Старый дом (сборник)

Спать легли, не зажигая огня. В темноте Зоя долго шептала и вздыхала:

— Ох, господи, не оставь нас, убереги от злого глаза… Живем хорошо, а людям — зависть. Убереги от злодеев, господи, не оставь своими милостями. Вразуми сына…

Давно уже стемнело. Олексан все не возвращался. Во дворе Лусьтро скулил и повизгивал, точно жаловался на что-то.

Макар заворочался — видно, неудобно лёг, закололо сердце. Повернулся спиной к жене. Не в силах заснуть, долго лежал с открытыми глазами, переживая обиду, мучительно думал. Понял вдруг: сердце болит из-за Олексана. Нет, он теперь уже не дите, совсем не по дурости говорил эти слова. У него свое на уме. Подрос, а родителям — непонятный, чужой вроде… Что у него на уме?

Впервые подумал: кому же останется хозяйство, которое они с Зоей собирали по щепке, по крохам? Олексан, видно, хозяином не будет, в дом не принесет.

И, словно вторя тяжелым думам хозяина, во дворе скова жалобно завыл Лусьтро. "Если его не спросить, сам никогда первым не заговорит, все молчит. Будто в чужом доме живет… Ведь в хозяйстве все есть, многим на зависть живем, а Олексану будто все равно. Молчит, отворачивается. Ведь ему останется все хозяйство, жить здесь придется!"

Глава IX

Ледоход кончился, и Акашур угомонился, вошел в берега. На берегу остались следы большой воды: грязный ил, сучья, отливающие синевой куски льда. Эти льдины долго еще лежали на берегу, и из-под них со звоном бежали тоненькие веселые ручейки.

Тишину на полях спугнули люди. На склонах, где невозможно взять тракторами, пахали на лошадях. Крики и песни эхом отдавались в соседней ольховой роще.

В лучах солнца ослепительно сверкают отвалы плугов: они так отполированы землей, что можно смотреться в них как в зеркало. Лемеха с мягким шуршанием разрезают землю, будто острым ножом режут свежий, пахучий хлеб.

В акагуртской тракторной бригаде первым выехал в поле Андрей Мошков. Его дизель, сердито урча, уверенно прокладывал себе дорогу по еще не просохшему полю. Тяжелый пятикорпусный плуг выворачивал влажные пласты земли, и они быстро высыхали на солнце. За плугом скакали грачи, суетливо летали скворцы, внимательно осматривали вывороченную землю и быстро выхватывали зазевавшихся червячков. Бригадир Ушаков в черном прорезиненном плаще шел за плугом и тоже чем-то напоминал большого степенного грача.

Вслед за трактором Андрея в поле выехало все хозяйство бригады: зеленая заправочная тележка-двуколка, бочки с керосином, ящики, бидоны, запчасти… Всем этим теперь ведала Параска: правление колхоза на весь сезон закрепило ее за бригадой. У нее теперь своя телега и лошадь, и Параска очень этим гордится. Женщины посмеиваются над ней:

— Осто, Параска, тебя теперь не узнать!

— Да, она, видно, и сама стала трактористкой?

Но Параска себя в обиду не даст — в ответ весело машет рукой:

— Не ходить же всю жизнь с граблями да серпом! Может, и бригадиром стану!

Попробуй поговори с Параской! Бойкая женщина, как говорится, не дай бог попасться ей на язычок. И не только языком умеет болтать — на работу горяча, бегает как пери[6]. Женщины удивляются, глядя на нее.

— У тебя, Параска, много детей, как ты управляешься?

А Параска смеется:

— Двое плачут, двое смеются, а сама пляшу!

Конечно, ей трудно одной, но люди еще никогда не видели, чтобы Параска грустила или жаловалась. На это у нее времени нет. В бригаде она сразу же со всеми подружилась, стала хозяйски покрикивать, поторапливать. Бригадир Ушаков, всегда очень спокойный, рассудительный человек, узнав, что к бригаде прикреплена Параска, вздохнул:

— Ну, ребята, нынче простоя из-за воды или горючего не будет. Все будет на месте. Но зато и покоя не ждите. Параска — она мертвого заставит бегать!..

Дело в том, что Ушаков еще в прошлом году столкнулся с Параской. Трактористы не раз намекали бригадиру, что неплохо бы отведать лапши с курятиной. Ушаков, решив доставить своим "ребятам" удовольствие, и впрямь отправился в контору и выписал требование на трех куриц. Взял мешок и пошел на птицеферму. Навстречу ему вышла Параска.

— Курятинки захотелось отведать? Как же не захотеть, коли трактор второй день посреди поля стоит! Всего-то три курицы! Что так мало? Может, десяток возьмете?

Бригадир, человек миролюбивый, не чувствуя подвоха, скромно ответил, что пока хватит трех, а там видно будет… Тогда Параска махнула широким подолом перед самым носом бригадира и ядовито проговорила:

— Уйди с глаз! Не видать вам и гузки куриной! Сначала поработайте хорошенько, а потом и курятинку ешьте, бесстыжие!

Об этом случае каким-то образом узнали в МТС, и бригадиру стало просто грустно жить на земле — каждый встречный спрашивал: "Ну как, Ушаков, лапша с курицей?"

Вот почему Ушаков сразу предупредил своих трактористов, что с Параской надо быть настороже.

В бригаде, кроме новичков, было несколько старых трактористов. Олексану пришлось работать на одном тракторе с Очеем — очень молчаливым, замкнутым парнем, который мог заснуть в самые неподходящие минуты и в любом положении. Но больше всех повезло Сабиту: его напарником была девушка. Хотя Дарье следовало бы родиться мальчишкой! С детских лет она ходила и штанах, играла с ребятами, дразнила девчонок, которым от нее часто доставалось. И ко всему тому Дарья научилась играть на гармошке. Старухи, завидя ее, отплевывались: "Тьфу, бесстыжая! Разве девушке пристало в штанах ходить? Срамница!" Дарья не оставалась в долгу: "Куклы с кладбища, вот вы кто!" Дома старая ее мать берегла свадебный сундук; глядя на причуды дочери, все надеялась: авось когда-нибудь образумится, и сундук пригодится… В трактористки Дарья пошла по своей охоте: мужская работа! Правда, думала сесть на дизель, но пришлось примириться с "козликом".

Сабита она встретила неприветливо:

— A-а, курсант! Ох, уж эти мне "молодые механизаторы"!.. Предупреждаю: на "Универсале" старший тракторист — я! После первой же аварии выгоню. Понятно?

Сабит жаловался Андрею:

— Я попал к черноглазому шайтану. Съест она меня, валла!

Андрей засмеялся, подмигнул другу.

— Ничего, поладите. Ты только ничего против не говори, и все будет в полном порядке. Такие "шайтаны" не любят, чтоб их против шерсти гладили.

Был в бригаде еще один "старик" — учетчик, рыжий Коля. За свои двадцать пять лет, гоняясь за счастьем, успел он сменить бесчисленное количество должностей и наконец попал в пятую бригаду. Погоня за счастьем обошлась ему недешево: когда работал на какой-то станции по выгрузке, конец стальной проволоки выклюнул ему глаз. Но оставшийся единственный глаз был у Коли зоркий, и часто парень видел такое, чего многие не видят и двумя. Рыжая копна его волос до поздней осени не знала кепки, — уже падает снег, а Коля все еще ходит без шапки, пылая жарким огнем волос…

Андрей Мошков уже два дня работал, когда в поле выехали другие тракторы. Олексан на своем "СХТЗ" сначала не смог пахать: задние колеса глубоко оседали в мягкой почве, буксовали. Ушаков посоветовал вбить в каждую шпору дубовые клинья-уширители.

— А где их найти, клинья? — озадаченно спросил Олексан.

— Где? Вот штука! Ты знай, Кабышев: у нас в бригаде никогда не спрашивают "где и как?" Не маленькие. Ладно, для первого случая скажу, где их найти: твой отец — плотник, так вот у него не то, что дубовая чурка, но и чугунная, должно быть, имеется. Попроси, и дело с концом! Своему-то сыну не пожалеет.

Если послушать бригадира, все это очень просто. Но уж кто-кто, а Олексан знал, как неохотно расстается Макар со всякой вещью, которая попала к нему во двор. Из-за одной щепки ворчит, а тут — целый чурбан!

Однако другого выхода не было, и Олексан бегом помчался домой. Но дома как назло никого не оказалось. Олексан в раздумье ходил по двору, и тут на глаза ему попалась толстая дубовая чурка. Она давно уже Стояла под навесом — Макар ее как-то прикатил с конного двора. На чурке Макар тесал, пилил, строгал — пригодилась в хозяйстве.

И вот эту самую чурку, расколов надвое, притащил Олексан к трактору. Ушаков одобрительно кивнул:

— Ну вот, а спрашивал: "где да как?" Видишь, нашел! Кто ищет, тот всегда найдет, ты это, парень, учти.

С уширителямн дело пошло на лад. Олексан за день вспахал свои первые два-три гектара. Вечером, сдав смену Очею, он с легким сердцем возвращался домой. Что ни говори, сам вспахал. Значит, он может работать! Это настоящая работа! Теперь его не попрекнут, что живет на готовом — сам сможет помогать родителям: трактористы получают неплохо, и хлебом и деньгами…

Не успел он войти в комнату, как мать, словно облила холодной водой, закричала со слезами в голосе:

— Олексан, что наделал? Э-эх, дурак, дурак! Мы с отцом дни-ночи работаем, отдыху не видим…

Олексан, ничего не понимая, смотрел на мать. С трудом вспомнил: из-за этой чурки!

А Зоя не унималась:

— Хоть бы нас пожалел! Долго еще работать сможем? А этот — помочь не успел, а из дому уже тянет…

Хорошего настроения у Олексана как не бывало. Хотел, чтобы лучше было, а получилось… Одному сделаешь хорошо, другой обидится. И впрямь, со всеми добрым не будешь.

Прошло несколько дней, а отец ни словом не упомянул о чурке. Олексан уже стал жалеть, что так плохо думал об отце. Может, он такой же, как и все? Если заботится о своем хозяйстве, разве это плохо? Ведь каждому, наверно, хочется, чтоб жизнь у него была красивой и богатой.

Но неожиданно между ними снова легла тень.

Уже около недели работали в поле — с утра до вечера. Сам председатель Григорий Иванович Нянькин запрягал в плохонький тарантас своего жеребца и объезжал поля. Ребята смеялись ему вслед:

— И где это он откопал этот тарантас? Вот это председатель!

Видно, Григорий Иванович решил показать пример бережливости: есть в колхозе новый, хороший тарантас, а он вот ездит на стареньком, довоенном… Обнаружил на дороге рассыпанную пшеницу — целый день расспрашивал, выяснял, кто возил семена по этой дороге. По привычке пустился в длинные сложные расчеты: "Семена подвозят на пяти подводах. Если за день сделать три рейса да каждый раз просыпать по пятьдесят граммов…" Цифра получалась внушительная, и председатель забеспокоился: "Надо собрать правление, обсудить. Беречь надо, беречь, каждое зернышко на счету держать".

В эту самую минуту в контору зашел Кабышев Макар.

— A-а, Макар Петрович! Очень хорошо, что пришел. Садись, есть нерешенный вопрос.

И, щелкая на счетах, начал рассказывать о просыпанных семенах, о возможных потерях.

— Чувствуешь, Макар Петрович, куда это может нас завести? Всех нас, да, да! Для колхоза это — не пустяк. Этак мы никогда не поднимемся, да и в районе… не похвалят. Необходимо принять меры. Думаю срочно собрать правление. А?

Макар слушал председателя, время от времени кивал головой, но не прерывал: Григорий Иванович не любил, когда его прерывали. А про себя думал: "Эх, Григорий Иваныч! Правду сказали про тебя — "погремушка". Видишь малую блоху, за ней гоняешься, а большого дела не замечаешь. Зрения недостает, видно".

— Григорий Иваныч, такое дело: на ферме зеленую подкормку бросают на пол, коровы топчут. Хорошо бы кормушки сделать. Работы там немного. Без последствиев корма пропадают… Насчет кормушек и агроном говорила.

Григорий Иванович принял глубокомысленный вид. С минуту посидел молча, постукивая пальцами по столу. Потом решительно поднял голову:

— Подкормка, говоришь? Не до нее теперь. Сеять надо, сеять! Отстаем по сводке. В районе накачают за это. А кого накачают? Меня! А кормушки пока подождут. Эта девчонка суется, куда ей не следует. Вот так вот!

Макар не стал настаивать. Собственно говоря, кормушки эти ему не нужны — это только предлог, чтобы начать разговор о своем. Он сказал, а уж дальше пусть сами решают. Пока не прикажут, сам напрашиваться не станет. Правда, работы там немного, с двумя помощниками можно за день управиться.

Только, раз не просят, не заставляют, нечего соваться. Дома бы, конечно, он такого не стерпел, а тут не его дело…

Посидев еще немного, Кабышев начал издалека о своем деле:

— Земля нынче быстро поспела, Григорий Иваныч. Снег растаял, будто в горячем чае сахар.

— Почва просыхает, это верно, — отозвался председатель. — Весна в этом году… такая, вот именно, снег сошел, будто сахар в чаю.

— Земля-то как сохнет! В огороде, например, с комков уже пыль летит…

— Полетит, а как же! Да-а…

— Если огород сейчас не вспахать, все равно что кирпич на печке — затвердеет земля. Тогда картошку или тех же овощей не жди.

— Конечно, какие там овощи!

Макар начал мять в руках шапку.

— Вот я, Григорий Иваныч, хотел спросить: надо ведь колхозникам огороды пахать?

— Конечно, надо. Да, да, надо помочь колхозникам посадить картошку на личных участках.

Этого-то и ждал Макар.

— Так я бы завтра и начал! Хотел лошадку попросить.

Григорий Иванович искоса взглянул на Кабышева:

— Хм… Макар Петрович, не совсем хорошо получается. Ты — член правления. Пока никому лошадей не давали. Успел бы и после…

— Огородец у меня на взгорке, раньше всех просыхает. Если сегодня-завтра не вспахать, кирпичи будут, не огород…

Григорий Иванович снова покосился на Макара: "Тихий вроде, а хитер, ох как хитер!" Но все-таки выписал Кабышеву распоряжение насчет лошади.

На другой день Макар начал пахать свой огород. Зоя тоже, взяв вилы, вышла, стала разбрасывать навозные кучи. Весь навоз из своего хлева каждый год они вывозят себе в огород. Ни один ошметок не пропадет.

Макару дали хорошую лошадь: за час вспахал почти весь огород. Он легко шагает за плугом, крепко вцепившись в поручни, сильно сгорбившись, ступая короткими шажками. Привычным глазом успевает смотреть и за лошадью, и за плугом, и себе под ноги. Хорошо унавоженная земля с мягким шуршаньем отваливается из-под лемеха. Грачи и скворцы толкаются под самыми ногами пахаря, торопливо обгоняя друг друга, собирают червей. Откуда-то прилетела стая воробьев, посидели-поболтали на крыше сарая и, разом снявшись, полетели в сторону конного двора: там есть чем поживиться.

Огород Кабышевых вплотную подходит к участку — Марьи. Чтобы не ссориться, они каждый год оставляли полоску невспаханной земли. Из года в год эту межу не трогали ни Кабышевы, ни Марья.

Кончив пахать, Макар последний раз проехал с плугом вдоль всего огорода, возле самой межи. И в последнюю минуту не удержался — отхватил от межи длинную полоску в пол-лемеха. А затем еще… Зоя видела, что Макар уже забрался на соседский участок, однако ничего не сказала. Подумала: ничего, Марья одна, без семьи, куда ей одной столько земли… Зато свой огород на полшага стал шире. Ежели год выдастся урожайный, с этой полоски самое малое — пудов пять картошки можно выкопать.

Макар начал распрягать лошадь. И в это время Марье зачем-то понадобилось выйти в огород. Не сняла даже холщовый передник — видно, только что пришла с работы. Взглянув на вспаханный огород соседа, всплеснула руками:

— Осто-о, Макар, ты уж и межу себе отхватил! В мой огород залез!

Макар не успел ответить, как Зоя, покраснев от досады, огрызнулась:

— Бесстыжее твое лицо, Марьек! Нужна нам эта межа! Макар до нее и не доехал, а ты… Вовек ничего чужого не брали, а тут нате!..

Марья на минуту даже растерялась. Ведь врут, в глаза врут, да еще и отпираются! Ладно, она от одной-двух борозд не обеднеет. Только уж слишком стали нахальными эти Кабышевы, воруют да еще тебя же попрекают.

— Кусок изо рта торчит, да еще хотите откусить! Глаза у вас ненасытные, знаем! — зло ответила она.

— Тьфу, Марьек, чтоб у тебя на языке чирей выскочил! Зря наговариваешь на людей.

Ссора разгоралась, дальше — больше. У Марьи накопилась обида на соседей. Давно бы высказала им все, да случая не было.

Макар стоял, прячась за лошадью. Теперь ему стало неловко: черт дернул распахать эту межу! Марья остра на язык, разнесет по всей деревне… Он был бы рад незаметно уйти с огорода.

В этот момент появился Олексан. Возвращаясь домой обедать, он еще на улице услышал крики, но, прислушиваясь к голосам, так и не мог ничего разобрать. А когда понял, густо покраснел от стыда, как тогда в Акташе на базаре. Взглянул на отца: нагнувшись к плугу. Макар торопливо отстегивал постромки. Руки его дрожали, не слушались…

Марья махнула на всех троих рукой, сплюнула:

— Вам всегда не хватает! Весь мой огород себе берите, берите, намажьте на хлеб и жрите! Только не подавитесь!.. Все вы одного корня — и мать с отцом, и сынок туда же!

Марья ушла, а Зоя все ругала соседку: "Бесстыжая, что выдумала…" Макар не вытерпел, сердито прикрикнул на жену:

— Хватит тебе лаяться! — И в сердцах пнул под брюхо лошадь: — Айда, проклятая!