Помоги проекту - поделись книгой:
В агломерациях и мегаполисах очень разнообразное хозяйство (говоря научным языком – гетерогенная инфраструктура).
В них всегда требуются более разнообразные работники. В Нью-Йорке работают люди больше чем 3 тысяч специальностей. В столице штата Алабама Монтгомери с его 250 тысячами населения – не более 500. А в каком-нибудь Серебряном Ручье, где живет 3 тысячи человек, специальностей может быть 20–30. Чуть что посложнее – зуб вырвать, – и уже надо ехать в другое место.
Основные учебные заведения тоже лежат в агломерациях. Прошло время, когда университеты старались располагать подальше от шума городского. То есть университеты никуда не переместились – но разрослись города, трассы связали учебные заведения и остальной мегалополис.
Все это приводит к тому, что в агломерациях легче, удобнее вести экономическую деятельность. И выгоднее. Чем крупнее населенный пункт – тем больше денег дает одна и та же работа.
За одну и ту же работу в Нью-Йорке и в глубине штата Пенсильвания или Виргиния вы получите разную плату. Минимальная плата за работу в США – 5 долларов в час, меньше платить не разрешает закон. Но фактическая почасовая плата в Нью-Йорке – 15,5 доллара, а вот жители штата Айова в среднем заработали в 2000 году 7 долларов в час. Индусам бы да такие денежки! Но для США это мало.
И во всех остальных странах такая же разница. В Европе она еще не очень велика – невелика Европа, один город сменяет другой. А вот в Китае, в Латинской Америке или в России разница очень заметная.
В Китае есть города (Шанхай, Пекин, Харбин), где уровень жизни приближается к уровню жизни Европы. А есть удаленные от городов и трасс деревни, где и деньги не очень нужны. На них все равно нечего будет купить, ведь в эти нищие деревни все равно ничего не завозится.
В бразильском Сан-Паулу официант зарабатывает больше, чем рабочий с квалификацией в городке Арагуана в мастерской шиномонтажа. Ведь Сан-Паулу – промышленный гигант, центр мегаполиса с населением около 11 млн. человек, а в Арагуане проживает чуть более трех тысяч.
Общая закономерность: чем больше город, тем больше там платят за одну и ту же работу. Особенно хорошо платят в самых больших агломерациях и мегалополисах.
Рядовому человеку удобнее жить в мегалополисе. Всего много, все разнообразное, какую-нибудь работу да найдем. Ведь даже и в бидонвиллях порой недоедают, нуждаются в более разнообразном питании – но от голода почти никогда не умирают.
К тому же тут больше шансов. Даже с хорошей работой и зарплатой в маленьком городке вот тебе потолок – и все, и выше не прыгнешь. В агломерации всегда есть хоть маленький, но шанс.
В Аппалачах, буквально в 100–200 километрах от Нью-Йорка, есть районы, где основное население состоит из безработных и пенсионеров. Встречаются и молодые здоровые жлобы – но работать они не хотят, сидят на пособии по безработице. По понятиям Юга, живут они очень хорошо. По понятиям США, живут они крайне бедно.
Совсем рядом переливается всеми красками деловой рай, где не очень трудно заработать во много раз больше… Они бы и хотели потреблять – но для этого надо что-то делать… А вот этого-то они как раз и очень сильно не желают. Лучше уж не потреблять, но «зато» вставать посреди дня, лениво бродить без дела, прихлебывать дешевое вино и трепаться с приятелями.
Новая инфраструктура мира
У каждой агломерации есть центр – средоточие финансовой власти, и есть периферия, население которой работает в центре, получает свои не очень большие деньги… и знает свое место.
Это хорошо видно на примере Москвы – центр этой агломерации очень хорошо очерчен Кольцевой дорогой. Есть мир в пределах Кольцевой дороги, и есть мир за ее пределами; два мира, два образа жизни. Та к устроена любая агломерация, только приметы центра и периферии в них другие. Чем больше агломерация, тем больше по размерам и населению как центр, так и периферия, но принципиально ничего не изменяется.
С агломерациями связаны населенные пункты поменьше. Промышленное производство в этих населенных пунктах связано с производствами агломерации, работает по заказам из ее центра. Это выгодно центру – чем дальше от агломерации, тем меньше стоит один и тот же труд. Это выгодно периферии – без финансовых влияний центра она будет жить еще хуже.
Так щупальца агломераций протягиваются далеко вокруг, втягивая многие и многие населенные пункты – в том числе вдалеке от агломерации. И хорошо, если протягиваются! Давно прошли времена, когда вдали от городов стояли благополучные, уверенно-сытые деревни. Этого нет. Там, где нет возможности сбывать свою продукцию, невыгодно сеять хлеб и разводить скот. Там умирает всякая жизнь, а люди уходят поближе к трассам и городам.
Это очень наглядно видно из окон поезда, идущего по Транссибирской трассе. Еще лет 10–15 назад, до 1995 года, везде паслись стада, почти все видное в окна пространство было распахано и засеяно. Сейчас поля и скот видны лишь вблизи крупных городов – не дальше 50–60 километров. Пригородное хозяйство никуда не исчезло; как ни пугали нас великие «патриоты», города вовсе не вымирают от голода, продуктов даже стало больше, и они разнообразнее. Но вдалеке от городов земля лежит пустая, заброшенная. Поля поросли травой и зарастают кустарником; лет через 10–20 на них начнет восстанавливаться лес.
Жизнь и хозяйство человека расположены теперь не так равномерно, а «пятнами». Тут есть даже свои преимущества – появились большие пространства земли, на которые резко ослаб прессинг человека. Там восстанавливается дикая природа, вновь появляются животные, исчезнувшие тридцать и пятьдесят лет назад. На расстоянии 100–200 километров от Красноярска есть много мест, где вновь появились косули, барсуки и медведи, которых не видели с 1960-х годов.
Это вовсе не особенность Сибири! В городе Плесе – левитановские места, Ивановская область – мне показывали мальчика, который с отцом каждый год «берет» медведя или двух. Это не особенность России! В часе езды от Франкфурта-на-Майне можно за час собрать ведро прекрасных рыжиков.
Может быть, когда-то леса Германии и были похожи на ухоженные парки. Сегодня есть и такие, но кроме них вдали от городов шумят сосняки, в которых вполне можно заблудиться.
Чем дальше от центра агломерации – тем больше нищеты и убожества, отчаяния и безнадежности, – вплоть до полного исчезновения цивилизации. Чем ближе к центру, тем жизнь становится все более и более сытой, обеспеченной, все ярче, интереснее и современнее.
Система мегалополисов
Любая агломерация и мегалополис хорошо связаны с другими агломерациями и мегалополисами. Между ними постоянно летают самолеты, ходят поезда, теплоходы и автобусы. Между ними прекрасная связь: телефон, телефакс, факс, электронная почта.
Красноярск отделен от Москвы 3500 километров – но его отделяет от Москвы всего 5 часов лета на самолете. Село Ермаковское на юге Красноярского края отделяет от Красноярска всего 500 километров – но самолеты до него не летают, а автобусом вы будете ехать 10 часов.
Глушь? Вы не знаете, что такое глушь. Ермаковское – это районный центр, он лежит на трассе, и в него ходит автобус. В Красноярском крае много сел, в которые вообще не ходит транспорт. Добираться до них вы будете машиной, и дольше, чем будете лететь до Домодедово или Внуково.
Красноярск лежит от Нью-Йорка в 12-ти часовых поясах – как раз на другом конце «шарика». Но до самых глухих уголков, лежащих вдалеке от трасс, вы будете добираться дольше, чем до Нью-Йорка.
Причем с Нью-Йорком вы легко свяжетесь по телефону, пошлете факс или бандероль. А в самых глухих деревнях вообще нет факса, телефона и почты.
Да что в деревнях! Минута разговора с Москвой обойдется вам в 2 рубля 50 копеек. А с Иваново – уже 6 рублей. С Боровском Калужской области – в 8 рублей (так было в 2003 году; сейчас цифры другие, но суть та же).
Агломерации и мегалополисы хорошо связаны друг с другом – намного лучше, чем каждый из них связан со своей периферией. Мегалополисы и агломерации – это самые важные узлы инфраструктуры в масштабах земного шара. Система связанных между собой мегалополисов в масштабах Земли – это новая система организации жизни человечества.
В мегалополисах и агломерациях живет больше половины населения Севера, от 50 до 20 % населения стран Юга. Жители мегалополисов владеют основным национальным богатством, а остальным остаются крохи.
Это особенно заметно на Юге – чем беднее страна, тем сильнее контраст между богатыми городами и бедной, а то и удручающе нищей периферией.
Глава 4. В мире новой инфраструктуры
Из сел вливается река людей… И истребляется в них. Рабочий, чей дед или хотя бы отец родился в Лондоне, – это редкость, какую и не найдешь.
Посмотрите на многие картины французских, голландских, немецких художников XVIII – начала XX веков, где изображается деревня. Совершенно российские виды: деревенское стало вброд переходит реку… Девушки собирают грибы у обочины проселочной дороги, без всякого покрытия. Старуха ведет куда-то привязанную за рога корову.
Идиллия! …тем более идиллия, что все это в прошлом; ничего подобного во Франции больше нет.
В Британии деревня вымерла еще в 1940-е годы; во Франции в 1960-е. Предприниматели, которых у нас упорно называют «фермеры», составляют 3–5 % населения стран Европы, а то и меньше. Все они закончили колледжи, а то и университеты: в Британии, не получив специального образования, человек не имеет права заниматься сельским хозяйством. У «фермеров» – капитал, техника, собственность на землю, знания, связи и положение в обществе.
Хозяйство специализированное – зачем выращивать все, что нужно для потребления? Мы производим молоко, а мясо, хлеб и овощи можно купить в магазине. Зачем выращивать кур на яйца или кабачки в огороде? Это отнимает время, а время – деньги. Хорошо продавая молоко, можно снабдить себя и яйцами, и кабачками.
Парадокс, но многие французы и британцы в городах сами выращивают овощи… Считается, что такие овощи вкуснее… И еще, наверное, людям просто хочется возиться в земле и что-то на ней выращивать. Даже людям среднего класса из больших городов. Горожане чаще выращивают для себя овощи, чем жители деревень!
На производствах молока, мяса, хлеба и овощей нет ничего от духа прежней деревни. Это именно что производства, аграрный бизнес, и живут на таких производствах те же самые люди среднего класса – одна из множества специализированных групп специалистов. А деревни с плясками, общей жизнью, криком петухов и доением коров – ее нет.
Французы среднего поколения едут «посмотреть на деревню» в Польшу или в Россию. Они еще выросли в селе, где по утрам орали петухи, а вечером пылило, возвращаясь домой, стадо коров. Став взрослыми, они не могут найти во Франции ничего подобного. Они едут в страны, где деревня пока еще есть.
Но и у нас деревня исчезает на глазах. Что происходит с деревнями и селами? Появляется небольшой, несколько процентов, слой сравнительно богатых, экономически сильных предпринимателей. Тот самый – с техникой, собственностью и капиталом. Пока без высшего образования…
А остальные? Они не в силах прокормиться в деревне… По крайней мере, прокормиться привычно, «как всегда». Всегда начальство давало что-то заработать, что-то украсть; работа была тяжелая, но жить можно было легко – в смысле, бездумно.
Жизнь изменилась, нужно меняться самим… Но… как?! Они не умеют. Ведь кто остался в деревне после того, как добрые сто лет народ бежал и бежал в города? Первый массовый отток из российского села пришелся еще на 1860–1880-е годы: стоило дать крестьянам личную свободу, как сотни тысяч людей потекли в Петербург и в Москву.
В 1930-е годы деревня опустела на треть. После войны (уцелевшие солдаты смогли сбежать из деревни) и особенно после смерти Сталина (колхозникам дали паспорта) – еще на треть. В 1970–1980-е годы уезжали почти все, кто поступал в ВУЗы и мог потом устроиться в городе.
Кто оставался в деревне? Кто входит в эти 38 % сельских жителей по данным 1989 года?
В первую очередь тот, кто органически не переваривает никаких вообще перемен. Любых. Кому даже изменение названия с «колхоза» на «акционерное общество» уже мучительно, а уж необходимость жить не так, как привык, – совершенный конец света.
Часть этих людей, конечно, все-таки сможет приспособиться… Будет ныть, ругать все на свете, агрессивно орать, понося власть, но приспособится. Кто-то рукастый и меньше пьющий прибьется в работники к богатому соседу. Кто-то помоложе сбежит в город.
Но большая часть сельских жителей все двадцать лет после 1991 года только доворовывает то, что осталось от советской власти, от прежних колхозов и совхозов. Уже почти совсем доворовали и вовсю начали воровать друг у друга. Воровали бы и у богатого соседа… Но тут, понимаете, какое дело… У богатого соседа собственность – не колхозная, она у него своя собственная. И кто ворует у соседа, тот частенько оказывается в тюрьме.
В некоторых деревнях до трети мужского населения «сидит»; их заброшенные дома-развалюхи особенно бросаются в глаза на фоне красно-кирпичных особняков в два этажа.
Второй контингент, который сразу заметен в селе, – старики и старухи. Их больше половины населения многих и многих деревень: ведь средний возраст сельского жителя России давно перевалил за пятьдесят лет.
По статистике в конце советской власти, в 1989 году, в деревне жило 38 % населения. 24 % из них занято было в сельском хозяйстве.
Статистики на сегодняшний день у меня нет, но уже ясно – сейчас обе эти цифры намного меньше. Перспектива? Она проста… К 2030 году в России в селе будет жить не больше 10 % населения.
2–3 % жителей всей страны, четверть-треть сельских жителей, будут жить в крепких двухэтажных домах из красного и белого кирпича, ездить на хороших дорогих машинах по асфальтированным дорожкам, учить детей в ВУЗах, а некоторые из них даже будут постоянно читать книги.
Остальные не получат образования, не приучатся читать, а по телевизору будут смотреть совсем другие программы, чем первая треть.
Но это – 10 %. А остальные?! Они исчезнут: умрут от пьянства или уйдут. Уйдут в города или в лагерь. Или уйдут в город после лагеря. Или попадут в лагерь уже после того, как уйдут в город.
Российская же деревня 2030 года станет такой же, как французская и немецкая:
Если не заниматься выдумками и не тешить себя глупыми сказками, то неизбежная судьба русской деревни – быстрое и безнадежное вымирание. Здесь тоже нет ничего нового, ничего, отличающего Россию от других стран.
Сельская жизнь? Или жизнь пригорода?
На первый взгляд, в наше время «сельская» жизнь популярна. «Я переехал в деревню!» – гордо заявляет человек выше средней обеспеченности. Но что называют «сельской» жизнью в Британии, Франции или Германии? Под псевдонимом «сельская» скрывается пригородная жизнь. В 1990 году россиянин выезжал из города и попадал в мир сельского хозяйства и мелкого местного производства, мало связанного с большим городом.
Сегодня инфраструктура совершенно иная. Там, где до города можно добраться за час или два езды на машине, живут те же самые горожане. Удобнее иметь особняк, чем квартиру: свежий воздух… больше приватного пространства… садик-огородик… тишина…
Но даже инфраструктура совсем другая: населенные пункты теперь мало связаны друг с другом, но хорошо связаны с городом. По сельским дорогам едут машины горожан и скоростные автобусы. А местных маленьких автобусов, связывавших село с селом, стало в несколько раз меньше. Местами они вообще исчезли. На озере или по реке ходил местный катер, возил людей? А теперь некого возить. На реке-озере есть моторные лодки и яхты горожан, местного транспорта нет.
Продукты? Если не абсолютно все, то многое вы привезете с собой или купите в «деревне», но в точно таком же магазине, какой есть и в мегалополисе. А если вам будет нужно, вы купите в «деревне» и одежду, и все нужное для быта, и для строительства… Та к же точно и по тем же ценам, что в городе.
Европейцы, заставшие деревню, ностальгируют по ней – несмотря на «сельскую» жизнь значительной части среднего класса. В Россию это тоже приходит. «Побыть в деревне» сегодня – это побыть не в лесу и не на реке, а среди дачной застройки.
Путешествия по родной стране?
Конечно же, вполне можно жить в агломерации и притом найти время и место свозить детей, подростков в разные исторические города и усадьбы России, поплавать на байдарках по рекам, пособирать грибы в сосновом бору и лесные орехи в дубраве. Элита и средний класс, по крайней мере, найдут для этого и деньги, и время. Вопрос – найдут ли они такое желание…
Не будем чрезмерно обобщать – но для какой-то, и немалой, части детей становится привычным и естественным ландшафт дачного поселка, но не леса, поля или озера. Ландшафты России, в которых живут жители периферии и в которых разворачивалась история их народа, остаются для них экзотикой. А слон в зоопарке реальнее, чем обычнейшие корова или курица.
Без крестьян
Всегда говорили «народ» – а понимали «крестьянство». Патриархальное крестьянство составляло большинство населения и в Древнем Египте, и в Древнем Риме. Абсолютное большинство, больше 90 % всего народа. В городах и дворянских поместьях Европы XVIII века обитали от силы 5–6 % жителей континента.
Положение вещей изменилось только в XVIII–XIX веках, и то не везде, не сразу и не полностью. Даже в Британии, самой городской стране мира, в 1800 году в городах жило 50 % населения, в 1850 году – 65 %.
Крестьянство было хранителем нравственного здоровья народа, его практической сметки, представления о самом себе. Крестьянство несло в себе то, что весь народ хотел думать и знать о самих себе.
Еще в 1930-е годы немецкий философ Хайдеггер писал о своей соседке по даче: мол, совершенно неграмотная 80-тилетняя женщина чувствует и понимает что-то очень важное о мире… Что-то, чего не понимает философ с учеными степенями.
Еще в середине XX века русская интеллигенция охотно рассуждала о том, что крестьяне лучше рабочих: они более нравственные, более «правильные», заняты более благородным, возвышающим человека трудом, живут в гармонии с природой.
Большинство образованных людей считали крестьян честнее, порядочнее, трудолюбивее «образованных» и «городских».
А самое главное – самый образованный, самый культурный человек хорошо знал крестьян и привыкал к мысли: их большинство.
Самые образованные, самые культурные, самые далекие от сельского труда аристократы, самые умные интеллектуалы, самые богатые торговцы и банкиры жили как исчезающее меньшинство, окруженные морем крестьянства.
И сами они, аристократы, интеллектуалы и богачи, жили во многом так же, как крестьяне: без особых удобств, пользуясь самыми простыми вещами, довольствуясь грубой пищей и простой, но удобной одеждой. Что едят герои русской классики, рассказов Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого? Каши, супы, ботвинью, репу, огородные овощи. Только осенью, по холоду, в их рационе появляется мясо.
Вы были в имениях русского дворянства, читатель? В Михайловском Пушкина, в Тарханах Лермонтова, в Ясной Поляне Толстого? А вы побывайте, и обратите внимание – удобства самые минимальные. Мылись – в бане, уборная на улице, а в каждой комнате барского дома жил не один человек, а как минимум – два-три.
Эти богатые и знатные привыкали жить в ландшафтах своей страны и чувствовать себя в них, как дома. И привыкали довольствоваться самыми минимальными удобствами.
Горожане жили в большем комфорте, но и в городах ванные комнаты и канализация появились поздно, во второй половине XIX века. Даже в 1900 году 60 % британских и французских горожан, 85 % русских горожан не имели ванных комнат и туалетов.
Ведь города были маленькими, леса и поля начинались сразу за городской стеной.
В XX веке города разрослись, но люди все принимали это как что-то нежелательное, как недостаток. Они упорно воспитывали детей так, словно им предстоит жить среди лесов и полей, в наборе привычных ландшафтов: в лесах, рощах, степях, полях, садах, лугах, сенокосах, выпасах. Человека с детства учили жить в этих ландшафтах и получать от этого удовольствие.
Поделиться книгой: