Помоги проекту - поделись книгой:
Прежде чем кто-нибудь успел ему ответить, вошел Исаак с кофе. Лицо его просияло, когда он увидел, что отец вышел к гостям. Глаза старого еврея встретились с глазами сына, помедлили секунду, как бы в молчаливом общении, — и недавняя ссора была забыта. Между отцом и сыном снова водворились мир и согласие и привычное взаимное понимание.
— Ну-с, — сказал Исаак, ставя на стол кофе и булочки.
— Нравится вам тут? — спросил старик, глядя на Ленни.
Ленни смущенно усмехнулся.
— Можете не говорить. Я и так вижу.
— Да нет, мне нравится. Иногда.
— Когда вы занимаетесь в школе, — сказал Исаак.
— Да. Когда занимаюсь в школе.
После этого все умолкли и в молчании стали пить кофе. И сквозь это молчание Ленни вдруг ощутил ту глубокую, ненарушимую тишину, которая окутывала все вокруг. Даже мелкие твари, населявшие вельд, казалось, притихли и не подавали голоса, чтобы не нарушать эту тишину. Нигде ни звука. Немая тишина смерти. В этой тишине легко было себе представить землю как мертвый шар, на котором навсегда умолкли все звуки и угасла всякая жизнь. Холодок пополз по спине Ленни, ибо этот образ мертвой земли вызвал в уме еще и другие, непостижимые и пугающие образы и представления: мировое пространство, вечная тьма, океанские глубины, жалкий, одинокий человек среди бездушной вселенной. Он напряг слух — и тишина стала еще бездонней. Казалось, даже собственное его сердце перестало биться.
И вдруг тишину разорвал резкий, скребущий звук — кто-то чиркнул спичкой. Ленни вздернул голову и увидел, что Мако раскуривает трубку. Потом он увидел глаза Исаака, пристально следившие за ним. Эти глаза как будто хотели вспороть ему кожу и заглянуть внутрь. Странный человек этот Исаак.
Мако посасывал трубку и глядел в открытое окно. Тишина нарушилась. С Большой улицы снова донесся унылый вой собаки. Куда это Мако смотрит, что он там видит за окном? Там ведь только темнота.
— Что-то меня ко сну клонит, — устало сказал старик. — Я вас покину, молодые люди. Мне пора на боковую. Спокойной ночи.
Он вышел, тяжело ступая, и затворил за собой дверь.
Исаак улыбнулся и тихонько покачал головой. Мако посмотрел на него, и ответная улыбка тронула его губы.
Глядя в упор на Мако и тщательно выбирая слова, Ленни проговорил:
— Вы сказали, что цветные живут между двух огней и стараются выйти из этого положения, приближаясь к белым. Так?
— Да.
— У меня создалось впечатление, что вы их за это осуждаете. Почему?
Мако пососал трубку, размышляя. Потом сказал:
— То, что цветные стремятся приблизиться к белым, само по себе не хорошо и не плохо. Это безразлично. И не это вызывает у меня возражения. Плохо то, что в этом проявляется отсутствие у них внутренней свободы. Если бы черные и белые были в равном положении, если бы не существовало расовой дискриминации, если бы африканцы заседали в парламенте и пользовались теми же правами, что и белые, а цветные все-таки стремились бы к белым, я бы не стал возражать. Но сейчас они тянутся к белым потому, что у белых власть. Они тем самым признают превосходство белых и выход ищут в том, чтобы самим стать белыми. Это рабство духа, которое еще хуже, чем рабство телесное. Все равно как мы, африканцы, стараемся распрямить себе волосы потому, что у белых волосы прямые. Вот это-то и вызывает у меня возражения — это отсутствие внутренней свободы, это приятие рабства и стремление не бороться с ним, а убежать от него. Вы понимаете? То же самое и со смешанными браками. Если это компенсация за то, что ты не белый, я буду всеми силами против этого бороться. Если же это просто взаимное влечение мужчины и женщины, которые сумели стать вне и выше расовых предрассудков, это их личное дело. Но я заболтался, а уже поздно. Мне пора идти… — Он посмотрел на Исаака, и губы его сложились в насмешливую улыбку.
— Вот сколько вопросов мы затронули, — сказал Исаак. — Что вы на все это скажете, а, Сварц?
Ленни засмеялся и покачал головой.
— Мне надо еще подумать. Все это так ново для меня. Кое-что я и раньше слышал от своего старого профессора, но многое слышу впервые. А сказать я могу только то, что Мако — это настоящий кладезь премудрости.
Вдруг Исаак вскочил и взволнованно забегал по комнате, кивая головой и что-то бормоча себе под нос.
— Погодите, — сказал он, — минуточку, — и прислонился к двери. Он стоял, закрыв глаза, барабаня пальцами левой руки по дверному косяку. Потом открыл глаза и засмеялся в лицо Мако. В его смехе звучало торжество.
— Ну? — спросил Мако.
— Вот вам и ну! — воскликнул Исаак.
Он отделился от двери, вразвалочку подошел к Мако и остановился против него. Ленни с любопытством следил за ними. Что еще будет?
— Я давно заметил, — сказал Исаак, — что, если не мешать человеку говорить, он непременно договорится до противоречия самому себе. Так всегда выходит. Так вышло и сейчас.
В глазах Мако заблистал иронический свет.
— Да ну? — сказал он с той насмешкой, которую Ленни однажды уже слышал в его голосе, — во время разговора с проповедником.
— Да-с, — победоносно заявил Исаак. Однако уверенности в нем было все же меньше, чем в невозмутимом Мако. — Сначала вы распространялись насчет обычаев и традиций и национальности, и мы с вами согласились. А теперь, одобряя смешанные браки, вы сбрасываете национальность со счетов. Не очень-то последовательно, особенно для человека с таким ясным мышлением. А?
Мако засмеялся.
— Национальность — это реальный факт, соглашайтесь со мной или не соглашайтесь. Некоторые люди считают — и я с ними согласен, — что мир лишь тогда станет свободным и счастливым, когда отдельные нации перестанут воевать между собой и ни одна не будет угнетать другие. Смешанный брак между людьми разных национальностей — будь то между белыми и черными, или красными, или розовыми — предваряет ту наивысшую форму взаимоотношений между национальностями, при которой человек станет по-настоящему свободным. Вот моя мысль. Где же вы видите противоречие?
Ленни оперся о подоконник и высунулся в окно. Что-то происходило в его душе, что-то радостное и новое. Мако раскрыл перед ним какие-то широкие горизонты, показал ему новую, прекрасную действительность. Этот спокойный, чуть глуховатый, богатый оттенками голос. Да ведь это же самое говорил ему и Шимд, только тогда он не понял как следует. Почему же теперь вдруг стало так понятно? Строки какого-то стихотворения зазвучали у него в ушах. Чье это, он забыл. Но стихи врезались ему в память. Среди смуты, наполнявшей его сознание, они выделялись, словно написанные огнем. Только эти четыре строчки да голос Мако, который он все еще продолжал слышать, хотя Мако давно умолк. Голос говорил:
— Великолепно, — сказал Исаак, глядя на Ленни. — Кто это написал?
Ленни покачал головой. Он прочел стихи вслух, сам того не заметив. Он сконфуженно улыбнулся.
— Кто это написал? — повторил Исаак.
— Не могу вспомнить. Я и не заметил, что говорю вслух.
— Это та же мысль, которую нам излагал Мако. Если вспомните, чье это, пожалуйста, скажите, я бы хотел прочитать все стихотворение. Никогда не думал, что поэзия может так хорошо выражать политические идеи. Я не большой любитель поэзии.
Мако встал и потянулся. Он тоже подошел к окну и выглянул. На небе вдруг откуда-то появилась луна. Она была огромная, и ночь уже не казалась такой темной. Пологие склоны были залиты лунным светом.
— Написал это англичанин Шелли, — сказал Мако. — Он любил свободу и боролся за нее. Живи он сейчас, он боролся бы за свободу африканских народов.
Его спокойный голос звучал словно издали — как будто и мысли его были где-то далеко.
Исаак уже открыл было рот, чтобы заговорить, повернувшись к Ленни, но тут же раздумал и молча стал рассматривать своего нового друга.
Ленни смотрел в спину Мако. Его лицо и глаза на миг утратили привычную непроницаемость — с него словно спала маска. На темных щеках проступил румянец, глаза блестели любопытством и оживлением. Губы шевелились, казалось, с них сейчас посыплются вопросы.
«Пробрало тебя, голубчик», — подумал Исаак. Потом он усмехнулся и покачал головой.
— Меня тоже пробрало, — пробормотал он.
Никто его не услышал.
— Это прекрасно, — сказал Мако.
Исаак посмотрел на его спину.
— Прекрасно?
— Да.
— Ах, вы имеете в виду пейзаж.
— Да, и это тоже. Но не только это. Еще и другое.
Исаак рассмеялся.
— Только что я хотел назвать вас рационалистом, потому что на все у вас есть резоны и основания и объяснения, а теперь уже не могу так вас назвать.
Мако обернулся и посмотрел на Исаака, потом перевел взгляд на Ленни, который уже сидел, совсем спокойный, и курил папиросу.
— Какая польза в ярлыках?.. Я мечтаю о таком дне, Финкельберг, когда не будет никаких ярлыков. Я мечтаю о красоте. Я люблю все, что красиво и свободно, я люблю свободных людей. Я хочу проникнуть глубже, чем название, и там найти доброе и прекрасное. Когда-нибудь все люди этого захотят. Они и сейчас хотят, но сами об этом не знают. Я люблю свой народ, но я знаю, что он вовсе не самый лучший из всех народов. Я хочу любить и другие народы, но как я могу любить тех, кто угнетает мой народ?.. Я должен бороться с ними. Но когда мы станем свободны, тогда я научусь любить их… А теперь мне пора идти.
«Интересно, — думал Исаак, — есть ли и в других деревнях такие же, как Мако? Много ли таких в Африке? Быть может, уже многие африканцы начинают так же, как он, нащупывать свою дорогу; уже начинают находить слова для выражения своих чувств; и так же, как вот этот Мако, без злобы, но с твердостью уже заговаривают о борьбе? Насколько все показательно для Африки?»
— Я пойду с вами, — сказал Ленни.
— Очень рад, что вы у нас побывали, — сказал Исаак. — Как-нибудь опять соберемся.
Мако и Ленни вышли в теплый, пронизанный лунным светом полумрак и зашагали вниз по склону, по направлению к Стиллевельду.
Исаак смотрел им вслед, пока они не исчезли из виду.
«Интересно, — сказал он про себя. — Очень интересно».
Потом он запер дверь, прошел к себе в комнату и, усевшись за стол, стал описывать этот вечер в своем дневнике.
— Так как же? — спросил Мако. — Какое у вас впечатление от здешней жизни?
— Уж очень бедно живут, — сказал Ленни.
— Тут все бедно живут, даже кое-кто из белых.
— Дело не просто в бедности.
— A-а. Вы имеете в виду их психологию?
— Сам не знаю… Посмотрите, какой у них у всех вид.
— Да, нам немного легче, — сказал Мако. — Земля наша собственная. И ее больше, чем у вас. И воды у нас больше. Мы не так зависим от белых фермеров. Но и мы очень бедны.
— Вы видали, какая у них кожа?
Мако усмехнулся в темноте.
— Да. Видел. Это от воды. Вода плохая. Да и еда не лучше. А денег зарабатывают гроши.
— Если бы знать, как им помочь!.. Я бы все сделал, что в моих силах.
Они прошли по затихшей Большой улице, поднялись на холм и остановились. Позади, в котловине, ютился Стиллевельд; впереди, в более просторной и более плодородной долине, лежал крааль Мако.
Ленни взглянул на Мако и протянул ему руку.
— Спокойной ночи. Я очень рад, что познакомился с вами.
— Мы еще встретимся, — сказал Мако. — Выдастся у вас свободный вечер — приходите ко мне. Когда хотите. Я вам дам что-нибудь почитать, у меня есть книги. Доброй ночи.
Мако ушел, но Ленни еще долго стоял, глядя вниз, в долину. Он устал, но идти домой не хотелось, его одолевало какое-то беспокойство. Выбрав гладкий, круглый камень, он присел на него. Кругом было тихо. Ему и хотелось тишины. Но в душе ворочалась глухая тоска, усиливаясь с каждой минутой. Наконец она стала невыносимой. Одиночество давило ему сердце. Он запретил себе поддаваться этому чувству, но от этого стало только хуже. Ему нужно было, чтобы рядом был кто-нибудь, с кем можно поговорить и посмеяться…
Он подумал о Селии. Вот если бы она сейчас была с ним! Послушать бы ее смех и веселую болтовню. Надо написать ей письмо, может быть, это принесет ему облегчение. Сегодняшний вечер у Финкельберга пробудил в нем память о веселых вечерах в Кейптауне с ребятами…
Селия. Селия… Хорошо бы сейчас быть с ней… Он закрыл глаза и постарался представить ее себе в любимой позе. Селия. Селия. Селия любит его. Она хорошая девушка. А какая красавица. И настоящий друг. Они все делали вместе. Селия…
Откуда-то из темноты донесся легкий шорох. Он быстро повернул голову и насторожился. Вдруг это Сари Вильер?.. Он долго сидел, вглядываясь в темноту, напрягая слух, но все было безмолвно.
— Дурак! — сердито пробормотал он.
Он закурил папиросу и с раздражением отшвырнул обгорелую спичку. Бессильный гнев поднялся в нем, потом угас. Какое право он имеет сердиться? Какие у него основания ожидать, что она придет? Он поднялся и решительно зашагал по направлению к Стиллевельду.
III
Косой луч утреннего солнца скользнул в окошко и упал на лицо спящей Мейбл. Во сне она казалась очень юной, совсем девочкой. Дерзкое, задорное, самодовольное выражение исчезло. Одна рука была беспомощно подсунута под щеку. Полные губы полуоткрыты. Во сне к Мейбл возвращалось детство.
Старуха склонилась над постелью, собираясь растолкать дочь, но зрелище этой детской безмятежности остановило ее руку; взгляд ее потеплел, и ласковые морщинки обозначились по сторонам рта.
— Маленькая ты моя, — прошептала она, глазами лаская дочь.
Мейбл застонала и перевернулась на спину. Старуха сразу нахмурилась. Взгляд снова стал суровым и укоризненным. Она бесцеремонно тряхнула девушку.
— Мейбл! Мейбл! Вставай! На работу опоздаешь! Вставай!
Мейбл протестующе замычала и глубже зарылась в одеяла, пряча голову под подушкой.
Мать стала трясти ее сильнее.
— Вставай!
Целая рулада сонных жалобных звуков в ответ.
Старуха зашла с другого конца кровати и принялась стаскивать одеяла. Сердито бранясь, она стащила одно, потом другое, пока наконец Мейбл не осталась только в ветхой, поношенной юбчонке, едва прикрывавшей крепкое, молодое, коричневое тело.
Отчаянно цепляясь за последние, ускользающие остатки сна, Мейбл перевернулась на бок и подтянула колени к подбородку.
Поделиться книгой: