по городам.
— Ну?! — Он реагировал на новости с откровенным интересом школьника, которому не терпится узнать, что произошло в классе за время его отсутствия. В постели Шимон казался не таким железным, как обычно.
— Ну и ну! Силен наш Реувен в диалектике! — Он посмеялся, потом закашлялся. — Но это очень хорошо, — продолжал он, — лучше тебя для этой работы никого не найти. К тому же, иначе бы ты рано или поздно ушел.
Значит, Шимон тоже заметил, в каком растерянном состоянии я находился в последнее время. Все это заметили, кроме меня самого.
Был час свиданий. У каждой из четырех кроватей сидели посетители. Все были увлечены своими разговорами, и каждая кровать вместе с тумбочкой, стулом и ширмой представляла собой маленький отдельный островок. Шимон лежал на спине и глядел в потолок.
— Расскажи еще что-нибудь о нашей Башне, — попросил он.
— Габи выходит замуж за египтянина. У Моше родилась двойня. Но это ты, наверное, уже знаешь.
Он кивнул:
— А что еще?
— Мы купили за 20 фунтов кобылу в Эйн Хашофет.
— Сколько ей лет?
— Три года. Пепельного цвета. Симпатичная, но довольно худая.
— Как зовут?
— Алия.
Он отрывисто засмеялся:
— Символы, символы, и ничего за ними!
Пожилая толстая медсестра с судном в руках проковыляла мимо. Похожа она была скорее на переодетую раввиншу. Шимон некоторое время помолчал, затем кашлянул и с деланным равнодушием спросил:
— А как посадки?
— Юдит смотрит за ними. С прошлых дождей они выросли почти на дюйм.
— Все принялись?.
— По-моему, все.
— Последний ряд нуждается в лишней поливке.
— Я скажу Юдит.
Глядя в потолок, он пожал плечами.
— Когда тебя выпустят? — спросил я.
— Через неделю.
— Тебе придется жить вместе с Менделем и доктором философии.
— Не придется.
— Трудно устроиться иначе. Через две недели ожидается новое пополнение.
Шимон промолчал. Я спросил:
— Тебя пошлют отдыхать в Зихрон?
— Наверное.
— А домой когда вернешься?
— Никогда.
Я уставился на него, а он продолжал смотреть в потолок. Затем медленно повернул ко мне голову:
— На самом деле это тебя не очень удивляет, не правда ли?
У меня сильно колотилось сердце.
— Хабиби, — наконец выдавил я, — не верю!
Он улыбнулся:
— Шутка заключается в том, что я и сам в это не верю.
Больше, чем что-либо другое, эти слова убедили меня в том, что спорить бесполезно. Без Шимона киббуц в моих глазах потускнел, как на сцене, на которой постепенно уменьшили свет. В каком-то смысле это даже хуже, чем если бы мы потеряли Дину. Киббуц не просто сборище людей. Это своего рода мозаика, и если выпадает кусок, остается навсегда дыра.
— Но почему, Шимон? — спросил я.
Его улыбка была ироничной:
— Спроси сам себя и поймешь.
Я молчал, чувствуя себя не только несчастным, но и виноватым, совсем как во время нашего последнего разговора в лесном питомнике. С тех пор я Шимона избегал, и, откровенно говоря, его болезнь пришлась весьма кстати. А сейчас некуда было скрыться, как нельзя было скрыться от вопроса, касающегося Эллен. Нет смысла бежать от проблем. Они следуют за тобой медленно, но в конце концов догоняют.
Шимон оперся на руку и что-то поискал в своих бумагах. Он был очень слаб, и его тонкая шея с выступающим кадыком дрожала от напряжения. Толстая сестра приковыляла и возбужденно закаркала:
— Сказано, что нельзя садиться!
— Подите к черту, — спокойно ответил Шимон.
Она уставилась на него, но он спокойно продолжал рыться в бумагах, не обращая на нее внимания. Она повернулась на каблуках и вся красная, ни слова ни говоря, вышла.
— Прочти-ка вот это, — Шимон сунул мне пачку вырезок и откинулся на подушку. Вырезки были аккуратно скреплены. Я прочел:
«По заявлению правительства Северной Родезии члены законодательного совета единогласно выступили против иммиграции еврейских беженцев. Ввиду этого исполняющий обязанности губернатора не считает нужным, чтобы Государственный секретарь предпринимал в настоящее время дальнейшие шаги в этом направлении».
«Заявлено, что массовая иммиграция в португальские колонии категорически запрещена».
«Бразильский президент Варгас опубликовал декрет, согласно которому ежегодная квота для иммигрантов устанавливается в 2 % от общего числа иммигрантов той же национальности за последние 50 лет».
«Местные профессиональные союзы Кипра подали в муниципальный совет меморандум, требующий запрещения иммиграции на Кипр».
«Согласно заявлению министра финансов, сделанному на прошлой неделе, эмиграция из стран Европы в Новую Зеландию поощряться не будет».
«Как стало известно, правительство Южной Африки считает нежелательным изменить существующие ограничительные законы, касающиеся иностранцев. Это делает иммиграцию евреев практически невозможной».
«Сообщается, что правительство Уругвая дало своим консулам инструкции отказывать в визах евреям, добивающимся эмиграции по расовым или политическим мотивам».
Шимон смотрел на меня гипнотизирующим, полным горечи взглядом. В глазах его был яд, и я понял, почему медсестра промолчала в ответ на его грубость.
— Имей ввиду, — сказал он, — что это вырезки из одной только газеты и только за последние три месяца. В моем списке имеются распоряжения двадцати стран, запрещающие въезд прокаженным с желтой заплатой. А теперь прочти вот это.
«Германия. Надежные, но не подлежащие разглашению источники сообщают, что в последнее время в государственных сиротских домах проводятся эксперименты по безболезненному уничтожению калек, душевнобольных и детей нежелательного происхождения. Применяется метод инъекций фенола в аорту, введение воздуха в вену с целью создания тромба и камеры с углекислым газом».
Шимон молча наблюдал за мной.
— Возможно, что это все преувеличение, — сказал я помолчав.
— Нет, ты так не думаешь. Просто в тебе заговорил англичанин, пытающийся отгородиться от действительности. А сейчас почитай это.
Он протянул вчерашнюю газету, которая еще не дошла до Башни Эзры. Я прочел:
«Лондон, 8 декабря. Заместитель министра колоний отнесся с пониманием к просьбе разрешить въезд в Палестину 10 тысячам еврейских детей, чьи родители стали жертвой нацистских преследований, но указал, что правительство Его Величества не в состоянии удовлетворить эту просьбу, чтобы не повредить работе Конференции круглого стола по вопросу о Палестине, которая вскоре состоится в столице».
«Во время дебатов в Палате лордов было указано, что решение правительства отказать палестинскому еврейскому населению в просьбе о допущении детей в Палестину, равносильно лишению их последнего шанса на спасение».
Я вернул вырезки.
Поделиться книгой: