VII
Так или иначе, Заболоцкий – в противоречиях, сшибках, парадоксах – продолжается...
Не только поэтический гений прокладывает неведомые пути для последователей – через приятие и подражание, отталкивание и уточнение, стилизацию и пародию, перекличку и травестирование, – но и продолжатели своим опытом оказывают влияние на то, как мы заново читаем гения сквозь новые и новые линзы. («Как будто лупу кто-то положил/ на этот мир...» – смотри эпиграф к этой статье из Арсения Тарковского). Так порою, вглядываясь в лица, в гримасы и в жесты детей, мы оглядываемся на отца и обнаруживаем в его облике нечто дотоле неочевидное.
Генетика Заболоцкого оказалась сверхвлиятельной для его пестрого и одаренного потомства. С самого начала пришедший к неповторимой самобытности (и до конца ее уплотнявший, просветлявший, расширявший), сам он упорно избегал влияний. По свидетельству современника, когда друзья-обериуты решили ответить на вопрос: на кого каждый из них хотел бы быть похожим, то... Хармс заявил: «На Гёте. Только таким представляется мне настоящий поэт». Введенский вспомнил популярного персонажа из юмористического журнала «Бегемот»: «На Евлампия Надькина, когда он в морозную ночь беседует у костра с извозчиками и пьяными проститутками». А Бахтерев, поэт и художник, сказал: «На Давида Бурлюка – только с двумя глазами». Лишь один Заболоцкий признался как отрезал: «Хочу походить на самого себя».
Поставленную задачу Заболоцкий – этот скромный и сдержанный Гулливер русской поэзии XX века – выполнил. И потому именно на него, соприкасаясь с грандиозным эволюционно-линейным миром самыми неожиданными гранями, походят (или, отталкиваясь, ориентируются) люди поэзии нашего времени.
Февраль 2004
Столбцы и поэмы
(1926—1933)
Городские столбцы
1. Белая ночь
Гляди: не бал, не маскарад,Здесь ночи ходят невпопад,Здесь, от вина неузнаваем,Летает хохот попугаем.Здесь возле каменных излучинБегут любовники толпой,Один горяч, другой измучен,А третий книзу головой.Любовь стенает под листами,Она меняется местами,То подойдет, то отойдет...А музы любят круглый год.Качалась Невка у перил,Вдруг барабан заговорил —Ракеты, выстроившись кру́гом,Вставали в очередь. ПотомОни летели друг за другом,Вертя бенгальским животом.Качали кольцами деревья,Спадали с факелов отрепьяГустого дыма. А на НевкеНе то сирены, не то девки,Но нет, сирены, – на заре,Все в синеватом серебре,Холодноватые, но звалиПрижаться к палевым губамИ неподвижным, как медали.Обман с мечтами пополам!Я шел сквозь рощу. Ночь леглаВдоль по траве, как мел, бела.Торчком кусты над нею всталиВ ножнах из разноцветной стали,И тосковали соловьиВерхом на веточке. Казалось,Они испытывали жалость,Как неспособные к любви.А там вдали, где желтый бакенПодкарауливал шутих,На корточках привстал Елагин,Ополоснулся и затих:Он в этот раз накрыл двоих.Вертя винтом, бежал моторчикС музы́кой томной по бортам.К нему навстречу, рожи скорчив,Несутся лодки тут и там.Он их толкнет – они бежать.Бегут, бегут, потом опятьИдут, задорные, навстречу.Он им кричит: «Я искалечу!»Они уверены, что нет...И всюду сумасшедший бред.Листами сонными колышим,Он льется в окна, липнет к крышамВздымает дыбом волоса...И ночь, подобно самозванке,Открыв молочные глаза,Качается в спиртовой банкеИ просится на небеса.1926
2. Вечерний бар
В глуши бутылочного рая,Где пальмы высохли давно,Под электричеством играя,В бокале плавало окно.Оно, как золото, блестело,Потом садилось, тяжелело,Над ним пивной дымок вился.Но это рассказать нельзя.Звеня серебряной цепочкой,Спадает с лестницы народ,Трещит картонною сорочкой,С бутылкой водит хоровод.Сирена бледная за стойкойГостей попотчует настойкой,Скосит глаза, уйдет, придет,Потом с гитарой наотлетОна поет, поет о милом,Как милого она любила,Как, ласков к телу и жесток,Впивался шелковый шнурок,Как по стаканам висла виски,Как, из разбитого вискаИзмученную грудь обрызгав,Он вдруг упал. Была тоска,И все, о чем она ни пела,Легло в бокал белее мела.Мужчины тоже всё кричали,Они качались по столам,По потолкам они качалиБедлам с цветами пополам.Один рыдает, толстопузик,Другой кричит: «Я – Иисусик,Молитесь мне, я на кресте,В ладонях гвозди и везде!»К нему сирена подходила,И вот, тарелки оседлав,Бокалов бешеный конклавЗажегся, как паникадило.Глаза упали, точно гири,Бокал разбили, вышла ночь,И жирные автомобили,Схватив под мышки ПикадиллиЛегко откатывали прочь.А за окном в глуши временБлистал на мачте лампион.Там Невский в блеске и тоске,В ночи переменивший краски,От сказки был на волоске,Ветрами вея без опаски.И как бы яростью объятый,Через туман, тоску, бензин,Над башней рвался шар крылатыйИ имя «Зингер» возносил.1926
3. Футбол
Ликует форвард на бегу.Теперь ему какое дело!Недаром согнуто в дугуЕго стремительное тело.Как плащ, летит его душа,Ключица стукается звонкоО перехват его плаща.Танцует в ухе перепонка,Танцует в горле виноград,И шар перелетает ряд.Его хватают наугад,Его отравою поят,Но башмаков железный ядЕму страшнее во сто крат.Назад!Свалились в кучу беки,Опухшие от сквозняка,Но к ним через моря и реки,Просторы, площади, снега,Расправив пышные доспехиИ накренясь в меридиан,Несется шар.В душе у форварда пожар,Гремят, как сталь, его колена,Но уж из горла бьет фонтан,Он падает, кричит: «Измена!»А шар вертится между стен,Дымится, пучится, хохочет,Глазок сожмет: «Спокойной ночи!»Глазок откроет: «Добрый день!»И форварда замучить хочет.Четыре гола пали в ряд,Над ними трубы не гремят,Их сосчитал и тряпкой вытерМеланхолический голкиперИ крикнул ночь. Приходит ночь,Бренча алмазною заслонкой,Она вставляет черный ключВ атмосферическую лунку.Открылся госпиталь. Увы,Здесь форвард спит без головы.Над ним два медные копьяУпрямый шар веревкой вяжут,С плиты загробная водаСтекает в ямки вырезные,И сохнет в горле виноград.Спи, форвард, задом наперед!Спи, бедный форвард!Над землеюЗаря упала, глубока,Танцуют девочки с зареюУ голубого ручейка.Все так же вянут на покоеВ лиловом домике обои,Стареет мама с каждым днем...Спи, бедный форвард!Мы живем.1926
4. Офорт
И грянул на весь оглушительный зал:«Покойник из царского дома бежал!»Покойник по улицам гордо идет,Его постояльцы ведут под уздцы,Он голосом трубным молитву поетИ руки вздымает наверх.Он в медных очках, перепончатых рамах,Переполнен до горла подземной водой.Над ним деревянные птицы со стукомСмыкают на створках крыла.А кругом громобой, цилиндров бряцаньеИ курчавое небо, а тут —Городская коробка с расстегнутой дверьюИ за стеклышком – розмарин.1927
5. Болезнь
Больной, свалившись на кровать,Руки не может приподнять.Вспотевший лоб прямоуголен —Больной двенадцать суток болен.Во сне он видит чьи-то рыла,Тупые, плотные, как дуб.Тут лошадь веки приоткрыла,Квадратный выставила зуб.Она грызет пустые склянки,Склонившись, Библию читает,Танцует, мочится в лоханкиИ голосом жены больного утешает.«Жена, ты девушкой слыла.Увы, моя подруга,Как кожа нежная былаВ боках твоих упруга!Зачем же лошадь стала ты?Укройся в белые скитыИ, ставя богу свечку,Грызи свою уздечку!»Но лошадь бьется, не идет,Наоборот, она довольна.Уж вечер. Лампа свет лиетНа уголок застольный.Восходит поп среди двора,Он весь ругается и силы напрягает,Чугунный крест из серебраЧерез порог переставляет.Больному лучше. Поп хохочет,Закутавшись в святую епанчуБольного он кропилом мочит,Потом с тарелки ест сычуг,Наполненный ячменной кашей,И лошадь называет он мамашей.1928
6. Игра в снежки
В снегу кипит большая драка.Как легкий бог, летит собака.Мальчишка бьет врага в живот.На елке тетерев живет.Уж ледяные свищут бомбы.Уж вечер. В зареве снега.В сугробах роя катакомбы,Мальчишки лезут на врага.Один, задрав кривые ноги,Скатился с горки, а другойВоткнулся в снег, а двое новых,Мохнатых, скорченных, багровых,Сцепились вместе, бьются враз,Но деревянный ножик спас.Закат погас. И день остановился.И великаном подошел шершавый конь.Мужик огромной тушею своейСидел в стропилах крашеных саней,И в медной трубке огонек дымился.Бой кончился. Мужик не шевелился.1928
7. Часовой
На карауле ночь густеет.Стоит, как башня, часовой.В его глазах одервенелыхЧетырехгранный вьется штык.Тяжеловесны и крылаты,Знамена пышные полка,Как золотые водопады,Пред ним свисают с потолка.Там пролетарий на стенеГремит, играя при луне,Там вой кукушки полковойУгрюмо тонет за стеной.Тут белый домик вырастаетС квадратной башенкой вверху,На стенке девочка витает,Дудит в прозрачную трубу.Уж к ней сбегаются коровыС улыбкой бледной на губах...А часовой стоит впотьмахВ шинели конусообразной,Над ним звезды пожарик красныйИ серп заветный в головах.Вот в щели каменные плитМышиные просунулися лица,Похожие на треугольники из мела,С глазами траурными по бокам.Одна из них садится у окошкаС цветочком музыки в руке.А день в решетку пальцы тянет,Но не достать ему знамен.Он напрягается и видит:Стоит, как башня, часовой,И пролетарий на стенеХранит волшебное становье.Ему знамена – изголовье,А штык ружья: война – войне.И день доволен им вполне.1927
8. Новый быт
Восходит солнце над Москвой,Старухи бегают с тоской:Куда, куда идти теперь?Уж Новый Быт стучится в дверь!Младенец, выхолен и крупен,Сидит в купели, как султан.Прекрасный поп поет, как бубен,Паникадилом осиян.Прабабка свечку зажигает,Младенец крепнет и мужаетИ вдруг, шагая через стол,Садится прямо в комсомол.И время двинулось быстрее,Стареет папенька-отец,И за окошками в аллееИграет сваха в бубенец.Ступни младенца стали шире,От стали ширится рука.Уж он сидит в большой квартире,Невесту держит за рукав.Приходит поп, тряся ногами,В ладошке мощи бережет,Благословить желает стенки,Невесте крестик подарить.«Увы, – сказал ему младенец, —Уйди, уйди, кудрявый поп,Я – новой жизни ополченец,Тебе ж один остался гроб!»Уж поп тихонько плакать хочет,Стоит на лестнице, бормочет,Не зная, чем себе помочь.Ужель идти из дома прочь?Но вот знакомые явились,Завод пропел: «Ура! Ура!»И Новый Быт, даруя милость,В тарелке держит осетра.Варенье, ложечкой носимо,Шипит и падает в боржом.Жених, проворен нестерпимо,К невесте лепится ужом.И председатель на отвале,Чете играя похвалу,Приносит в выборгском бокалеВино солдатское, халву,И, принимая красный спич,Сидит на столике Ильич.«Ура! Ура!» – поют заводы,Картошкой дым под небеса.И вот супруги, выпив соды,Сидят и чешут волоса.И стало все благоприятно.Явилась ночь, ушла обратно,И за окошком через мигПогасла свечка-пятерик.1927
9. Движение
Сидит извозчик, как на троне,Из ваты сделана броня,И борода, как на иконе,Лежит, монетами звеня.А бедный конь руками машет,То вытянется, как налим,То снова восемь ног сверкаютВ его блестящем животе.1927
10. На рынке
В уборе из цветов и крынокОткрыл ворота старый рынок.Здесь бабы толсты, словно кадки,Их шаль невиданной красы,И огурцы, как великаны,Прилежно плавают в воде.Сверкают саблями селедки,Их глазки маленькие кротки,Но вот, разрезаны ножом,Они свиваются ужом.И мясо, властью топора,Лежит, как красная дыра,И колбаса кишкой кровавойВ жаровне плавает корявой,И вслед за ней кудрявый песНесет на воздух постный нос,И пасть открыта, словно дверь,И голова, как блюдо,И ноги точные идут,Сгибаясь медленно посередине.Но что это? Он с видом сожаленьяОстановился наугад,И слезы, точно виноград,Из глаз по воздуху летят.Калеки выстроились в ряд.Один играет на гитаре.Ноги обрубок, брат утрат,Его кормилец на базаре.А на обрубке том костыль,Как деревянная бутыль.Росток руки другой нам кажет,Он ею хвастается, машет,Он палец вывихнул, урод,И визгнул палец, словно крот,И хрустнул кости перекресток,И сдвинулось лицо в наперсток.А третий, закрутив усы,Глядит воинственным героем.Над ним в базарные часыМясные мухи вьются роем.Он в банке едет на колесах,Во рту запрятал крепкий руль,В могилке где-то руки сохнут,В какой-то речке ноги спят.На долю этому героюОсталось брюхо с головоюДа рот, большой, как рукоять,Рулем веселым управлять.Вон бабка с неподвижным окомСидит на стуле одиноком,И книжка в дырочках волшебных(Для пальцев милая сестра)Поет чиновников служебных,И бабка пальцами быстра.А вкруг – весы, как магелланы,Отрепья масла, жир любви,Уроды, словно истуканы,В густой расчетливой крови,И визг молитвенной гитары,И шапки полны, как тиары,Блестящей медью. НедалекТот миг, когда в норе опаснойОн и она – он пьяный, красныйОт стужи, пенья и вина,Безрукий, пухлый, и она —Слепая ведьма – спляшут милоПрекрасный танец-козерог,Да так, что затрещат стропилаИ брызнут искры из-под ног!И лампа взвоет, как сурок.1927
11. Ивановы
Стоят чиновные деревья,Почти влезая в каждый дом.Давно их кончено кочевье,Они в решетках, под замком.Шумит бульваров теснота,Домами плотно заперта.Но вот все двери растворились,Повсюду шепот пробежал:На службу вышли ИвановыВ своих штанах и башмаках.Пустые гладкие трамваиИм подают свои скамейки.Герои входят, покупаютБилетов хрупкие дощечки,Сидят и держат их перед собой,Не увлекаясь быстрою ездой.А там, где каменные стены,И рев гудков, и шум колес,Стоят волшебные сиреныВ клубках оранжевых волос.Иные, дуньками одеты,Сидеть не могут взаперти.Прищелкивая в кастаньеты,Они идут. Куда идти,Кому нести кровавый ротик,У чьей постели бросить ботикИ дернуть кнопку на груди?Неужто некуда идти?О мир, свинцовый идол мой,Хлещи широкими волнамиИ этих девок упокойНа перекрестке вверх ногами!Он спит сегодня, грозный мир:В домах спокойствие и мир.Ужели там найти мне место,Где ждет меня моя невеста,Где стулья выстроились в ряд,Где горка – словно Арарат —Имеет вид отменно важный,Где стол стоит и трехэтажныйВ железных латах самоварШумит домашним генералом?О мир, свернись одним кварталом,Одной разбитой мостовой,Одним проплеванным амбаром,Одной мышиною норой,Но будь к оружию готов:Целует девку – Иванов!1928
12. Свадьба
Сквозь окна хлещет длинный луч,Могучий дом стоит во мраке.Огонь раскинулся, горюч,Сверкая в каменной рубахе.Из кухни пышет дивным жаром.Как золотые битюги,Сегодня зреют там недаромКовриги, бабы, пироги.Там кулебяка из кокетстваСияет сердцем бытия.Над нею проклинает детствоЦыпленок, синий от мытья.Он глазки детские закрыл,Наморщил разноцветный лобикИ тельце сонное сложилВ фаянсовый столовый гробик.Над ним не поп ревел обедню,Махая по ветру крестом,Ему кукушка не певалаКоварной песенки своей:Он был закован в звон капусты,Он был томатами одет,Над ним, как крестик, опускалсяНа тонкой ножке сельдерей.Так он почил в расцвете дней,Ничтожный карлик средь людей.Часы гремят. Настала ночь.В столовой пир горяч и пылок.Графину винному невмочьРасправить огненный затылок.Мясистых баб большая стаяСидит вокруг, пером блистая,И лысый венчик горностаяВенчает груди, ожиревВ поту столетних королев.Они едят густые сласти,Хрипят в неутоленной страстиИ, распуская животы,В тарелки жмутся и цветы.Прямые лысые мужьяСидят, как выстрел из ружья,Едва вытягивая шеиСквозь мяса жирные траншеи.И пробиваясь сквозь хрустальМногообразно однозвучный,Как сон земли благополучной,Парит на крылышках мораль.О пташка божья, где твой стыд?И что к твоей прибавит честиЖених, приделанный к невестеИ позабывший звон копыт?Его лицо передвижноеЕще хранит следы венца,Кольцо на пальце золотоеСверкает с видом удальца,И поп, свидетель всех ночей,Раскинув бороду забралом,Сидит, как башня, перед баломС большой гитарой на плече.Так бей, гитара! Шире круг!Ревут бокалы пудовые.И вздрогнул поп, завыл и вдругУдарил в струны золотые.И под железный гром гитарыПодняв последний свой бокал,Несутся бешеные парыВ нагие пропасти зеркал.И вслед за ними по засадам,Ополоумев от вытья,Огромный дом, виляя задом,Летит в пространство бытия.А там – молчанья грозный сон,Седые полчища заводов,И над становьями народов —Труда и творчества закон.1928
13. Фокстрот
В ботинках кожи голубой,В носках блистательного франта,Парит по воздуху геройВ дыму гавайского джаз-банда.Внизу – бокалов воркотня,Внизу – ни ночи нет, ни дня,Внизу – на выступе оркестра,Как жрец, качается маэстро.Он бьет рукой по животу,Он машет палкой в пустоту,И легких галстуков извилинаНа грудь картонную пришпилена.Ура! Ура! Герой парит —Гавайский фокус над Невою!А бал ревет, а бал гремит,Качая бледною толпою.А бал гремит, единорог,И бабы выставили в пляскеУ перекрестка гладких ногЧижа на розовой подвязке.Смеется чиж – гляди, гляди!Но бабы дальше ускакали,И медным лесом впередиГудит фокстрот на пьедестале.И так играя, человекРодил в последнюю минутуПрекраснейшего из калек —Женоподобного Иуду.Не тронь его и не буди,Не пригодится он для дела —С цыплячьим знаком на грудиРосток болезненного тела.А там, над бедною землей,Во славу винам и кларнетамПарит по воздуху герой,Стреляя в небо пистолетом.1928
14. Пекарня
В волшебном царстве калачей,Где дым струится над пекарней,Железный крендель, друг ночей,Светил небесных светозарней.Внизу под кренделем – содом.Там тесто, выскочив из квашен,Встает подобьем белых башенИ рвется в битву напролом.Вперед! Настало время боя!Ломая тысячи преград,Оно ползет, урча и воя,И не желает лезть назад.Трещат столы, трясутся стены,С высоких балок льет вода.Но вот, подняв фонарь военный,В чугун ударил тамада, —И хлебопеки сквозь туман,Как будто идолы в тиарах,Летят, играя на цимбалахКастрюль неведомый канкан.Как изукрашенные стяги,Лопаты ходят тяжело,И теста ровные корчагиПлывут в квадратное жерло.И в этой, красной от натуги,Пещере всех метаморфозМладенец-хлеб приподнял рукиИ слово стройно произнес.И пекарь огненной трубойТрубил о нем во мрак ночной.А печь, наследника родивИ стройное поправив чрево,Стоит стыдливая, как деваС ночною розой на груди.И кот, в почетном сидя месте,Усталой лапкой рыльце крестит,Зловонным хвостиком вертит,Потом кувшинчиком сидит.Сидит, сидит, и улыбнется,И вдруг исчез. Одно болотцеОсталось в глиняном полу.И утро выплыло в углу.1928
15. Рыбная лавка
И вот, забыв людей коварство,Вступаем мы в иное царство.Тут тело розовой севрюги,Прекраснейшей из всех севрюг,Висело, вытянувши руки,Хвостом прицеплено на крюк.Под ней кета пылала мясом,Угри, подобные колбасам,В копченой пышности и лениДымились, подогнув колени,И среди них, как желтый клык,Сиял на блюде царь-балык.О самодержец пышный брюха,Кишечный бог и властелин,Руководитель тайный духаИ помыслов архитриклин!Хочу тебя! Отдайся мне!Дай жрать тебя до самой глотки!Мой рот трепещет, весь в огне,Кишки дрожат, как готтентотки.Желудок, в страсти напряжен,Голодный сок струями точит,То вытянется, как дракон,То вновь сожмется что есть мочи,Слюна, клубясь, во рту бормочет,И сжаты челюсти вдвойне...Хочу тебя! Отдайся мне!Повсюду гром консервных банок,Ревут сиги, вскочив в ушат.Ножи, торчащие из ранок,Качаются и дребезжат.Горит садок подводным светом,Где за стеклянною стенойПлывут лещи, объяты бредом,Галлюцинацией, тоской,Сомненьем, ревностью, тревогой...И смерть над ними, как торгаш,Поводит бронзовой острогой.Весы читают «Отче наш»,Две гирьки, мирно встав на блюдце,Определяют жизни ход,И дверь звенит, и рыбы бьются,И жабры дышат наоборот.1928
16. Обводный канал
В моем окне на весь кварталОбводный царствует канал.Ломовики, как падишахи,Коня запутав медью блях,Идут, закутаны в рубахи,С нелепой важностью нерях.Вокруг пивные встали в ряд,Ломовики в пивных сидят.И в окна конских морд толпаГлядит, мотаясь у столба,И в окна конских морд соборГлядит, поставленный в упор.А там за ним, за морд собором,Течет толпа на полверсты,Кричат слепцы блестящим хором,Стальные вытянув персты.Маклак штаны на воздух мечет,Ладонью бьет, поет как кречет:Маклак – владыка всех штанов,Ему подвластен ход миров,Ему подвластно толп движенье,Толпу томит штанов круженье,И вот она, забывши честь,Стоит, не в силах глаз отвесть,Вся прелесть и изнеможенье.Кричи, маклак, свисти уродом,Мечи штаны под облака!Но перед сомкнутым народомИная движется река:Один сапог несет на блюде,Другой поет хвалу Иуде,А третий, грозен и румян,В кастрюлю бьет, как в барабан.И нету сил держаться боле,Толпа в плену, толпа в неволе,Толпа лунатиком идет,Ладони вытянув вперед.А вкруг черны заводов замки,Высок под облаком гудок.И вот опять идут мустангиНа колоннаде пышных ног.И воют жалобно телеги,И плещет взорванная грязь,И над каналом спят калеки,К пустым бутылкам прислонясь.1928
17. Бродячие музыканты
Закинув на́ спину трубу,Как бремя золотое,Он шел, в обиде на судьбу.За ним бежали двое.Один, сжимая скрипки тень,Горбун и шаромыжка,Скрипел и плакал целый день,Как потная подмышка.Другой, искусник и борец,И чемпион гитары,Огромный нес в руках крестецС роскошной песнею Тамары.На том крестце семь струн железных,И семь валов, и семь колков,Рукой построены полезной,Болтались в виде уголков.На стогнах солнце опускалось,Неслись извозчики гурьбой,Как бы фигуры пошехонцевНа волокнистых лошадях.И вдруг в колодце между оконВозник трубы волшебный локон,Он прянул вверх тупым жерломИ заревел. Глухим орломБыл первый звук. Он, грохнув, пал.За ним второй орел предстал,Орлы в кукушек превращались,Кукушки в точки уменьшались,И точки, горло сжав в комок,Упали в окна всех домов.Тогда горбатик, скрипочкуПриплюснув подбородком,Слепил перстом улыбочкуНа личике коротком,И, визгнув поперечинойПо маленьким струнам,Заплакал, искалеченный:– Тилим-там-там!Система тронулась в порядке.Качались знаки вымысла.И каждый слушатель украдкойСлезою чистой вымылся,Когда на подоконникахСредь музыки и грохотаЛегла толпа поклонниковВ подштанниках и кофтах.Но богослов житейской страстиИ чемпион гитарыПодъял крестец, поправил частиИ с песней нежною ТамарыУста отважно растворил.И все умолкло.Звук самодержавный,Глухой, как шум Куры,Роскошный, как мечта,Пронесся...И в этой песне сделалась виднаТамара на кавказском ложе.Пред нею, полные вина,Шипели кубки дотемнаИ юноши стояли тоже.И юноши стояли,Махали руками,И страстные дикие звукиВсю ночь раздавалися там...– Тилим-там-там!Певец был строен и суров.Он пел, трудясь, среди дворов,Средь выгребных высоких ямТрудился он, могуч и прям.Вокруг него система кошек,Система окон, ведер, дровВисела, темный мир размноживНа царства узкие дворов.Но чту был двор? Он был трубою,Он был тоннелем в те края,Где был и я гоним судьбою,Где пропадала жизнь моя.Где сквозь мансардное окошкоПри лунном свете, вся дрожа,В глаза мои смотрела кошка,Как дух седьмого этажа.1928
18. На лестницах
Коты на лестницах упругих,Большие рыла приподняв,Сидят, как будды, на перилах,Ревут, как трубы, о любви.Нагие кошечки, стесняясь,Друг к дружке жмутся, извиняясь.Кокетки! Сколько их кругом!Они по кругу ходят боком,Они текут любовным соком,Они трясутся, на весь домРаспространяя запах страсти.Коты ревут, открывши пасти, —Они как дьяволы вверхуВ своем серебряном меху.Один лишь кот в глухой чужбинеСидит, задумчив, не поет.В его взъерошенной овчинеСправляют блохи хоровод.Отшельник лестницы печальной,Монах помойного ведра,Он мир любви первоначальнойНапрасно ищет до утра.Сквозь дверь он чувствует квартиру,Где труд дневной едва лишь начат.Там от плиты и до сортираЛишь бабьи туловища скачут.Там примус выстроен, как дыба,На нем, от ужаса треща,Чахоточная воет рыбаВ зеленых масляных прыщах.Там трупы вымытых животныхЛежат на противнях холодныхИ чугуны, купели слез,Венчают зла апофеоз.Кот поднимается, трепещет.Сомненья нету: замкнут мирИ лишь одни помои плещутТуда, где мудрости кумир.И кот встает на две ноги,Идет вперед, подъемля лапы.Пропала лестница. Ни згиВ глазах. Шарахаются бабы,Но поздно! Кот, на шею сев,Как дьявол, бьется, озверев,Рвет тело, жилы отворяет,Когтями кости вынимает...О, боже, боже, как нелеп!Сбесился он или ослеп?Шла ночь без горечи и страха,И любопытным виден былСемейный сад – кошачья плаха,Где месяц медленный всходил.Деревья дружные качалиБольшими сжатыми телами,Нагие птицы верещали,Скача неверными ногами.Над ними, желтый скаля зуб,Висел кота холодный труп.Монах! Ты висельником стал!Прощай. В моем окошке,Справляя дикий карнавал,Опять несутся кошки.И я на лестнице стою,Такой же белый, важный.Я продолжаю жизнь твою,Мой праведник отважный.1928
19. Купальщики
Кто, чернец, покинув печку,Лезет в ванну или тазик —Приходи купаться в речку,Отступись от безобразий!Кто, кукушку в руку спрятав,В воду падает с размаха —Во главе плывет отряда,Только дым идет из паха.Все, впервые сняв одеждыИ различные доспехи,Начинают как невежды,Но потом идут успехи.Влага нежною гусынейЩиплет части юных телИ рукою водит синей,Если кто-нибудь вспотел.Если кто-нибудь не хочетОставаться долго мокрым —Трет себя сухим платочкомЦвета воздуха и охры.Если кто-нибудь томитсяСтрастью или искушеньем —Может быстро охладиться,Отдыхая без движенья.Если кто любить не может,Но изглодан весь тоскою,Сам себе теперь поможет,Тихо плавая с доскою.О река, невеста, мамка,Всех вместившая на лоне,Ты не девка-полигамка,Но святая на иконе!Ты не девка-полигамка,Но святая Парасковья,Нас, купальщиков, встречай,Где песок и молочай!1928
20. Незрелость
Младенец кашку составляетИз манных зерен голубых.Зерно, как кубик, вылетаетИз легких пальчиков двойных.Зерно к зерну – горшок наполненИ вот, качаясь, он висит,Как колокол на колокольне,Квадратной силой знаменит.Ребенок лезет вдоль по чащам,Ореховые рвет листы,И над деревьями все чащеЕго колеблются персты.И девочки, носимы вместе,К нему по воздуху плывут.Одна из них, снимая крестик,Тихонько падает в траву.Горшок клубится под ногою,Огня субстанция жива,И девочка лежит нагою,В огонь откинув кружева.Ребенок тихо отвечает:«Младенец я и не окреп!Ужель твой ум не примечает,Насколь твой замысел нелеп?Красот твоих мне стыден вид,Закрой же ножки белой тканью,Смотри, как мой костер горит,И не готовься к поруганью!»И тихо взяв мешалку в руки,Он мудро кашу помешал, —Так он урок живой наукиДуше несчастной преподал.1928
21. Народный Дом
Народный Дом, курятник радости,Амбар волшебного житья,Корыто праздничное страсти,Густое пекло бытия!Тут шишаки красноармейские,А с ними дамочки житейскиеНеслись задумчивым ручьем.Им шум столичный нипочем!Тут радость пальчиком водила,Она к народу шла потехою.Тут каждый мальчик забавлялся:Кто дамочку кормил орехами,А кто над пивом забывался.Тут гор американские хребты!Над ними девочки, богини красоты,В повозки быстрые запрятались,Повозки катятся вперед,Красотки нежные расплакались,Упав совсем на кавалеров...И много было тут других примеров.Тут девка водит на арканеСвою пречистую собачку,Сама вспотела вся до ниткиИ грудки выехали вверх.А та собачка пречестная,Весенним соком налитая,Грибными ножками неловкоВдоль по дорожке шелестит.Подходит к девке именитойМужик роскошный, апельсинщик.Он держит тазик разноцветный,В нем апельсины аккуратные лежат.Как будто циркулем очерченные круги,Они волнисты и упруги;Как будто маленькие солнышки, ониЛегко катаются по жестиИ пальчикам лепечут: «Лезьте, лезьте!»И девка, кушая плоды,Благодарит рублем прохожего.Она зовет его на «ты»,Но ей другого хочется, хорошего.Она хорошего глазами ищет,Но перед ней качели свищут.В качелях девочка-душаВисела, ножкою шурша.Она по воздуху летела,И теплой ножкою вертела,И теплой ручкою звала.Другой же, видя преломленноеСвое лицо в горбатом зеркале,Стоял молодчиком оплеванным,Хотел смеяться, но не мог.Желая знать причину искривленияОн как бы делался ребенкомИ шел назад на четвереньках,Под сорок лет – четвероног.Но перед этим праздничным угаромИные будто спасовали:Они довольны не амбаром радости,Они тут в молодости побывали.И вот теперь, шепча с бутылкою,Прощаясь с молодостью пылкою,Они скребут стакан зубами,Они губой его высасывают,Они приятелям рассказываютСвои веселия шальные.Ведь им бутылка словно матушка,Души медовая салопница,Целует слаще всякой девки,А холодит сильнее Невки.Они глядят в стекло.В стекле восходит утро.Фонарь, бескровный, как глиста,Стрелой болтается в кустах.И по трамваям рай качается —Тут каждый мальчик улыбается,А девочка наоборот —Закрыв глаза, открыла ротИ ручку выбросила теплуюНа приподнявшийся живот.Трамвай, шатаясь, чуть идет.1928
22. Самовар
Самовар, владыка брюха,Драгоценный комнат поп!В твоей грудке вижу ухо,В твоей ножке вижу лоб.Император белых чашек,Чайников архимандрит,Твой глубокий ропот тяжекТем, кто миру зло дарит.Я же – дева неповинна,Как нетронутый цветок.Льется в чашку длинный-длинный,Тонкий, стройный кипяток.И вся комнатка-малюткаРасцветает вдалеке,Словно цветик-незабудкаНа высоком стебельке.1930
23. На даче
Вижу около постройкиДрево радости – орех.Дым, подобно белой тройке,Скачет в облако наверх.Вижу дачи деревяннойДеревенские столбы.Белый, серый, оловянныйДым выходит из трубы,Вижу – ты, по воле мужаС животом, подобным тазу,Ходишь, зла и неуклюжа,И подходишь к тарантасу.В тарантасе тройка алыхЧернокудрых лошадей.Рядом дядя на цимбалахТешит праздничных людей.Гей, ямщик! С тобою мамаДа в селе высокий доктор.Полетела тройка прямоПо дороге очень мокрой.Мама стонет, дядя гонит,Дядя давит лошадей,И младенец, плача, тонетПосреди больших кровей.Пуповину отгрызалаМама зубом золотым.Тройка бешеная стала,Коренник упал. Как дым,Словно дым, клубилась степь,Ночь сидела на холме.Дядя ел чугунный хлеб,Развалившись на траве.А в далекой даче детиПели, бегая в крокете,И ликуя и шутя,Легким шариком вертя.И цыганка молодая,Встав над ними, как божок,Предлагала, завывая,Ассирийский пирожок.1929
24. Начало осени
Старухи, сидя у ворот,Хлебали щи тумана, гари.Тут, торопяся на завод,Шел переулком пролетарий.Не быв задетым центром О,Он шел, скрепив периферию,И ветр ломался вкруг него.Приходит соболь из Сибири,И представляет яблок Крым,И девка, взяв рубля четыре,Ест плод, любуясь молодым.В его глазах – начатки знанья,Они потом уходят в руки,В его мозгу на состязаньеСошлись концами все науки.Как сон житейских геометрий,В необычайно крепком ветреНад ним домов бряцали оси,И в центре О мерцала осень.И к ней касаясь хордой, что ли,Качался клен, крича от боли,Качался клен, и выстрелом умаКазалась нам вселенная сама.1928
25. Цирк
Цирк сияет, словно щит,Цирк на пальцах верещит,Цирк на дудке завывает,Душу в душу ударяетС нежным личиком испанкиИ цветами в волосахТут девочка, пресветлый ангел,Виясь, плясала вальс-казак.Она среди густого параСтоит, как белая гагара,То с гитарой у плечаРеет, ноги волоча.То вдруг присвистнет, одинокая,Совьется маленьким ужом,И вновь несется, нежно охая, —Прелестный образ и почти что нагишом!Но вот одежды беспокойствоВкруг тела складками легло.Хотя напрасно!Членов нежное устройствоНа всех впечатление произвело.Толпа встает. Все дышат, как сапожники,Во рту слюны навар кудрявый.Иные, даже самые безбожники,Полны таинственной отравой.Другие же, суя табак в пустую трубку,Облизываясь, мысленно целуют ту голубку,Которая пред ними пролетела.Пресветлая! Остаться не захотела!Вой всюду в зале тут стоит,Кромешным духом все полны.Но музыка опять гремит,И все опять удивлены.Лошадь белая выходит,Бледным личиком вертя,И на ней при всем народеСидит полновесное дитя.Вот, маша руками враз,Дитя, смеясь, сидит анфас,И вдруг, взмахнув ноги обмылком,Дитя сидит к коню затылком.А конь, как стражник, опустивВысокий лоб с большим пером,По кругу носится, спесив,Поставив ноги под углом.Тут опять всеобщее изумленье,И похвала, и одобренье,И, как зверок, кусает завистьТех, кто недавно улыбалисьИль равнодушными казались.Мальчишка, тихо хулиганя,Подружке на ухо шептал:«Какая тут сегодня баня!»И девку нежно обнимал.Она же, к этому привыкнув,Сидела тихая, не пикнув:Закон имея естества,Она желала сватовства.Но вот опять арена скачет,Ход представленья снова начат.Два тоненькие мужикаСтоят, сгибаясь, у шеста.Один, ладони поднимая,На воздух медленно ползет,То красный шарик выпускает,То вниз, нарядный, упадетИ товарищу на плечиТонкой ножкою встает.Потом они, смеясь опасно,Ползут наверх единогласноИ там, обнявшись наугад,На толстом воздухе стоят.Они дыханьем укрепляютДвойного тела равновесье,Но через миг опять летают,Себя по воздуху развеся.Тут опять, восторга полон,Зал трясется, как кликуша,И стучит ногами в пол он,He щадя чужие уши.Один старик интеллигентныйСказал, другому говоря:«Этот праздник разноцветныйПосещаю я не зря.Здесь нахожу я греческие игры,Красоток розовые икры,Научных замечаю лошадей, —Это не цирк, а прямо чародей!»Другой, плешивый, как колено,Сказал, что это несомненно.На последний страшный номерВышла женщина-змея.Она усердно ползала в соломе,Ноги в кольца завия.Проползав несколько минут,Она совсем лишилась тела.Кругом служители бегут:– Где? Где?Красотка улетела!Тут пошел в народе ужас,Все свои хватают шапкиИ бросаются наружу,Имея девок полные охапки.«Воры! Воры!» – все кричали.Но воры были невидимки:Они в тот вечер угощалиСвоих друзей на Ситном рынке.Над ними небо было рытоВеселой руганью двойной,И жизнь трещала, как корыто,Летая книзу головой.1928
Смешанные столбцы
26. Лицо коня
Животные не спят. Они во тьме ночнойСтоят над миром каменной стеной.Рогами гладкими шумит в соломеПокатая коровы голова.Раздвинув скулы вековые,Ее притиснул каменистый лоб,И вот косноязычные глазаС трудом вращаются по кругу.Лицо коня прекрасней и умней.Он слышит говор листьев и камней.Внимательный! Он знает крик звериныйИ в ветхой роще рокот соловьиный.И зная всё, кому расскажет онСвои чудесные виденья?Ночь глубока. На темный небосклонВосходят звезд соединенья.И конь стоит, как рыцарь на часах,Играет ветер в легких волосах,Глаза горят, как два огромных мира,И грива стелется, как царская порфира.И если б человек увиделЛицо волшебное коня,Он вырвал бы язык бессильный свойИ отдал бы коню. Поистине достоинИметь язык волшебный конь!Мы услыхали бы слова.Слова большие, словно яблоки. Густые,Как мед или крутое молоко.Слова, которые вонзаются, как пламя,И, в душу залетев, как в хижину огонь,Убогое убранство освещают.Слова, которые не умираютИ о которых песни мы поем.Но вот конюшня опустела,Деревья тоже разошлись,Скупое утро горы спеленало,Поля открыло для работ.И лошадь в клетке из оглобель,Повозку крытую влача,Глядит покорными глазамиВ таинственный и неподвижный мир.1926
27. В жилищах наших
В жилищах нашихМы тут живем умно и некрасиво.Справляя жизнь, рождаясь от людей,Мы забываем о деревьях.Они поистине металла тяжелейВ зеленом блеске сомкнутых кудрей.Иные, кроны поднимая к небесам,Как бы в короны спрятали глаза,И детских рук изломанная прелесть,Одетая в кисейные листы,Еще плодов удобных не наеласьИ держит звонкие плоды.Так сквозь века, селенья и садыМерцают нам удобные плоды.Нам непонятна эта красота —Деревьев влажное дыханье.Вон дровосеки, позабыв топор,Стоят и смотрят, тихи, молчаливы.Кто знает, что подумали они,Что́ вспомнили и что́ открыли,Зачем, прижав к холодному стволуСвое лицо, неудержимо плачут?Вот мы нашли поляну молодую,Мы встали в разные углы,Мы стали тоньше. Головы растут,И небо приближается навстречу.Затвердевают мягкие тела,Блаженно дервенеют вены,И ног проросших больше не поднять,Не опустить раскинутые руки.Глаза закрылись, времена отпали,И солнце ласково коснулось головы.В ногах проходят влажные валы.Уж влага поднимается, струитсяИ омывает лиственные лица:Земля ласкает детище свое.А вдалеке над городом дымитсяГустое фонарей копье.Был город осликом, четырехстенным домом.На двух колесах из камнейОн ехал в горизонте плотном,Сухие трубы накреня.Был светлый день. Пустые облака,Как пузыри морщинистые, вылетали.Шел ветер, огибая лес.И мы стояли, тонкие деревья,В бесцветной пустоте небес.1926
28. Прогулка
У животных нет названья.Кто им зваться повелел?Равномерное страданье —Их невидимый удел.Бык, беседуя с природой,Удаляется в луга.Над прекрасными глазамиСветят белые рога.Речка девочкой невзрачнойПритаилась между трав,То смеется, то рыдает,Ноги в землю закопав.Что же плачет? Что тоскует?Отчего она больна?Вся природа улыбнулась,Как высокая тюрьма.Каждый маленький цветочекМашет маленькой рукой.Бык седые слезы точит,Ходит пышный, чуть живой.А на воздухе пустынномПтица легкая кружится,Ради песенки стариннойНежным горлышком трудится.Перед ней сияют воды,Лес качается, велик,И смеется вся природа,Умирая каждый миг.1929
29. Змеи
Лес качается, прохладен,Тут же разные цветы,И тела блестящих гадинМеж камнями завиты.Солнце жаркое, простое,Льет на них свое тепло.Меж камней тела устроя,Змеи гладки, как стекло.Прошумит ли сверху птицаИли жук провоет смело,Змеи спят, запрятав лицаВ складках жареного тела.И загадочны и бедны,Спят они, открывши рот,А вверху едва заметноВремя в воздухе плывет.Год проходит, два проходит,Три проходит. Наконец,Человек тела находит —Сна тяжелый образец.Для чего они? Откуда?Оправдать ли их умом?Но прекрасных тварей грудаСпит, разбросана кругом.И уйдет мудрец, задумчив,И живет, как нелюдим,И природа, вмиг наскучив,Как тюрьма стоит над ним.1929
30. Искушение
Смерть приходит к человеку,Говорит ему: «Хозяин,Ты походишь на калеку,Насекомыми кусаем.Брось житье, иди за мною,У меня во гробе тихо.Белым саваном укроюВсех от мала до великаНе грусти, что будет яма,Что с тобой умрет наука:Поле выпашется са́мо,Рожь поднимется без плуга.Солнце в полдень будет жгучим,Ближе к вечеру прохладным,Ты же, опытом научен,Будешь белым и могучимС медным крестиком квадратнымСпать во гробе аккуратном».«Смерть, хозяина не трогай, —Отвечает ей мужик. —Ради старости убогойПощади меня на миг.Дай мне малую отсрочку,Отпусти меня. А тамЯ единственную дочкуЗа труды тебе отдам».Смерть не плачет, не смеется,В руки девицу беретИ, как полымя, несется,И трава под нею гнетсяОт избушки до ворот.Холмик ву поле стоит,Дева в холмике шумит:«Тяжело лежать во гробе,Почернели ручки обе,Стали волосы как пыль,Из грудей растет ковыль.Тяжело лежать в могиле,Губки тоненькие сгнили,Вместо глазок – два кружка,Нету милого дружка!»Смерть над холмиком летаетИ хохочет и грустит,Из ружья в него стреляетИ склоняясь говорит:«Ну, малютка, полно врать,Полно глотку в гробе драть!Мир над миром существует,Вылезай из гроба прочь!Слышишь, ветер в поле дует,Наступает снова ночь.Караваны сонных звездПролетели, пронеслись.Кончен твой подземный пост,Ну, попробуй, поднимись!»Дева ручками взмахнула,Не поверила ушам,Доску вышибла, вспрыгнула,Хлоп! И лопнула по швам.И течет, течет бедняжкаВ виде маленьких кишок.Где была ее рубашка,Там остался порошок.Изо всех отверстий телаЧервяки глядят несмело,Вроде маленьких малютЖидкость розовую пьют.Была дева – стали щи.Смех, не смейся, подожди!Солнце встанет, глина треснет,Мигом девица воскреснет.Из берцовой из костиБудет деревце расти,Будет деревце шуметь,Про девицу песни петь,Про девицу песни петь,Сладким голосом звенеть:«Баю, баюшки, баю,Баю девочку мою!Ветер в поле улетел,Месяц в небе побелел.Мужики по избам спят,У них много есть котят.А у каждого котаБыли красны ворота,Шубки синеньки у них,Все в сапожках золотых,Все в сапожках золотых,Очень, очень дорогих...»1929
