Поцелуй смерти

Стоило мне это подумать, как энергия девушки затрепетала. Парапсихические способности – они как магия. Не веришь – ни хрена не выйдет.

Отбросив сомнения, я продолжала держать огонек – помогать девушке его держать.

Второй вампир приподнялся на локтях, попытался отползти – и ахнул, свалился обратно на кирпичи, скривившись от боли. Вдруг ему стало намного хуже.

– Черт! – сказала я. – Пуля застряла в теле, сейчас он ее сместил.

Пламя юной вампирши заволновалось вместе с моими эмоциями, как свеча на сильном ветру, почти погасло, а теперь еще и его огонек стало задувать «ветром».

– Санитар! – заорала я.

К нам рванул один с саквояжем, оставив своего напарника налаживать капельницу другому пострадавшему. Секунды, несколько секунд, минут – и приедут еще медики.

Я схватила мальчишку за холодную руку, втолкнула в него силу.

– Нет! – заорал он. – Нет, не буду я среди твоих рабов!

Я так изумилась, что отпустила его.

Он рухнул обратно на булыжники, откашливая кровь цвета черного сиропа. Медик замялся в нерешительности между этими двумя.

– Девочка. Она уходит быстрее.

Медик поверил мне на слово, склонился над ней и начал работать, подозвав одного из патрульных помогать. Я осталась с вампиром, мальчишкой. Ему было не больше семнадцати, когда он умер в первый раз.

– Давай помогу.

– Нет!

Он закашлялся сильнее, и видно было, что это больно.

Я вложила в него еще энергии, и он заорал:

– НЕТ!

Мне не удавалось сосредоточиться на них обоих, потому что мешали эмоции. Я старалась поддержать пламя в девушке, пока ставили капельницу, и в вены ей пошла какая-то жидкость, которая должна была помочь больше, чем моя сила. Я поднесла запястье к лицу мальчика.

– Пей тогда, раз энергию брать не хочешь.

– Тогда я буду привязан к Жан-Клоду.

Полиция не очень разбирается, насколько глубоко я привязана к Жан-Клоду отношением «человек – слуга», поэтому я очень осторожно выбрала следующие слова:

– Лучше умереть?

– Да.

Он снова закашлялся и завертелся от боли. Смит пытался его удержать.

– Что так?

Он попытался заговорить, но изо рта сочилась кровь, он еле слышно прохрипел:

– Свобода… Мы не хотим принадлежать мастеру. Мы хотим быть свободными и не принадлежать другому совету. Они ушли – и не надо их возвращать.

Искра девочки щелкнула, вставая на место – плазма поддержала в ней «жизнь». Я послала всю свою энергию в мальчишку. На этот раз пламя его полыхнуло так, что я едва не закрыла глаза, защищаясь от яркости, которая была только у меня в голове.

– Нет. – Он перевернулся на бок, кровь изо рта потекла сильнее. – Я отказываюсь от медицинской или метафизической помощи. Отказываюсь.

Медик сказал:

– Не знаю, что вы там делаете с ним метафизически, но вы должны перестать. Он отказался от помощи, и по закону ее следует прекратить.

– Он умрет, – сказала я.

– Я уже давно мертвец, я вампир.

– Ты не мертвец, а нежить, – возразила я. – Это не то же самое.

– Я умираю за дело, – сказал он почти до боли низким басом. Изо рта выкатился сгусток черной крови.

– Какое дело? – спросила я.

– За свободу.

Это были его последние слова. Глаза остекленели, тело дернулось в последней судороге, пламя вспыхнуло и погасло, будто чье-то мощное дыхание задуло его.

Я схватила его за руку – слишком поздно, чтобы спасти, но оказалось не поздно почувствовать, как он уходит. Это не то ощущение, как бывало, когда умирал у меня на руках человек. Из умирающего вампира исходит нечто иное. Различие душ? Вампиры – создания зла? Их ждет погибель, как утверждает Церковь? Ничего этого я не знала. Я знала только то, что он был немногим старше своего физического тела, и он заставил нас его убить. И я не понимала, зачем.

Глава седьмая

Шло полицейское расследование, но эти вампиры предпочли умереть, только бы не оказаться под властью Жан-Клода. А если кто-то предпочитает умереть, но не войти в твою иерархию власти, то лишь маленький шаг отделяет его от желания убивать, чтобы эту иерархию разрушить. Обычно я информацией о расследовании со своими бойфрендами не делюсь, но… но если я сейчас промолчу и что-то случится с Жан-Клодом или с кем-то из других моих любовников или друзей, я никогда себе этого не прощу. И если выбирать, терять мне значок или кого-то из своих любимых, пусть заберут значок.

Это я так пытаюсь оправдать то, что хочу сделать? Да. И все равно сделаю ведь? Да.

Я подвинулась к краю двора, ушла в сторону от криминалистов, работающих на месте преступления, и десятков невесть откуда взявшихся еще копов, которые всегда слетаются к месту убийства. Нашла проулок между двумя домами, достаточно широкий, чтобы мог проехать фургон с пивом – в те дни, когда пивоварня служила своему прямому назначению. Но тут было темно и уединенно. Прислонившись плечом к холодным кирпичам, я обрела максимальное уединение, которое здесь можно было найти.

Мне не надо было брать телефон и звонить Жан-Клоду: достаточно было просто убрать щиты, которые я держала между нами. Как открыть дверь, которая у меня всегда на засове, потому что без этого мы вторгались в эмоции, мысли и даже физические ощущения друг друга. В самых отчетливых случаях начинали размываться границы, где кончается один из нас и начинается другой. Это чертовски сбивает с толку, и так же чертовски пугает, откровенно говоря. Не люблю слишком далеко влезать в разум, тело и сердце другой личности, и уж точно не хочу, чтобы Жан-Клод так же глубоко видел меня.

Но это не значит, что мне только и надо было отпереть эту «дверь» в голове и убрать щиты, мешающие мне слишком далеко провалиться в Жан-Клода, потому что, как выяснилось, недостаточно ставить блок одному из нас. Если щиты ставит кто-то один, то в самый неудобный момент непременно прорвется какой-нибудь отголосок: чаще всего сильные эмоции, ощущения, но не обязательно, могло быть что угодно.

Жан-Клод открылся мне, и я поняла, что он у себя в кабинете в «Запретном плоде». Я чувствовала пот у него на коже – он вытирал торс полотенцем. Он только что выступал – довольно редкое событие, потому что он – владелец и управляющий клуба. А в те вечера, когда он выступает, клуб трещит от людей, мужчин и женщин, желающих увидеть, как самый сексуальный вампир Сент-Луиса частично раздевается на сцене. Он никогда не раздевается так откровенно, как другие его танцоры. Стринги для моего главного бойфренда – это слишком банально, зато у него хватает штанов со шнуровкой и разрезами, которые скрывают никак не больше. Я теперь знаю, что почти всегда более доминирующие личности любят сохранять на себе одежду, а субмиссивные мирятся легче с наготой. Но дни, когда Жан-Клод был чьим-то субмиссивным маленьким кровососиком, уже давно миновали. Вне спальни ни он, ни я раздеваться не любим. По крайней мере, не первыми.

Он смотрел вниз, на контуры длинного, изящного, тонко-мускулистого тела, и мне было видно, что кожаные штаны на нем из тех, где очень открытая шнуровка идет от пояса до лодыжек, и впечатление такое, будто у штанов есть только фронт и тыл, а бока их пропали без вести. Там была идеальная белая кожа длинных ног, проглядывающая сквозь черное кружево ремешков.

Просто смотреть вдоль его тела, видеть то, что было видно, – от одного этого у меня снизу все свело, и пришлось сделать глубокий прерывистый вдох. Я даже оперлась рукой о прохладные кирпичи стены. Такое действие на меня Жан-Клод производит почти с той минуты, как я увидела его впервые.

– Ma petite, – сказал он в пустом кабинете, – я люблю, когда ты так на меня реагируешь.

Я прошептала, приблизив лицо к стене:

– Ты только что со сцены. Там на тебя все так реагировали.

– Это – вожделение незнакомых. Первая вспышка желания, когда все – возможности и фантазия. То, что ты так реагируешь после семи лет вместе, – это значит намного больше.

– Не могу себе представить, чтобы на тебя можно было реагировать иначе.

Он засмеялся – осязаемый, ласкающий звук, будто он растекался по мне, этот смех, залезал под одежду и трогал в самых шаловливых местах.

– Прекрати, – сказала я. – Я еще на работе.

– Обычно ты не обращаешься ко мне, пока не закончишь работу. Что случилось?

Наш роман длится достаточно долго, чтобы он понимал: на работе я – маршал, и ничья не подруга. У других мужчин бывают проблемы с таким разделением ролей, у него – нет. Жан-Клод отлично понимает, как можно делить на отсеки свою жизнь, эмоции, друзей и любимых. Вампиры, успешно выживающие сотни лет, отлично это умеют – иначе бы можно было сойти с ума. Невозможно слишком сильно задумываться о плохом, потому что через несколько жизней его накапливается слишком много. У меня за одну жизнь уже набралось столько, что без деления на отсеки никак. Что было бы лет за шестьсот – даже вообразить не берусь.

Я рассказала как можно короче и добавила:

– Ты про такую фигню слышал что-нибудь когда-нибудь?

– Не точно такую же.

– В общем, это значит «да»?

– До меня доходили слухи о недовольстве самой идеей, что в Америке будет правящий совет всех вампиров. Существуют опасения, что старые члены совета, оставшиеся в живых, просто перенесут сюда лавочку и будут править, как правили раньше. Предотвращение такого развития событий было одной из главных причин, по которым большинство одобрило создание мной американского Совета вампиров. Мне и здешним вампирам доверяют больше, чем старым мастерам Европы.

– Я достаточно знала старый Совет, чтобы с этим согласиться.

– Я не слыхал, чтобы какие-то вампиры действительно рассматривали возможность существовать вообще без мастера. О таком могут мечтать лишь самые юные среди нас.

– Те вампиры, что здесь, они да, юны. Ни одного старше ста, большинство между пятьюдесятью и двадцатью, и есть еще десять и моложе.

– И все они американцы?

Я постаралась припомнить:

– По-моему, да.

– Американцы – и живые, и нежить, – публика особенная. Свой идеал свободы они ценят выше всего того, о чем мечтали бы все остальные из нас.

– Страна у нас молодая.

– Да. В иные времена и эпохи Америка ширилась бы и строила империю, но вы слишком поздно повзрослели. Мировые лидеры и военные ни за что бы сейчас не допустили таких завоеваний.

– А неплохо бы начать оставлять себе немножко тех территорий и ресурсов, за которые гибнут наши солдаты.

– Ma petite, ты тайная империалистка?

– Просто надоело смотреть по телевизору, как погибают наши парни и девчонки, ничего за это не получая, кроме мешков для трупов.

– Свободу и благодарность тех людей, которым вы помогаете, – сказал он очень мягко.

Я засмеялась:

– Ага, они так благодарны, что все время пытаются нас взорвать.

– Что ж, Америка становится взрослой в необычный момент истории, с этим я согласен.

– В общем, эти ребята готовы лучше умереть, чем рисковать быть связанными с тобой обетом крови. Но я настолько хорошо их чувствую, будто они и так принадлежат нашей линии крови.

– Интересно и неожиданно. Ты уверена, что они к ней не принадлежат?

Я сделала глубокий вдох, выдохнула, сосредоточилась и попыталась на эту тему подумать, ощутить то, что ощущала. И открыла Жан-Клоду это ощущение, чтобы он чувствовал вместе со мной. Перестала говорить, раскрывшись, чтобы он мог взять это ощущение прямо из моего разума.

– Я подумаю об этом.

Он чуть отодвинулся, слегка приподнял щиты.

– Ты о чем-то подумал, что мне должно не понравиться?

– У меня есть одна мысль, только и всего. Я хочу ее обдумать и спросить мнения некоторых старших, которым я больше всего доверяю, перед тем, как поделиться ею с тобой.

– Когда-то ты мне просто соврал бы.

– Когда-то, ma petite, ты бы не заметила, что я от тебя что-то скрываю.

– Я тебя знаю, – сказала я.

– Мы знаем друг друга, – ответил он. – Доверишь ли ты мне, чтобы я сохранил эту мысль про себя, пока не сочту, что готов ею с тобой поделиться?

– Я бы предпочла знать.

– Доверишь ли ты мне?

– Да, – вздохнула я. Но про себя подумала: «Я хочу знать» и снова оказалась у него в голове. Он меня осторожно отодвинул.

Мой наблюдательный пункт переместился и оказался не в самой его голове, а перед Жан-Клодом, чуть выше. Так бывало при этом дистанционном наблюдении, пока я с ним не освоилась, но сейчас это Жан-Клод меня чуть оттолкнул.

И улыбнулся мне – глаза кобальтовой синевы, такой истинной темной синевы, какой я ни у кого другого не видела. Глаза, потом черные кудри, рассыпавшиеся поверх поблескивающего красивого торса, крестообразный маленький шрам на груди, гладкий бугорок под пальцами. Как только я вспомнила физическое ощущение, сразу оказалась ближе, как при наезде камеры.

На этот раз он отодвинул меня более решительно, и уже не улыбался, на меня глядя. Я знала, что он видит меня в этом темном переулке, как и я видела его элегантный кабинет.

– Ты сказала, что мне веришь.

– Я верю.

– И все-таки напираешь, все-таки ищешь, где край.

Я пожала плечами: