— Совсем никогда?
— Совсем никогда.
— И завтра тоже?
— Нет, Серёженька. Ни завтра, ни послезавтра. И тут Серёже стало жалко… себя.
— А кто же теперь мне будет рассказывать сказки? — спросил он папу и расплакался.
Марлен Евграфович оказался на редкость благодарным слушателем. Он поддакивал, хмыкал, кивал головою и всячески подчёркивал свой интерес к повествованию Сергея. А тому было просто необходимо как-то отвлечься от нервного потрясения, вызванного столкновением с хулиганами, и воспоминания давали ему эту возможность. Посему он с удовольствием воскрешал в памяти отдельные эпизоды, связанные с детством и отрочеством, успевая между делом вытащить что нужно из холодильника, зажечь на плите горелки и открыть консервные банки.
Полузабытые моменты, отрывочные сцены и целые картины возникали в его памяти. Это напоминало бессистемное путешествие по каналам телевидения. Казалось, какая-то сложная программа, основанная скорее всего на «автомате случайных чисел» и игнорирующая хронологию, беспорядочно переключала каналы его памяти, вырывая из неё разрозненные эпизоды. Но эта отрывочность, как ни странно, не беспокоила его и ему не мешала. Что-то он рассказывал, а что-то и опускал.
Так, первые годы в школе представлялись ему мешаниной серых и не очень приятных будней, прерываемых лишь редкими праздниками да каникулами. Из детских воспоминаний той поры наиболее ярким и сладостно-упоительным было то чувство ужаса, которое он испытал однажды ночью.
Было ему тогда десять или одиннадцать лет. Трудно сказать, что разбудило его в ту ночь. Проснувшись, он испытывал неясное чувство тревоги. В комнате было светло от заглядывавшей в окно яркой луны. Тишину нарушало лишь размеренное дыхание тётушки, с которой он тогда ещё делил комнату. Полежав так некоторое время и вслушиваясь в тишину, Серёжа почему-то решил полюбопытствовать — что там происходит у него под кроватью, где на ночь складировались немногочисленные игрушки. Ухватившись одной рукой за никелированную перекладину своей металлической кровати с панцирной сеткой, второй рукой он приподнял свисавшую с матраца простыню и, свесившись вниз, заглянул под неё. Потом Серёжа не мог вспомнить — что именно он увидел там такого ужасного, но испытанный им страх был столь велик, что извлёк из его мальчишеского горла прямо-таки нечеловеческий вопль ужаса, который тотчас поднял на ноги не только обитателей их квартиры, но, как выяснилось на следующее утро, и многих соседей по подъезду и этажу.
Как ни добивались от него папа и тётушка объяснений его внезапного страха, он так и не смог рассказать им ничего вразумительного. Из его памяти полностью стёрлось всё то, что он увидел, заглянув под кровать. При этом, как ни странно, Серёжа в малейших подробностях помнил каждое мгновение после своего пробуждения и вплоть до момента, когда он свесился с кровати вниз.
В течение пары дней он просил, чтобы свет в комнате не выключали до тех пор, пока он не заснёт. Но скоро всё забылось. А старшие пришли к выводу, что в ту ночь он кричал во сне, когда ему приснился какой-нибудь кошмар. Но он-то точно знал, что ему ничего не могло сниться, потому что он проснулся и не спал.
И вот уде благодаря очередному переключению памяти он видит себя двух-трёхлетним малышом на руках у отца. Они идут куда-то ночью но застроенной одноэтажными домами улочке небольшого городка. Лето. Пахнет сирень. Высоко в чёрном небе висит луна. А над головой у смотрящего в небо Серёжи проплывают крыши домов и кроны деревьев. Они с папой идут дальше и дальше, а деревья и дома остаются позади.
— Папа, а когда мы пройдём луну? — спрашивает Серёжа.
— То есть как это — пройдём луну? — не понимает папа.
— Смотри, мы идём мимо дома, и его крыша проходит над нами и остаётся сзади. А луна — почему она всё время остаёмся… на одном и том же месте? Почему мы никак не можем пройти мимо неё?
Папа рассмеялся:
— Всё очень просто: луна очень далеко от нас… Очень высоко. А крыши домов — близко.
— Нет, папа, крыши тоже очень высоко.
— Высоко, да не так, как луна. Вот потому-то они и проплывают над нами, а луна продолжает всё это время висеть у нас над головой.
— Нет, папа, она просто катится по небу за нами.
Каким же сильным, густым и волшебным был тогда аромат сирени…
О судьбе своей матери Сергей узнал, лишь тогда, когда после длительных хождений по различным инстанциям отцу в середине пятидесятых сообщили о «несчастном случае» с баржей на Волге. К тому времени его тётя уже вышла замуж, и они с отцом жили вдвоём. Два-три раза в неделю к ним приходила пожилая женщина по имени Анна Конрадовна, чтобы привести в порядок квартиру, постирать и приготовить на пару дней пищу. По-русски она говорила с едва заметным акцентом, её же немецкий, как уверял отец, был безукоризненным. Сергей охотно расспросил бы Анну Конрадовну о её детстве и юности, но не решался. Ходили слухи, что она происходит из какой-то очень богатой и очень знатной финской фамилии. Было известно, что владела она ещё несколькими иностранными языками. Но, увы, в этом сибирском городе знание языков без подтверждения соответствующими дипломами не могло обеспечить даже самого скромного заработка, а потому Анна Конрадовна подрабатывала в нескольких семьях в качестве прачки, кухарки и уборщицы.
Сергей изучал в школе английский, параллельно отец пытался преподать ему азы немецкого языка. И если свободного времени у отца было мало, то друзей, с которыми Сергею было интересно — так много, что его знание немецкого оставалось более чем скромным. И так продолжалось до тех пор, пока однажды Анна Конрадовна не прочитала Серёжи по памяти стихи:
Сергей слушал её как завороженный. Ничего не понимая и не расчленяя даже поток звуков на отдельные слова, он наслаждался звучанием, мелодикой стиха. Ему казалось, что с губ Анны Конрадовны соскальзывают стеклянные, или нет — хрустальные шарики. Он зачарованно глядел на неё, впитывая каждый звук и неосознанно повторяя её артикуляцию. И, как ни странно, эти непонятные слова находили отклик, заставляя что-то там внутри, в сердце, в душе может быть, легко резонировать. Ему хотелось слушать ещё и ещё.
После того как Анна Конрадовна перестала декламировать, он в течение некоторого времени ещё оставался в состоянии, близком к прострации, грезя о чём-то неясном и неопределённом. Потом внезапно пришёл в себя, обратив внимание на внезапно воцарившуюся в комнате тишину.
— Что это было? — воскликнул Сергей.
— «Фауст», — ответила она.
— Анна Конрадовна, ещё! — почему-то шепотом попросил он. — Ну пожалуйста, ещё!
— Я… я дальше не помню, — несколько растерянно и также шепотом произнесла Анна Конрадовна. — А ведь совсем недавно ещё помнила… Поднявшись с дивана, она предложила: — А хочешь, мы будем с тобой учить немецкий?
— Очень, очень хочу, — ответил Серёжа.
Собственно обучения в строгом понимании этого слова как такового и не было. Просто Анна Конрадовна взяла за обыкновение изъясняться с Сережей исключительно по-немецки, постепенно пополняя его словарный запас. Так, она обучила его нескольким немецким детским песенкам, непритязательным стихам, запомнившимся ей самой с детства. В результате, проснувшись утром, Сережа оповещал мир о своем пробуждении чем-нибудь вроде:
Позже последовали стихи Гейне и целые страницы из «Фауста».
Память у Серёжи была на редкость хорошая. Схватывал он быстро и запоминал надолго. Произношение ему таже давалось достаточно легко. Так что к концу выпускного десятого класса он знал немецкий существенно лучше обязательного английского. При этом он, как и подавляющее большинство его соучеников, был увлечён английской и американской эстрадной музыкой, пытался записывать тексты понравившихся песен. Позже это увлечение привело его к джазу, ставшему его большой любовью.
По окончании школы нужно было определяться с будущей специальностью. Выбор был не особенно богатым — педагогический, медицинский, сельскохозяйственный, юридический (заочный) и политехнический. Всё, что было связано со школой, вызывало у Сергея исключительно отрицательные эмоции — десятилетняя ломка и «причёсывание» с целью подгонки под стандартного «выпускника советской школы» сделали своё дело. Так что — пед точно отпадал.
О медицинском не могло быть и речи из-за чрезмерной брезгливости Серёжи. А после полуторамесячного пребывания в одном из целинных районов на сельскохозяйственных работах сельхозинститут хотелось обходить самой дальней дорогой.
Вот юридический — да, это было интересно. Сергей читал речи Плевако и других известных русских юристов (в отцовской библиотеке было достаточно подобных изданий), и работа юриста представлялась ему привлекательной. Но институт был заочным, да к тому же и отец относился к его адвокатскому будущему с большой долей скепсиса. А поскольку Серёжа прислушивался к его мнению и, кроме того, совсем не хотел в ближайшее время отбывать службу в армии, то ему не оставалось ничего иного, как отнести свои документы в политех.
— Давайте-ка перенесём всё это хозяйство в столовую, — предложил Сергей, кивнув в сторону уставленного тарелочками и тарелками небольшого кухонного стола, — Там нам будет удобнее. Поставим какую-нибудь музыку. Вы что предпочитаете?
— Да мне, в общем-то, всё равно. Не такой уж я большой знаток и любитель… Если можете — какую-нибудь популярную классику в эстрадном исполнении.
— Телемана в исполнении «Свингл-Сингерс»?
— Ради Бога.
За несколько минут они перебрались из кухни в большую комнату. Сергей включил негромко музыку.
— Что предпочитаете — водку, коньяк? Или — вина?
— Неплохой выбор по теперешнему времени.
— А-а… — махнул рукой Сергей, — Старые запасы. В последнее время гости навещают меня крайне редко, а пить в одиночестве… Нет, до этого я ещё не дошёл. Так что же Вы будете?
— Давайте коньячок.
— Ну, а я предпочитаю водку… Честно говоря, сейчас мне просто необходимо выпить.
Сергей налил гостю и себе.
— Хочу ещё раз поблагодарить вас. Вы так своевременно появились!
Они чокнулись и выпили каждый свое.
«Совсем как в студенческие годы — подумалось Сергею. — Тогда ребята также предпочитали коньяк. Пожалуй, я был единственным в нашей компании, кто пил водку.»
Своя компания сложилась у Сергея уже в девятом классе.
Хотя большинство их девчонок встречались с более взрослыми ребятами вплоть до студентов четвёртого курса, на время довольно частых вечеринок они всё-таки снисходили до своих соучеников. Не в последнюю очередь это объяснялось и тем, что друзья у Сергея были достаточно интересными ребятами. Так, двое из них очень прилично играли на пиано, один был писаным красавцем, на которого прибегали поглазеть даже девчонки из соседних школ, а ещё один, наоборот, был почти что безобразен, но отличался исключительными остроумием и красноречием. Кстати, по числу сердечных побед красавчику трудно было тягаться с ним.
Чаще всего собирались у одной из соучениц. Её отец сам сделал к своей радиоле автоматическое устройство, позволявшее при проигрывании прослушивать подряд сразу несколько пластинок. Автомат последовательно ставил их одну за другой и опускал на нужное место тонарм. В те годы это выглядело небольшим чудом. Танцевали в основном фокстроты, румбы и танго (соответственно — «быстрые» и «медленные» танцы, как было написано на этикетках дисков). Кроме того, было некоторое количество записей на рентгеновской плёнке, сделанных на самодельных рекордерах. А записывались таким экзотическим образом в основном последние шлягеры — как правило, в ритмах «ча-ча-ча», «мамбо» или же пьески в стиле «буги». Были и записи самб в исполнении тогдашнего «короля самбы» Виктора Симона — но они почему-то не пользовались популярностью.
Родители воспринимали как должное те бутылки, что украшали во время вечеринок столы. К чести ребят следует отметить, что со спиртным особенно не усердствовали. Юно являлось, скорее, непременной данью традиции. Если застолья родителей сопровождаются выпивкой, то почему у них должно быть по — иному?
Время проходило в лёгких влюблённостях, в не менее лёгких любовных огорчениях и ревности. Было интересно и очень весело. Даже предстоящие экзамены не могли омрачить то удивительное состояние счастливого юношеского опьянения, для поддержания которого не требовалось никаких спиртных напитков или наркотиков. Пьянило всё — музыка, воздух, запах недорогих духов подружек, их прикосновения, смех. Пьянило само ощущение жизни, её изменчивости, ощущение собственного превращения во взрослого, а также осознание своей силы, своих возможностей, которые тогда представлялись прямо-таки безграничными. Всё казалось возможным. Всё было доступным нужно было только по-настоящему захотеть…
Сергей закончил школу с парой троек в аттестате и с беззаботной уверенностью в том, что они никак не отражают истинного уровня его знаний, а потому и не могут помешать его поступлению в институт. Из его класса в политехнический поступало четверо. Остальные его друзья предпочли медицинский и пед. Несколько одноклассников поехали пытать счастье в другие города.
Сдать вступительные экзамены оказалось не так-то просто. Но проходной балл был в итоге набран и Сергей стал студентом. В результате перехода в иное качество — они уже не школьники! — состав Серёжиной компании изменился: из двух пианистов остался лишь один (лучший, к счастью). Второй уехал с родителями куда-то на Северный Кавказ, где его следы впоследствии и затерялись. Красавчик поступил в Ленинграде в некое сверхсекретное училище, и его место в компании занял похожий на Марчелло Мастроянни второкурсник меда Юра Побелъников. Как-то незаметно перекочевали в другие компании двое ребят, поступивших в сельхоз.
— Я, кажется, у влёкся никому не нужными подробностями, — опомнился Сергей, подвигая бутылку коньяка Марлену Евграфовичу, — Давайте выпьем за случай, счастливо столкнувший нас тогда в магазине.
Они снова выпили и некоторое время молча закусывали. Внезапно Сергей каким-то седьмым чувством ощутил, что гость вновь собирается завести разговор о Льюисе. При создавшейся ситуации отказать ему было бы более чем неудобно. И, движимый спасительным инстинктом, Сергей продолжил свой монолог:
— А знаете, недавно я видел Вас при весьма странных обстоятельствах.
— Вот как? — вежливо поощрил гость словоохотливого хозяина.
— Но прежде чем рассказывать об этом, я хотел бы поинтересоваться — Вы верите в чудеса?
— Ну, это смотря что называть чудесами, — уклончиво ответил гость, — В конце концов нашим дедам и видеомагнитофон наверняка показался бы чудом, а для нас…
— Дело в том, что со мною с некоторых пор стали приключаться странные вещи. И знаете, пожалуй, это началось вскоре после нашего с Вами знакомства. — Задумавшись на секунду, он продолжил: — По субботам я имею обыкновение проводить генеральную уборку квартиры. Так вот, в одну из суббот я выпячивался из квартирной двери на лестничную клетку, возя направо и налево мокрой тряпкой, что должно было символизировать мытьё полов. Занятие, согласитесь, не из самых приятных, а потому в мыслях своих блуждал я где-то далеко, вспоминая недавний звонок из милиции. Меня тогда «порадовали», сообщив, что была попытка проникнуть в мою квартиру, да сработала сигнализация, воры испугались и скрылись, не закрыв даже двери.
— Да что Вы? — участливо выказал свой интерес гость.
— Представьте себе. Пытались ограбить. Но, к счастью, всё окончилось благополучно. Приехавший наряд тут же вызвал меня с работы. На моё счастье, ничего украдено не было.
Собираясь с мыслями, Сергей сделал паузу. Он хорошо помнил, как тихо было тем утром на лестничной клетке, когда тихий и вкрадчивый голос прервал его размышления о разгуле преступности.
— Здравствуйте, — прозвучало где-то за его спиной.
— Добрый вечер! — жизнерадостно откликнулся Сергей, и тут же, вспомнив об отсутствии в своём туалете такой важной детали как брюки, сделал прыжок в сторону двери.
Заскакивая в квартиру, он всё-таки оглянулся — на лестничной площадке никого не было. «Что за чёрт! — с удивлением подумал о. — Ведь со мною точно кто-то поздоровался!»
Полы следовало домывать в любом случае, тратить же время на надевание брюк абсолютно не хотелось, а потому Сергей, выглянув из-за двери и убедившись, что на лестнице действительно никого нет, продолжил мытьё положенных квадратных метров…
— Неприятная процедура… — снова прозвучал тот же вкрадчивый скучающий голос, на сей раз с оттенком сочувствия.
Теперь Сергей уже не стал вскакивать, а лишь полуобернулся на звук на ступеньках лестницы, уютно свернувшись, лежал здоровенный рыжий кот и снисходительно разглядывал его своими желтоватыми глазами.
— Да уж…(вежливо подтвердил Сергей, ещё не до конца веря происходящему.
— Да вы не смущайтесь, — кот явно усмехался, наслаждаясь его замешательством. — Кроме меня, никто вас сейчас без брюк не видит. Так что можете себе спокойно трудиться… Я вот только хотел поинтересоваться, как зовут вашу кошечку. Я её частенько вижу с нашего балкона, что по диагонали над вашим.
— Катька, — ответил Сергей и тут же поправился: — Катерина.
Действительно, у него иногда целыми месяцами гостила кошка, которую в свое время где-то на улице подобрала дочь. Большую часть своей жизни Катька провела в квартире жены. Однако наезды к Сергею бывали хоть и не очень частыми, но достаточно продолжительными.
Некоторое время кот лежал, как бы раздумывая над тем, стоит ли продолжать беседу. По всему было видно, что ему предельно скучно, а потому он в конце концов решился:
— А меня зовут Френч[6] В честь этого, ну как его? Ах да (в честь английского маршала. Можете называть меня просто Френчи… Кстати — а что, ваша Катюша совсем не ходит на прогулки? — в его глазах замерцали зелёные огоньки.
— Нет, — ответил Сергей, начиная злиться на себя за то, что тон в этом разговоре задавал какой-то кот.
Снова возникла пауза.
— Нет, — для убедительности повторил Сергей, — не ходит… А нельзя ли полюбопытствовать, давно ли вы научились разговаривать?
— Научился? Разговаривать? Да меня никто никогда и ничему не учил. Насколько помню, я всегда умел говорить… Hу скажите, разве Вас специально учили разговаривать?
— Меня — нет. Но я же…
— Ах, ну да! Конечно, вы — человек, — подхватил Френч. (А люди, как известно, так зациклены на самих себе и на себе подобных, что им кажется просто невероятным, что и другие тоже могут что-то чувствовать, думать, слушать, понимать, ну и, конечно же, — говорить! Они просто исключают всё, что не вписывается в удобные для их менталитета схемы…
— Не могу принять Вашу иронию. Но почему, объясните мне, лишь в мультфильмах мне приходилось до сих пор видеть говорящих кошек и котов? — в пылу дискуссии Сергей даже забыл о необходимости продолжать мытьё полов.
— Да потому, что говорить-то не хочется… Между собой мы без слов, мыслями да устрашающими звуками общаемся. А людьми, как показывает опыт многочисленных поколений, вступать в речевой контакт довольно опасно. Да к тому же — простите — и элементрно скучно.
— Так почему же вы, в таком случае, заговорили со мной? — отложив в сторону тряпку и продолжая сидеть на корточках, поинтересовался Сергей.
— Любовь… — тяжело и с надрывом ответил Френч и сладострастно потянулся. — Людей она ведь тоже часто заставляет делать глупости.
Как собственный опыт, так и опыт большинства приятелей подтверждал справедливость этой сентенции, а потому Сергей ограничился глубокомысленным «Увы…».
— Так, может, вы отпустите погулять вашу Катеньку? — гипнотизируя собеседника своими жёлтыми глазами, поинтересовался Френч, почувствовав, по всей видимости, в голосе Сергея отзвуки мужского взаимопонимания и что-то вроде солидарности.
— Может быть, — ответил Сергей, зная при этом наверняка, что никогда не отдаст свою пушистую девочку на растерзание такому вот рыжему разбойнику.
— А вот это Вы уже зря, — несколько зло возразил на мысли Сергея Френч. — Она ж тоже живое существо. Ей тоже нужно… Инстинкты, сами понимать должны.
— Маленькая она ещё у нас. Ей ещё и четырёх лет нет.
Поделиться книгой: