Поцелуй смерти

Смит даже толкнул меня в плечо, заставив чуть податься назад.

– Ты, блин, застрелила их! Детей убила!

Я глянула на него сердито, но присела возле подростков и оттянула губы у первого тела, обнажив клыки. Показала Смиту клыки второго.

– Ты знала, что они вампиры? – сказал Смит.

– Ага.

Его гнев сразу угас, и вид стал смущенный.

– Они на нас бросились в дверях. Перри вбили в стену.

– Он сильно ранен? – спросила я, поднимаясь от кучи мертвых.

– Могут быть переломы плеча и руки.

– Пойди, Смит, посмотри, как там твой напарник.

Он кивнул и пошел смотреть. Зебровски подошел ко мне, не отводя пистолета от стоящих на коленях подростков. В этой группе не было взрослых лиц. Наклонившись ко мне, он шепнул:

– Ты как-то говорила, что когда некромантия у тебя включается на полную, ты не всегда можешь отличить вампира от слуги.

– Ага.

– И ты не знала, вампиры они или нет, пока их не застрелила, – сказал он тихо.

– Не знала.

– Ты когда Смиту показывала, проверяла, есть ли клыки?

– Нет, я знала, что это вампиры.

– Откуда?

– Посмотри на раны, – сказала я.

Он посмотрел.

– И что?

– Кровь не такая, – объяснила я.

– Не вижу разницы.

– Слишком густая. Человеческая кровь чуть пожиже, даже кровь из сердца.

Он глянул на меня, снова на задержанных.

– Черт, Анита. А ведь жуть, как подумать, что ты это знаешь.

Я пожала плечами.

– Если бы впереди шел ты, заколебался бы ты, подумав, что это могут быть подростки-люди?

– Не знаю. Они не намного старше моей старшей.

– Тогда хорошо, что впереди шла я.

Он посмотрел на убитых ребятишек.

– Ну, да.

Но голос прозвучал неуверенно.

Я подошла поближе к пленникам. Во-первых, чтобы лучше их видеть. Во-вторых, перестать обсуждать с Зебровски мое решение стрелять по вампирам, допуская при этом, что они могут быть подростками из плоти и крови. Я не сожалела о выборе, сделанном за долю секунды между жизнью и смертью, но какой-то тоненький голосок во мне интересовался, как же это я могу нормально жить с таким выбором. Меня беспокоило, что я хладнокровно отправила на тот свет двух ребятишек, которым никак не больше пятнадцати лет. Я абсолютно спокойно смотрела на поставленных на колени и твердо знала, что если сейчас на нас нападет еще один вампир, я его тоже пристрелю, не обращая внимания на видимый возраст, расу, пол и религиозные убеждения. В работе ликвидатора я не допускаю никакой дискриминации и убиваю без разбора.

Именно это я и показала своим лицом, глазами, и увидела, как их охватывает страх. Одна из женщин начала тихо плакать. Если тебя до слез боятся монстры, о чем это говорит? Может быть, о том, что вопрос, кто монстр, а кто не монстр, решается в зависимости от того, у кого в руках пистолет. А может быть, о том, что я отличный работник.

Глядя на двадцать с лишним перепуганных лиц, я испытывала неприятные чувства оттого, что они меня боятся, но знала, что если попытаются напасть, я их убью. Так что да, пусть боятся. Так лучше.

Глава третья

«Скорая» увезла Перри, зафиксировав ему руку, насколько это получилось. Мы нашли еще одного полисмена, мертвого, с кучей вампирских укусов на разорванной и окровавленной одежде. У уцелевших вампиров сняли слепки зубов, и те, у кого они совпадут с ранами, будут автоматически ликвидированы. Это будет закалывание в морге, то есть они умрут на рассвете. Их прикуют цепями, обвесят со всех сторон освященными предметами, заколют и обезглавят, пока они будут «мертвы» для мира. Эти уже пойманы, так что охоты не будет. Интересно, сами-то они понимают, что уже все равно что убиты? Вряд ли, иначе бы не сдались. Они стали бы драться, верно? В смысле, если тебе все равно погибать, разве не лучше погибнуть в бою?

Когда полицейских на месте оказалось больше, чем работы для них, я нашла свободную комнату, чтобы переодеться и надеть все снаряжение для охоты на вампиров. Я не сомневалась, что Зебровски предупредит меня, если пойманные вампиры взбунтуются, но переодеться я должна была, чтобы продолжал действовать Акт о противоестественной опасности. Один федеральный маршал из Противоестественного отдела попал под суд за убийство, потому что сослался на Акт, но не переоделся, когда была такая возможность. Акт этот подразумевал, что маршал может, в сущности, создать собственный ордер на ликвидацию прямо в процессе операции. Акт этот был принят после нескольких жертв в результате того, что маршалы, ходатайствующие о получении ордера, но еще его не получившие, остерегались убивать вампиров из страха попасть под суд. А это вполне возможно – попасть под суд или по крайней мере потерять значок, если убивать мирных граждан, случайно оказавшихся вампирами, если какой-нибудь судья не даст «добро». Если вампиры стреляют в нас или в заложника, а мы стреляем в ответ, нас в конце концов за стрельбу, вероятно, оправдают, но пока идет следствие, придется сдать значки и оружие, а это значит, что мне на все это время придется забыть об охоте на монстров и их ликвидации.

В Противоестественном отделе не хватило бы маршалов, чтобы заменять нас каждый раз, когда приходится кого-нибудь убивать: в конце концов, это наша работа. Но более того, Акт о противоестественной опасности прикрывает идущих со мной полицейских не хуже ордера на ликвидацию. Как только я сослалась на Акт, сопровождающие полицейские получают «зеленую улицу» на всех противников. Пытались ввести такое толкование, что право на убийство без ордера имеет в этом случае лично истребитель вампиров и только он, но это сильно снизило желание местной полиции сопровождать маршалов, а так как почти все мы много работаем соло, то и народу было убито много. Закон почти всегда создают люди, которые никогда не увидят его действия в реальной ситуации. Это придает закону интерес.

Один из первых случаев проверить применение Акта в полевых условиях свелся к факту, что применивший Акт маршал не надел полное снаряжение, которое он обязан носить по закону, когда преследует монстра и имеет на руках действующий ордер. Юристы с успехом выдвинули аргумент, что если маршал действительно полагал, будто ситуация заслуживает ордера на ликвидацию, почему тогда не снарядился соответственно, как только добрался до своего снаряжения? Значит, у него не было такого ощущения, что нужен ордер, а на Акт сослался, потому что захотелось ему поиграть в Дикий Запад и перебить всех, кто там, в комнате, был. Сопровождавших его полицейских тоже привлекли, но потом отпустили до суда, признав, что они действовали в добросовестном заблуждении, доверились суждению маршала, не имели опыта работы с преступлениями противоестественной природы и не могли составить свое мнение. Маршал признан виновным, и хотя дело находится на апелляции, пока что он за решеткой.

А это значит, что у меня всегда есть при себе смена одежды: брюки, футболка, носки, кроссовки, трусы и лифчик. Белье на тот случай, когда кровь пропитывает одежду насквозь. Есть и комбинезон, но это в основном для официального закалывания в морге. Бронежилет я надеваю поверх футболки, потому что иначе он натирает. К жилету приделаны подсумки системы MOLLE, потому что следом надевается оружие. Девятимиллиметровый усиленный «браунинг» на боку в кобуре, закрепленной на талии и вокруг бедра, чтобы не ерзала: когда он нужен, то хочется, чтобы пистолет был там, где его помнит тело – решают доли секунды. У меня еще «смит-и-вессон M&P9c» в кобуре, закрепленной поперек живота, чуть на сторону, чтобы его было проще и быстрее выхватить. К спине у меня приделаны новые ножны на зажимах MOLLE для большого ножа с достаточной примесью серебра, чтобы разрубить кого угодно – хоть человека, хоть монстра. Он длиной с мое предплечье. В ножнах на запястьях пара ножей поизящнее, снова-таки с добавкой серебра. На левом бедре запасные обоймы для обоих пистолетов, закреплены так же, как «браунинг» на правом. Автомат на ремне. Это все тот же «МП-5», но сейчас у меня есть значок, и не надо париться насчет ограничений по длине ствола, так что я отдала автомат переделать на «выбиватель дверей» – для ближнего боя в помещении.

Задержанных я предупредила, что переодеваюсь в полное охотничье снаряжение только по требованию закона, а не потому, что планирую насилие. В первый раз, как я должна была переодеться на месте действия и появилась в полном снаряжении, задержанный вампир впал в раж – он решил, что я собираюсь убить его на месте. Пришлось в конечном счете сделать именно это, а ведь можно было доставить его живым. Очень многие законы кажутся удачным решением, пока не испытаешь их в реальной жизни. Тогда вылезают дефекты, и некоторым они могут стоить жизни.

Вампиры смотрели вытаращенными глазами, некоторые были перепуганы, но в раж никто не впадал. Я их предупредила.

Потом я помогла перевезти первую партию в древнем лифте и погрузить в укрепленный фургон, который у нас для противоестественных преступников. У нас есть один фургон, который выдерживает силу вампиров и оборотней, пытающихся прорваться сквозь металл. Один. Это значит, что еще пятнадцать вампиров остались стоять на коленях в обычных наручниках и кандалах – точно таких же, какие так легко разорвал в допросной вампир Барни. Если действовать по букве инструкции, мне надо было бы отрубить головы и вырезать сердца четырех мертвых вампиров, лежащих кучей на полу, но делать это на глазах других вампиров было бы гибельно. Это значило бы дать им понять, что терять им нечего, и вот сейчас лучший шанс вырваться на свободу. Поэтому я ждала. И, похоже, не все понимали, почему я жду.

Лейтенант Биллингс выше меня, но когда я в боевых/походных сапогах, все в этой комнате меня выше, кроме некоторых вампиров. А я была рада, что у меня в вампирском наборе в машине были еще и сапоги. Они не очень подходят под юбочный костюм, но в любом случае лучше, чем босиком. Биллингс, похоже, думал, что его шесть футов роста и борцовское мускулистое сложение произведут на меня впечатление: он надо мной навис и рявкнул прямо мне в лицо:

– Я жду, пока вы сделаете свою работу, маршал Блейк!

– Я ее сделала, лейтенант, – ответила я, показав на штабель тел рядом с нами.

– Вы сделали часть работы, Блейк. – Он стоял так близко, что даже изогнул торс надо мной. Кто угодно перетрусил бы, если бы мужик такого размера так над ним навис, но на меня не очень действует. Слишком часто мне в лицо рычали вампиры и оборотни. А человек, как бы он ни был зол, впечатляет меньше. И еще отчасти меня манил его гнев – как может манить знатока бутылка хорошего вина. Нёбом я чувствовала эту злость, как будто ее чуть-чуть отпила уже, и надо только шевельнуть языком и проглотить. Когда-то я приобрела способность питаться энергией гнева – такой тип энергетического вампиризма, но законы этого не ловят, и вполне законно было бы выпить весь его гнев. Но если бы кто-то из сверхнормальных копов почуял, что я делаю, могли бы возникнуть вопросы. И уж Биллингс бы точно заметил, что в его эмоции вмешиваются. Я воздержалась, но восхищение этим гневом помогло мне сдержать собственную вспыльчивость и на его вспышку не слишком обратить внимание.

Ответила я спокойным голосом, буднично, прямо в это покрасневшее лицо. Говорила мирно, поскольку не хотела давать пищу его гневу и не хотела усиливать искушение сделать его гнев своей пищей. Оба убитых сотрудника были его людьми. У него было право злиться, и я знала, что пока он на меня орет, ему удается справляться с горем. Люди на многое способны, чтобы сдержать первый приступ истинного, наизнанку выворачивающего горя, потому что как только ты его почувствуешь, оно тебя уже не оставит до окончания процесса. А стадий у этого процесса пять. Первая – отрицание. Когда видишь у своих ног мертвые тела, эту стадию пропускаешь почти незаметно, но не всегда к следующей стадии переходишь по порядку: горе – это не строгая последовательность этапов. Можно через стадии перескакивать, можно застрять в той или иной точке, и даже возвращаться к стадиям, которые уже закончены. Горе не упорядочено, оно спутано, грязно и очень противно. Биллингсу хотелось на кого-нибудь наорать, и я тут пришлась к месту. Ничего личного, я это понимала. Вот я и слушала его рев и пропускала мимо ушей, за спину. Не вдумываясь и не воспринимая лично. Слишком много мне орали в лицо за годы работы, когда близкие валялись на земле мертвыми. Нам хочется отомстить, будто от этого станет лучше.

Иногда становится, иногда нет.

– Я закончу работу, Биллингс. Только сначала надо убрать задержанных.

– Слыхал я, что вы размякли. Похоже на правду.

Я приподняла бровь в его адрес.

Зебровски отошел от полисменов в форме, которых инструктировал, чтобы они охраняли вампиров. Здесь он был старшим по званию представителем РГРПС.

– Биллингс! – окликнул он его почти жизнерадостно, – Анита пристрелила трех вампиров, когда они стреляли в нас. Я в одном поучаствовал, но смертельные выстрелы во всех троих сделала она. Куда уж жестче ей быть?

Лицо его было открыто и дружелюбно, и голос тоже. Он знал, каково терять своих людей.

Биллингс обернулся к нему – ему любая мишень годилась.

– Пусть она закончит эту чертову работу!

– Она закончит, – ответил Зебровски, делая рукой успокаивающий жест. – Закончит, как только мы тут немножко разгребем толпу.

– Ну нет! – Биллингс ткнул пальцем в сторону скованных вампиров. – Пусть посмотрят, что с их дружками станется. Пусть знают, что их ждет! Пусть видят! Пусть, мать их так, видят, что будет с ними, с гадами, со всеми и с каждым! Чтоб знали гадские кровососы: копов в Сент-Луисе убивать нельзя! В нашем городе – нельзя! За это они сдохнут к хренам, и пусть Блейк сделает свою гадскую работу и покажет этим сукам, что их ждет впереди!

Последние слова он выкрикивал, нагнувшись к самому лицу Зебровски, так что даже очки ему слюной забрызгал.

– Пошли, Рей, выйдем пройдемся.

Зебровски взял его за руку, попытался отвести от мертвых вампиров и от меня.

Биллингс (которого, видимо, звали Рей) выдернул руку и подобрался к закованным коленопреклоненным вампирам. Они среагировали как люди – отшатнулись, на лицах страх. Господи, они все так недавно умерли, что лица еще остались человеческими.

Один из охранявших группу полицейских в форме встал перед ним – несколько неуверенно, но выполнил свой долг.

– Лейтенант…

Биллингс оттолкнул его так, что тот отлетел на два шага и чуть не упал. Рука его легла на рукоять дубинки, но бить лейтенанта он не мог. А разница в пять дюймов роста и добрых полсотни фунтов веса в пользу Биллингса не оставляла полисмену шансов – при невозможности применения спецсредств. Блин.

Биллингс ухватил ближайшего задержанного здоровенными руками и вздернул на ноги. Это был один из подростков, и Биллингс не больше верил в то, что это ребенок, нежели я.

– Биллингс! – заорала я.

Если он и слышал, то никак этого не показал.

– Рей! – крикнул Зебровски.

Еще кто-то закричал, но он никого будто не слышал. Рука отошла назад, кулак нацелился, и я вдруг оказалась рядом, повиснув на его руке. Не знаю, кто из нас был больше удивлен, что я успела остановить его удар: он или я. У меня хватило скорости успеть до того, как он ударил задержанного, но не хватило, чтобы встать перед ударом, и не хватало веса, чтобы не дать ему размахнуться. Я взлетела в воздух, движимая силой замаха, качнулась, как качается ребенок на руке отца. Точность я ему сбила, потому он не попал по мальчишке. Отпустив вампира, который упал на пол, потеряв равновесие в цепях, Биллингс развернулся – я все еще висла у него на руке. Другая рука зачерпнула горсть моих волос, будто он хотел запустить меня через всю комнату, и я просто среагировала. Сделала то, что хотела очень давно, с той секунды, как тонкое красное пламя его гнева меня коснулось – я этот гнев поглотила. Всосала его через мускулистую выпуклость руки, за которую держалась, сквозь вцепившиеся мне в пальцы волосы, сквозь все его тело, такое большое и твердое рядом с моим таким маленьким.

Я выпила его гнев до дна под его тяжелое и громкое дыхание, слышное сквозь грохот сердца и шум крови, и я, глотая густой красный огонь его ярости, чуяла так близко запах его кожи: пот и аромат страха, таящийся под любым гневом. А еще я чуяла пульсирующую кровь под горьковатой сладостью его гнева, и Биллингс был как кексик с черной горечью шоколадной глазури, которую надо слизать до теплого влажного кекса, а там жаркая жидкая серединка, где ждет шоколад еще гуще и слаще, как спрятанный клад, от которого еще вкуснее станет гнев. Надо только прокусить эту сладкую, чуть солоноватую кожу на его запястье, прямо рядом с моим ртом, где бьется пульс почти у меня под руками, обхватывающими его бицепс.

Пальцы Биллингса отпустили мои волосы, рука опустилась, я встала на ноги. Глаза у лейтенанта были широко раскрыты, он обескураженно хмурился, будто пытается что-то вспомнить. Вид у него, когда он мягко меня поставил, был смущенным.

– Где мы? – спросил он.

Я все еще держала его руку, хотя это скорее уже было похоже на держание за ручки, а не на борьбу.

– Мы в старой пивоварне, – сказала я, и мне не понравилось, что он не помнит, где мы. Сразу возник вопрос, чего он еще не помнит. Что я с ним сделала? Мне случалось питаться чужим гневом, и никаких провалов ни у кого не наблюдалось.

Он своей большой рукой взялся за мою, заморгал на вампира, который так и валялся у его ног.

– Почему эти люди в цепях?

Бог ты мой, он не помнит, что это вампиры. Значит…

– Лейтенант Биллингс, что вы помните последнее?

Он нахмурился, глядя на меня, и видно было, как он пытается сосредоточиться. Рука, держащая мою, напряглась. Глаза смотрели с легким испугом, и он просто покачал головой. Черт…

Подошел Зебровски, с ним был Смит и еще несколько полицейских в форме.

– Рей, – сказал Зебровски, – надо пойти пройтись.

– Пройтись? – переспросил Биллингс.

– Ага, – сказал он и тронул Биллингса за руку, к которой он еще прижимал мою руку.

Биллингс кивнул, но не отпустил меня.

Зебровски потянул его за руку, зовя с собой, и Биллингс сдвинулся, но продолжал держать мою руку.

– А она с нами может пойти?

– Не сейчас. – Зебровски посмотрел на меня, совершенно недвусмысленно спрашивая взглядом: что я с ним сделала? Я пожала плечами, зная, что он мое выражение лица тоже поймет. Может быть, он и поверил, что я понятия не имею, что случилось с лейтенантом.

Биллингс не хотел отпускать мою руку, и это тоже было нехорошо. Я не только питалась его гневом, а сделала что-то еще. Намного больше сделала, чем намеревалась.

Зебровски потянул настойчивее и увел-таки Биллингса с собой, но губами сказал мне: «Потом».

Действительно поговорим потом, явно придется. Черт и еще раз черт.

Понятия не имела, что я сделала с этим здоровенным лейтенантом.

– Спасибо, – сказал вампир с пола.

Я посмотрела на него. Глаза серо-голубые, сейчас больше серые. Короткие светлые волосы разлохмачены, будто непослушные кудри, с которыми даже короткая стрижка справиться не может. Казалось, что у него слишком много волос для такого маленького лица – или слишком мало лица для такого количества волос. Джинсовая куртка и футболка рок-группы, не заправленная в джинсы, плюс кроссовки – все это делало его похожим на сотню других подростков, если бы не странная прическа и странное слишком тонкое лицо. Я сообразила, что оно выглядит голодным, будто он недоедает, и поняла, что это значит: сегодня он голоден. Он был мертв так недавно, что кожа еще не утратила загара, бывшего в момент смерти, и он не казался слишком бледным, но я знала, что сегодня он не кормился кровью. Хотя бы этот не поучаствовал в разжоре копа, которого мы нашли со следами десятков клыков.

Я посмотрела поверх него на остальных коленопреклоненных вампиров и почувствовала их голод. Ни одного из них не кормили сегодня. Все голодные, и все очень недавно мертвы, на коже еще загар держится. Свежеподнятые вампиры могут выглядеть как угодно: от трупообразных до почти людей. Чем мощнее вампир, который тебя обратил, тем больше ты будешь похож на человека, когда встанешь – в зависимости от линии крови, от которой происходит твой мастер. Тот, кто обратил этих ребят, был очень, очень силен. А вампир, который держал девочку, даже близко таким не был, и все эти вампиры голодны. Я это чувствовала, даже заразилась этим, не осознавая. Вот что заставило меня так жадно пить гнев Биллингса. Такого не должно было случиться, если только их создатель не связан с Жан-Клодом. Значит, их мастер – одной линии крови с Жан-Клодом, или же кто-то из наших вампиров, связанных клятвой крови, сотворил такой ужас? А это был ужас. Шесть из уцелевших вампиров были подростками, а может, даже и до подростков не доросли. Дети, не дожившие до второго рывка роста. Все обращены до окончания пубертата. Детей обращать запрещено, и их лица, глядящие на меня, были пограничными по возрасту, и все умерли недавно.

Блин, дважды блин!

Я глянула дальше, за спину детям из переднего ряда и увидела, что взрослые немногим лучше. Этим женщинам полагалось бы печенье печь для собрания скаутов или собирать сумки для семейного отпуска, а не стоять на коленях в наручниках, как клыкастые монстры. Некоторые были не так чтобы в хорошей форме или имели излишний вес. Что обращение в вампиры стройнит – это миф. Некоторые вампиры низших уровней остаются тех же габаритов, что были в момент смерти, застывают в той форме навеки, так что, если хочешь стать вампиром, сперва сбрось лишние фунты. Некоторые линии вампиров умеют после смерти менять свое тело. Я видала, как они наращивают мышцы в тренировочных залах, но не знаю, насколько они могут измениться после смерти. Эти вот люди добровольно пошли в вампиры или были обращены силой? Если их заставили, то преступление воистину чудовищное. И того вампира, который это сделал, я убью с радостью.