Тропою грома

Ленни слушал их с удивлением. Мако говорил по-английски, а проповедник на африкаанс, но оба, по-видимому, отлично понимали друг друга.

— А почему бы и нет? — спросил Мако.

— Я уже тебе говорил.

— Да, что-то насчет того, что бог сотворил нас разными. Объясни мне все-таки, почему твой бог разгневается, если цветной ребенок будет учиться вместе с кафрами?

Проповедник откашлялся, сплюнул и закурил трубку.

— Бог сотворил белых, цветных и африканцев. Он сотворил их разными, потому что хотел, чтобы они жили разно. Его господня воля, чтобы цветные жили и работали и учились среди своих. Если бы не так, он бы всех сотворил одинаковыми.

— Ага. Значит, это тоже его воля, чтобы у белых было все, а у африканцев ничего? И чтобы африканцы до седьмого пота трудились на белого. Это тоже господня воля?

— Не кощунствуй, Мако, — резко сказал проповедник.

— Ответь мне, старик, — мягко проговорил Мако. — Я не кощунствую.

— Это господня воля, чтобы мы были разными.

— И чтоб белые были богатыми? — спросил Мако.

Проповедник промолчал.

— А цветные и африканцы бедными?

Старик все молчал.

— И чтоб белые обращались с нами, как с рабами?

Старик покачал головой, но ничего не ответил.

— Твой бог сам, должно быть, белый, — продолжал Мако. — По всему видно, что так. Он говорит тебе: «Ты цветной, не общайся с африканцами». Это ведь то же самое, что вам говорит правительство, потому что оно проводит политику расовой дискриминации. Значит, и бог твой проводит ту же политику.

— Не городи вздора, Мако. Мы терпим за грехи рода человеческого.

— А почему белые не должны терпеть?

— Перестань, Мако.

Мако захохотал.

— Мне пора идти, старик. — Он повернулся к Ленни. — Надеюсь, мы еще увидимся. И поговорим на свободе. Я, может быть, смогу вам быть полезен. Прощайте. Прощай, проповедник, и скажи своему богу, чтобы он и черных тоже немножко любил, а не одних только белых.

Он повернул налево и побежал вниз по склону, в ту сторону, где горели маленькие огни.

— Он ничего, этот Мако. Хороший кафр, — проговорил проповедник, и Ленни отметил нотку превосходства в его голосе.

Мако — образованный человек, но он кафр; и поэтому безграмотный старик проповедник выше его, и любой житель Стиллевельда тоже выше уже по одному тому, что он цветной! Старик даже не думает этого сознательно, ему просто никогда и в голову не приходило усомниться в том, что это так. И другим тоже. Совершенно так же, как никому не приходило в голову усомниться в «прирожденном превосходстве» белых, которые жили в Большом доме и на окрестных фермах. Поэтому и Ленни, по их представлениям, никак не мог знать больше, чем белые. Он мог, в крайнем случае, знать почти столько же, как они. Так ведь именно и сказал проповедник.

Ленни припомнил свои собственные мысли в ту минуту, когда он старался вызвать образ Селии — как раз перед тем, как к нему подошел проповедник. В ту минуту этот предрассудок был жив и в нем. Он пытался его отогнать, но он знал, что это в нем есть. Он чувствовал себя не таким, как все остальные в Стиллевельде. Выше их. Особенно когда эти две девушки прошли мимо и сделали ему глазки. А ведь они были цветные. Такие же, как он. Были минуты, когда от так себя чувствовал даже с матерью. Что же это такое? Откуда это берется?

Мако — образованный человек, но какая-то разница между ними есть. Есть, нечего это отрицать. Мако — кафр, а он, Ленни, цветной. Но ведь он же никогда не верил, что эта капля белой крови в его жилах сообщает ему какую-то привилегированность. Не дальше как сегодня утром он изведал цену этой привилегированности — там, возле кофейного киоска. Но, когда он стоял лицом к лицу с Мако, что-то сковывало ему язык. И ему было немножко стыдно, что он разговаривает с африканцем. Чего тут было стыдиться? Никто его не видел. А стыд все-таки был. И стыд и страх. И вдруг он с необычайной остротой почувствовал, что ему было бы нестерпимо стыдно, если бы Селия увидела его мать и эту деревню, в которой он родился, и этих людей, среди которых он вырос.

— Но ведь это же неправильно? — проговорил он вслух.

— Что неправильно? — спросил проповедник.

— Нет, ничего. Это я так, сам с собой.

Старик зажег спичку и стал посасывать свою трубку.

— Скоро уж начнется праздник, — сказал он. — А я должен говорить тебе приветственную речь. Пожалуй, надо пойти подготовиться. Пойдешь со мной?

— Нет, я еще немного побуду тут.

— Очень-то не задерживайся.

— Нет, отец. Я скоро приду.

Старик двинулся прочь, и темнота поглотила его. Внизу одинокий костер все еще выбрасывал яркие брызги, и они все также гасли в океане мрака; а по другую сторону холма, в низине, все еще рдели маленькие костры; два или три погасли, но остальные по-прежнему, казалось, лучше разгоняли мрак, чем одно большое пламя в Стиллевельде. А там, где стоял Ленни, была непроглядная тьма.

Он сел на траву, вынул папиросу, закурил. «Надо очень осторожно себя вести, — решил он. — Очень осторожно! Тут будет нелегко. И непременно надо отделаться от этого чувства, будто я не такой, как они. А то они заметят. И это будет очень плохо».

— Интересно, что теперь делает Селия? — произнес он вслух и поглядел на небо. Скучно без нее. Он так и знал, что будет по ней скучать. Странно только, что он от этого ничуть не страдает. Он думал, что будет страдать, а оказывается, нет. Просто немного скучно и одиноко.

Но все же он правильно сделал, что приехал сюда. Он нужен этим людям. Так много нужно для них сделать. И так многому нужно их научить, чтобы они могли сами что-нибудь сделать для себя.

«Тысячи людей в вашей стране еще не начали жить, Сварц. Это ваши соплеменники. И они не живут, а только существуют. Вы, молодые, должны добиться, чтобы они получили возможность жить, расти и развиваться, как естественно для человека в обществе. Если это произойдет, в них пробудится огромная жизненная сила, которая перевернет не только вашу страну, но и весь мир. Если мое учение пошло вам впрок, вы вернетесь к своим и научите их жить по-настоящему».

Так сказал ему на прощанье старик Шимд. Большой чудак этот Шимд, но и мудрец тоже, — старый австрийский еврей, которого выгнали из его родной страны. Ленни усмехнулся и хотел затянуться папиросой, но оказалось, что она погасла.

— Я это сделаю, профессор, — проговорил он вслух, шаря по карманам в поисках спичек.

— Кто это? — воскликнул женский голос. Он прозвучал надменно и вместе с тем испуганно.

Ленни вскочил и круто повернулся. Он никак не думал, что тут есть еще кто-нибудь, кроме него.

— Кто это? — повторил женский голос. Теперь надменности в нем было больше, чем страха. Где-то рядом зарычала собака.

Ленни напряженно вгляделся в темноту, но ничего не увидел.

— А вы кто? — спросил он.

Ему ответило молчание. Слышно было только, как где-то совсем близко позвякивает цепочка. Должно быть, собака рвалась к нему, натягивая поводок.

— Если вы сейчас же не скажете, кто вы такой, я спущу на вас собаку, — проговорила женщина. Но в голосе ее была нотка нерешительности.

Голос понравился Ленни. Он улыбнулся.

— Сдаюсь, — сказал он. — Раз у вас собака, я в вашей власти.

— Ну? Так кто же вы такой?

— А я ведь не обещал, что отвечу.

— Сейчас спущу на вас собаку.

— Не спустите.

— Почему? — Вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела его удержать.

— Потому что вы меня не боитесь и потому что вы добрая. Я это угадал по вашему голосу.

— Какой догадливый!

— Вот видите, вы уже и смягчились.

Опять наступило молчание, потом в темноте что-то шевельнулось.

— Вы уходите? — спросил он.

— Да.

— Скажите же мне, кто вы.

На этот раз молчание длилось еще дольше. Когда Ленни уже потерял надежду на ответ, она вдруг проговорила:

— Я Сари Вильер. — Голос был уже совсем дружелюбный.

— Вильер?

— Да. Я живу тут поблизости. Нашу усадьбу здесь зовут Большой дом на холме.

— О! — воскликнул Ленни.

— А вы кто?

— Я Ленни Сварц. Моя сестра у вас работает.

Ленни услышал, что она тихонько ахнула.

— Вы Ленни Сварц? И вы так со мной заговорили?

— Как?

— Как равный… Как европеец…

— А вы считаете, что я низший? И говорить тоже должен как-то не так, как европеец?

— Вот я спущу на вас собаку.

Ленни вдруг обозлился. Гнев поднялся в нем горячей волной.

— Нет, не спустите! Не пойдете вы против своего сердца, а сердце у вас не совсем еще очерствело. Грубить вас уже научили, но зверем еще не сделали. — Он говорил сурово и жестко.

— Вы… — Она задыхалась. — Вы…

— Ну? Что же вы? Говорите, не стесняйтесь. «Черный выродок!» — ведь это вы хотели сказать?

— Неправда! Как вы смеете!.. Наглец!

Наступило долгое молчание. Ленни закурил папиросу. Когда он зажигал спичку, пальцы у него дрожали.

— Ну? Сейчас станете звать на помощь или когда подойдете поближе к дому? Что же вы не кричите, что какой-то черный выродок хотел вас изнасиловать?

Оттуда, где стояла женщина, послышался быстрый шорох шагов и что-то ударило в грудь Ленни. Он поймал это на лету. Это была крепкая, толстая трость.

Держа ее в руках, он прислушивался к удаляющемуся шороху шагов.

Конвульсивная дрожь прошла по его телу. Ночь была свежая, но лоб у него стал мокрым от пота. Он достал платок из кармана и вытер пот.

Потом затоптал окурок, повернулся и медленно побрел вниз по склону, туда, где горел одинокий костер.

IV

— Наконец-то! — воскликнул проповедник. — Я уж хотел посылать кого-нибудь за тобой.

Мать Ленни уже спешила к ним. Взяв сына за руку, она повела его к гостям. По ту сторону костра, прямо на улице, был расставлен длинный стол, ломившийся от всякой снеди. Вокруг было множество народу — мужчины, женщины, девушки, молодые парни, крохотные, полуголые, пузатые ребятишки. Ленни встретили громкими приветствиями: все говорили, смеялись, пожимали ему руки, хлопали его по спине.

И все же, несмотря на их громкий говор и смех, Ленни мерещилась какая-то фальшь в этом шумном веселье. Что-то в нем было нарочитое, ненастоящее, от чего у Ленни стало тяжело на сердце.

Языки пламени взвивались над ревущим костром, с треском вылетали искры и гасли во тьме. И надо всем этим — над гомоном голосов, над шипением и треском и гулом огня, над мнимым насильственным весельем и возбужденными выкриками — нависло зловещее безмолвие ночи. Его ничто не могло нарушить. От шума и криков оно становилось только еще заметнее.

— Сюда, Ленни, — сказала мать и усадила его на конце стола.

На другом конце сел проповедник. А по обе стороны, двумя тесными рядами, уселись гости. Ленни через стол улыбнулся матери — она сидела напротив, рядом с проповедником. В свете от костра ее глаза сияли радостной и смиренной гордостью.

Проповедник встал и поднял руки. И тотчас вся маленькая цветная община Стиллевельд притихла. За столом воцарилась тишина, слившаяся с безмолвием ночи. Все глаза обратились к старику.

Он заговорил своим низким, звучным голосом. С глубоким смирением он рассказал о том, как он молился и как господь внял его молитвам. Сейчас цветным живется плохо, потому что они не умеют ни читать, ни писать. Но когда они научатся, у них станет совсем другая жизнь. И вот Ленни, умудренный знанием, пришел к ним, чтобы научить их читать и писать и сделать так, чтобы им жилось лучше. И он, проповедник, первый запишется к нему в ученики, потому что не одни только дети могут учиться, а и старики тоже. И все они должны смиренно возблагодарить господа бога за то, что он даровал им свет и по неизреченной милости своей повелел, чтобы отныне изменилась судьба цветных в Стиллевельде.

Раньше он, проповедник, часто завидовал кафрам из соседнего крааля, что у них есть школа и учитель, молодой Мако, но теперь уж все пойдет по-другому. Теперь они покажут кафрам!

— Будем же пить, и есть, и петь, и плясать, и веселиться, ибо для нас настал новый день…

Старухи принесли еду и поставили на стол — и проповедник благословил ее, и все стали есть.

Леини думал о том, какая огромная ответственность лежит на нем. Эти люди верят, что, научив их читать и писать, он всю их судьбу повернет в другое русло. А он сильно сомневался, чтобы от этого многое изменилось… Но что же может изменить их судьбу? Демонстрацию тут не устроишь. Их всего горсточка. Что еще он может сделать для них, кроме того, что научит их читать и писать?