Попо и Фифина

Бедняга Попо знал, что сам он не сможет присоединиться к этой процессии — ведь у него до сих пор не было ботинок. Сколько папа Жан ни трудился, а всё ещё не мог позволить такой роскоши… А кто же пустит в эту процессию босоногого мальчика или девочку? Ясно, никто. Но всё же Попо не хотел упускать такой случай — хоть со стороны, а он обязательно поглядит и на процессию и на Марселя.

Все эти мысли отняли немало времени у Попо, а потом вот что пришло ему в голову.

— Послушай, — сказал он Марселю, — что, если мы будем так работать, так работать, чтобы дядя Жак отпустил нас среди недели?

— Не знаю, — сказал Марсель.

Но Попо не хотел останавливаться на полпути.

— Давай прямо сейчас попросим, — сказал он. — И дадим обещание очень хорошо работать. Вместе попросим, а?

— Давай, — не очень уверенно согласился Марсель.

И ребята пошли в другой конец мастерской, где дядя Жак стоял, согнувшись над низкой скамейкой и придерживая коленом кусок дерева. Плечи его равномерно подымались и опускались: он пилил и поэтому, конечно, не слышал того, что говорили Попо с Марселем, и даже не догадывался, о чём они собирались его просить.

Мальчики хотели подождать, пока дядя Жак кончит пилить, но он увидел их возле своего локтя и сам остановился.

— В чём дело? — спросил он.

Марсель, хоть и был постарше, не решался заговорить первым о таком деле.

— Скажи ты, Попо, — произнёс он.

И Попо сказал быстро и не глядя на дядю Жака:

— Папа Жан обещал взять нас с Фифиной на маяк в следующее воскресенье, а я позвал Марселя… Он тоже никогда не был. Но у него конфирмация. И я подумал: что, если мы будем очень хорошо работать, а на маяк пойдём среди недели? Конечно, если вы согласитесь… И папа Жан тоже… Мы будем…

Но тут дядя Жак прервал его:

— Среди недели, говоришь? На маяк?

Он положил пилу на скамейку, засунул руки в карманы штанов, подошёл к двери и выглянул на улицу.

— На маяк? — повторил он. — А ты уверен, что твой отец пойдёт среди недели? Разве он захочет терять целый день?

На это Попо ничего не мог ответить… Он стоял, ковыряя большим пальцем ноги земляной пол, и молчал. Марсель тоже молчал, и на лице его было написано: ну что, я ведь говорил тебе…

Дядя Жак перевёл взгляд на мальчиков и улыбнулся.

— Не огорчайтесь, — сказал он. — Мне тоже хочется пойти на маяк. Я думаю, что смогу оставить мастерскую на дедушку Дюрана, и тогда мы пойдём все вместе, и наши женщины тоже. Они приготовят что-нибудь поесть, и мы проведём там целый день… Например, послезавтра… Так и передай своему отцу, Попо. Я думаю, он тоже согласится…

Когда Попо к вечеру пришёл домой, он первым делом поделился с Фифиной этими чудесными планами.

— Ой, Фифина, — почти пропел он, — что я тебе скажу! Боюсь, ты не выдержишь и начнёшь плясать… Или нет — ты будешь смеяться и плакать от радости… Только одно ещё неизвестно…

— О чём ты говоришь, братик? — спросила Фифина. — Я не совсем понимаю тебя.

— А вот о чём. Дядя Жак согласился один день не работать, если наш папа согласится. И дядя Жак послезавтра поведёт свою семью на маяк, если наш папа сделает то же. Поняла? И у нас будет настоящая прогулка не в воскресенье, а послезавтра… Конечно, если папа Жан захочет.

— Давай скажем маме Анне, — сразу предложила Фифина.

— Давай.

— Ой, мама Анна, — почти запели они хором, — что мы тебе скажем, что мы тебе скажем!..

— Ну, говорите, говорите же, — ответила мама Анна.

И ребята рассказали ей про дядю Жака, и что он хочет пойти послезавтра на маяк, потому что в воскресенье Марсель ведь не сможет, и что если папа Жан согласился бы и не выходил в этот день в море, то и они могли бы…

— А вон и сам папа Жан там, на берегу, — сказала мама Анна, опуская руки.

Она закрывала ими свои уши, чтобы не оглохнуть от крика, который подняли её дети.

— Спросим его, — добавила мама Анна.

И правда, папа Жан уже подымался по склону. Вот он входит во двор и вот стоит уже на пороге хижины, а в руках у него большое серебристо-зелёное ожерелье. Только на самом деле это не ожерелье, а бечёвка с нанизанной на неё рыбой — сегодняшним уловом. Папа Жан выглядел усталым, но он улыбался. А плечи его, в капельках пота, выпиравшие из майки, были похожи на куски тёмного металла, смоченного дождём.

— Ой, папа Жан, — пропели на этот раз все трое, — что мы тебе скажем, что мы скажем, что скажем!..

— Ну, ну, без загадок. Говорите скорей.

И они все трое рассказали ему про дядю Жака, и что он хочет послезавтра отправиться на маяк на целый день, и что если папа Жан согласился бы и не выходил в этот день в море, то они могли бы пойти все вместе…

Когда стихла буря, поднятая их громкими и возбуждёнными голосами, папа Жан сказал:

— Конечно, я тоже хочу пойти. Только ведь мы собирались в воскресенье? Так? Зачем же терять целый трудовой день? Мы слишком бедны.

И тогда они все трое объяснили папе Жану, что в воскресенье его племянник Марсель никак не может, у него конфирмация, и он пойдёт по улице в новых ботинках, а они, конечно, будут смотреть на эту процессию хотя бы издали…

Папа Жан наклонил голову. Он думал. Для него не было пустяком пропустить целый рабочий день. Попо во все глаза смотрел на отца, он видел его склонённую голову, широкие плечи в капельках пота и через дверь за его спиной спускавшееся в море солнце.

— Скажи «да», папа Жан, — почти стонал Попо. — Скажи «да».

— Пожалуйста, скажи «да», — умоляла Фифина.

— Скажи, скажи «да», — прошептала мама Анна.

Папа Жан поднял голову и улыбнулся.

— Да, — сказал он. И ещё раз повторил: — Да, мы пойдём все вместе.

Глава 13. Путешествие

Настало послезавтра — день прогулки. Попо встал очень рано, сразу схватил ведро и побежал к колонке. Фифина возилась с малюткой Пенсьёй, мама Анна готовила завтрак, а папа Жан прохаживался вокруг дома, покуривая трубку.

Небо было совсем голубым и чистым, если не считать несколько розовых тучек на востоке. По дороге к колонке Попо пританцовывал от радости. Но когда он наполнил ведро, поставил его на голову и, немного раскачиваясь, пошёл обратно, тут уж ему было не до танцев. Хотя вообще-то теперь, когда он подрос, нести на голове полное ведро воды было для него сущим пустяком. А поскольку он к тому же думал о предстоящей прогулке на маяк, то ведро казалось легче пуха. Когда Попо вошёл во двор, там на скамейке сидели уже дядя Жак, тётя Мелани и Марсель. Они притащили с собой большую корзинку с плодами манго и бананами и были уже вполне готовы к выходу.

— Эй, братишка! — закричал Марсель, как только увидал Попо. — Когда это ты успел выучиться так здорово таскать вёдра?

— Уже очень, очень давно, — скромно ответил Попо. — Меня научила мама Анна.

— Да, — сказала мама Анна, — он становится большим и должен много чего уметь.

— Это правильно, — грустно сказала тётя Мелани. — Наши дети должны всё уметь делать. И как можно раньше. Иначе им придётся совсем плохо в жизни.

Пока женщины собирались, папа Жан и дядя Жак спустились к берегу моря и вышагивали там взад и вперёд, о чём-то беседуя. Но вскоре мама Анна позвала их и начала распределять, кто что понесёт.

— Мужчинам — корзинки с завтраком, — говорила мама Анна. — Я возьму на руки малютку Пенсью, а тётю Мелани мы освободим от всего. Она себя не очень хорошо чувствует.

— Ладно, ладно, — сказал папа Жан. — Только пошли быстрей. И так уже солнце вон где… Ну, не отставайте.

И они с дядей Жаком быстро зашагали по улице, которая вела к выходу из города и прямо к морской бухте. Попо, Марсель и Фифина почти бегом следовали за ними, а замыкали это шествие женщины.

Около мили шли они над берегом моря, и слева от них были дома, деревья, холмы, а справа — множество лодок, стоящих на приколе, и сети, сети, сети, раскинутые для просушки. В одном месте берег и даже часть моря были огорожены, а возле воды стояли купальни. Это был пляж для американских моряков, а изгородь в море мешала акулам приближаться к купающимся.

Дальше по берегу тоже были пляжи — для жителей городка Кейп-Гаити. Только их никто не отгораживал проволокой ни с берега, ни с моря. Просто люди выбирали для купанья такие места, где много подводных камней и густых водорослей, между которыми акулам не пробраться.

На одном из таких пляжей в монашеском платье сидела женщина — директриса церковной католической школы. Она была похожа на большую чёрную птицу. А неподалёку от неё, в морских волнах, среди нагромождения камней, плескались её подчинённые — учительницы этой школы. Все они были в белых одеяниях, с распущенными волосами, и казалось, что сами ангелы спустились вдруг на землю, чтобы искупаться и позагорать. Это было занятное зрелище.

Попо и все остальные прошли немного дальше, остановились и сложили свои пожитки на песок.

— Ну, с чего начнём? — спросил дядя Жак.

— Сначала искупаемся, — сказала мама Анна. — А потом поедим и двинемся к маяку.

С этим мудрым решением согласились все. Хотя ребятам не терпелось увидеть маяк, они были совсем не против того, чтобы поплавать в океане, а потом и закусить. В одну секунду сбросили они свою одежду — сбрасывать-то было почти нечего — и нырнули в воду. За ними последовали мужчины, а женщины остались на берегу — они глядели на купающихся и играли с малюткой Пенсьёй.

Ребята чувствовали себя в воде как дома: ныряли, плескались, ловко лавировали между рифами, а потом подплыли ближе к берегу, где было много водорослей, и стали срывать их и набрасывать друг на друга, как венки или гирлянды. Но странное дело: такие изящные и красивые в воде, эти растения, когда их вытаскивали на солнце, сразу же становились грязно-бурыми, скользкими и противными.

— Оставьте их, где они растут, — сказала мама Анна. — Все должны находиться там, где им лучше.

Фифина первая вышла на берег. Вскоре мальчишки услышали её крик:

— Ой, глядите, что я нашла! Скорей сюда!

Попо и Марсель выскочили из воды и подбежали к ней. В руках у Фифины они увидели огромную раковину, розовую изнутри, а снаружи всю серебристую.

— Ух, какая красивая! — сказал Марсель.

И Попо с ним вполне согласился. Он никогда ещё таких не видел.

А папа Жан и дядя Жак всё плавали и плавали возле самых дальних рифов, и движения их рук были резкими и сильными. Прошло часа два или три, солнце уже стояло прямо над головой, а они ещё не выходили из воды. И ребята тоже.

Тогда мама Анна и тётя Мелани стали вынимать провизию из корзинок и раскладывать её на плоском, как стол, камне. Тут уж и дети и взрослые мигом выскочили на берег и принялись за еду. Попо набил полный рот и весь перемазался липким, сладким соком манго. Он облизывал пальцы, и никогда ещё этот знакомый с самого раннего детства плод не казался ему таким вкусным. Фифина предпочитала бананы, но мама Анна не дала ей развернуться вволю — боялась, что Фифина переест и последствия будут не очень приятными. Ведь бананы на острове Гаити огромные.

После еды женщины с малюткой Пенсьёй остались на берегу, а ребята с папой Жаном и дядей Жаком двинулись дальше, к конечной цели путешествия — к маяку. Вскоре они ступили на тропинку, которая вела на холм. Они шли гуськом под нависающими ветвями миндальных деревьев, тропических дубов и гигантских кактусов. С кактусами надо было быть поосторожней: очень уж у них длинные и колючие лапы. В просвете между деревьями Попо временами видел море. Оно каждый раз оказывалось всё дальше и дальше внизу, у подножия крутой скалы, на которую они взбирались. А до маяка было ещё неблизко, и папа Жан с дядей Жаком шли и шли вперёд.

Внезапно дядя Жак закричал через плечо:

— Осторожней! Тут змея, не трогайте её!

Это было странно. Обычно ведь люди говорят по-другому: «Смотрите, чтоб змея вас не укусила!» или: «Убейте её!» Но Попо знал, в чём дело, почему дядя Жак так говорит. Через секунду они увидели тонкую зелёную ленту, красивую и нежную, повисшую над тропинкой, словно арка. Голова змеи скрывалась в кустах справа, а хвост — слева. Попо не раз слышал от отца, что эти змеи никогда никого не трогают и что убивать их нельзя, потому что народ на острове Гаити любит их и считает священными.

Путешественники миновали развалины трёх старинных крепостей, построенных на склонах горы ещё в те времена, когда остров Гаити был под властью французов. Заржавленные стволы пушек торчали из полуразвалившихся стен. Вид этих укреплений напомнил Попо ту печальную историю про крепость короля Кристофа, что он слышал в мастерской от дяди Жака. Но сейчас дядя Жак весело закричал:

— Ну, вот мы и добрались!

В нескольких шагах от них возвышался маяк. А какой простор открылся глазам! Чуть ли не весь Атлантический океан!..

Маяк представлял из себя высоченную круглую белую башню с огромными стеклянными глазищами наверху.

— В них по ночам зажигается свет, — объяснил дядя Жак.

И ещё он сказал, что, когда кругом темно, эти глаза предупреждают корабли о том, что возле берега много рифов, на которые можно наскочить. А если наскочишь, то из трюмов кораблей все товары выпадут в море. И тогда уж не люди, а морские волны да акулы получат пшеницу, мясо, сахар и разные красивые вещи, которые обычно везут во Францию, в Англию, в Соединённые Штаты… А иногда и сюда заходят корабли. Они привозят консервы, ботинки, одежду. И хотя не каждый тут может купить даже пару ботинок, эти корабли всё равно не должны разбиваться о скалы. Верно? Вот маяк и говорит им: «Бросьте якорь, подождите до утра, а утром к вам придут наши люди и проведут вас между скалами прямо в гавань».

— Хорошие глаза, — сказал Попо про маяк.

Фифине больше всего понравился океан, но папа Жан сказал, чтобы они посмотрели на небо. Все так и сделали и увидели, что на западе начали собираться густые тучи.

— Будет ливень, — сказал дядя Жак.

— Ещё какой! — сказал папа Жан. — Нужно поторапливаться. Скоро начнётся шторм. А наши там одни на берегу, с Пенсьёй.

Попо последний раз оглядел бескрайнюю поверхность океана, пока ещё такого спокойного, и потом все они стали быстро спускаться с горы.

Небо становилось всё темней и темней, ветер усиливался, и под его порывами в ветвях деревьев рождалась какая-то особая музыка. И птицы, спрятавшись в кустах, своими криками сопровождали музыку ветра…

На песчаных отмелях уже никого не было видно, только мама Анна с тётей Мелани и малюткой Пенсьёй стояли над собранными корзинками.

Когда Попо и другие ступили на прибрежный песок, упали первые капли дождя.

— Скорей, скорей! — торопила мама Анна.

А тётя Мелани добавила, что это первый дождь в сезоне и он будет, наверно, страшно сильный.

Мужчины подняли корзинки, и все пустились в обратный путь. На этот раз никто не прохлаждался, не прыгал по тропинкам, не глазел по сторонам — все шли торопливым шагом, все были немного взволнованы, все хотели быстрей попасть домой. Если наши путники и разговаривали, то очень немногословно.

— Скорей! — говорил один.

— Быстрей! — говорил другой.