"Нантская история"

Клаудо, подволакивая ногу, отправился к шкафу, трясущимися руками вытащил графин с вином и налил полный стакан. Несмотря на движения эпилептика и пляшущие пальцы, он не пролил ни капли. Ламберт, забыв о чем говорил минуту назад, отстраненно наблюдал за ним со смесью удивления и отвращения на красивом породистом лице потомственного барона фон Роткирха. Его можно было понять. Клаудо выглядел достаточно неказисто чтобы произвести впечатление, более того — он выглядел омерзительно. Высохшая пародия на человеческое тело, облаченная в потерявшие цвет лохмотья, прыгающая, хромающая, дрожащая, со скошенной набок бугристой головой и кожей, похожей на подгнившую колбасную обертку. Глаза у Клаудо были мертвые, пустые. И отвратительно человеческие. Когда они ворочались в своих глазницах, казалось, что слышишь тихий скрип.

Интересно, что они увидели, эти глаза, в тот краткий последний миг божественного понимания, когда аппарат нейро-коррекции наложил на него Печать покаяния пятой степени, испепелив половину мозга и превратив когда-то думающее человеческое существо в безвольную куклу? Мне всегда казалось — они увидели что-то значительное. Что-то такое, после чего навсегда остались пустыми стеклянными бусинами, оплавленными изнутри жаром последней, кипящей в сознании, мысли. Клаудо подошел к моей кровати и склонился надо мной, подставив стакан к губам. Очень неудобно пить из стакана, если ты лежишь на спине и не можешь даже приподнять голову. Но с этим можно освоиться, если практиковаться пару лет. Со всем можно освоиться.

Вино горчило на языке, оставляя маслянистый серный привкус и рождая легкую изжогу. Оно ползло по пищеводу вниз медленно, как лава, но его рожденное в земле и вызревшее в винограде тепло пробиралось в мельчайшие щели моего тела, наполняя голову легким хмельным ветерком, сладким и бодрящим.

— Это Клаудо, наш сервус, — сказал Бальдульф, заметив взгляд капитана Ламберта, — Он, конечно, выглядит неважно… Прямо скажем, паршиво он выглядит. Но работу свою знает. Запах от него не самый приятный, но мы привыкли… Для Альберки его купил. Я ведь иногда из этой дыры и выбираюсь, а ей уход нужен, нянька… Рожа у него мерзкая, но он безобиден и трудолюбив, как божья пчела.

— Пустое, — ответил Ламберт, мотнув головой, — Я видел столько мертвецов, что равнодушен к ним, пусть даже они расхаживают по дому. Извините, я задумался. Вы знаете Собор Святого Дометиана?

Бальдульф наморщил лоб.

— Был в нем на Пасху, господин капитан. Но не могу сказать, что часто там бываю — путь отсюда приличный…

— Не знакомы, случайно, с его настоятелем, отцом Гидеоном?

— Нет, сомневаюсь. Не тот я человек, господин капитан, чтоб настоятель одного из великих соборов Нанта со мной дружбу водил. Разве что мельком видел, да и за то не поручусь.

— Хороший собор, — рассеянно сказал Ламберт, разглядывая свои закованные в сталь пальцы, которые, без сомнения, могли переломить человеческий позвоночник одним небрежным щелчком, — Не из тех, в которых служит сам епископ, да и уступает многим современным, но у графа на особом счету.

— Конечно, знаю. Как не знать.

— Святой Дометиан всегда был покровителем Нанта. И нынешний граф, которому я имею честь служить, названный в его честь Дометианом Нантским, всегда испытывал особое отношение к этому собору. К примеру, все службы Его Сиятельство посещает исключительно в этом соборе. И выдает ему достаточно денежное вспомоществование. Ну, для вас это тоже не секрет. Может, вы не служили в палаццо графа, но вы знаете улицы, а улицы — это что длинные языки, они все знают и все донесут… Я говорю об особом отношении графа к собору Святого Дометиана только лишь потому, чтоб вы поняли важность всего произошедшего. Или абсурдность, как угодно. Извините, я пустился в детали, забыв о сути. Дело в том, что вчера на улицах произошло нечто странное.

— Убийство? — предположил Бальдульф осторожно.

— Нет. Кража. Странная кража, Бальдульф. Я подумал, что вы с вашим опытом поможете мне разобраться в этом деле, поскольку сам я, даже продумав день напролет, так толком и не понял, что из этого выйдет.

Кража?

Бальдульф выглядел разочарованным, да и я тоже почувствовала, как легкий охотничий азарт, облизнувший сердце горячим собачьим языком, уступил место раздражению. Кража! Этот город лжет, убивает, торгует собой, грызет чужие кости, испуская едкую ядовитую слюну, разъедающую камень, он вечно голоден, вечно болен, вечно воет от страха и ненависти, вечно скулит с разорванным брюхом — слишком беспомощный чтобы когда-либо очнуться, слишком жалкий чтобы наконец умереть…

На прошлой неделе в соседнем квартале поймали убийцу. Мелкий трусливый выродок. По крайней мере достаточно трусливый чтобы не связываться с взрослыми. Он убивал детей. Бездомные мальчики и девочки, играющие в пыли, серые и скрюченные от недоедания, болезней и ядовитого смрада улиц, с хлипкими птичьими костями и светлыми тоскливыми глазами умных обезьянок — вот на кого он охотился. Несложное ремесло. Он ловил их ночью, отводил в укромное место и поступал с ними так, как обыкновенно поступают с добычей на охоте. Свежевал, вскрывал и доставал то, что еще могло служить. Детская плоть, аккуратно упакованная в криогенные контейнеры — вот что он забирал с собой. Некоторые уличные лекари охотно берут их. Истолченная печень мальчишки, сожженная с можжевельником — отличное средство против застарелого артрита и перхания в легких. А если смешать три доли истертого в порошок позвонка и одну долю настойки из проваренной в уксусе селезенки, можно получить верное лекарство от катаракты и ноющих ног. Шнурки из волос девочек охотно берут на амулеты, а глаз в баночке с консервирующим раствором, выставленный возле двери — проверенная защита против кражи.

Но они все-таки поймали его. А когда поймали, не вызвали стражу. И в Церковь тоже не сообщили. Они были людьми, которые родились и жили на этих улицах. Улицы были для них не ровными географическими линиями, как для капитана Ламберта, они были артериями в их теле. Изъеденными клокочущей отравой артериями в дряхлом старческом теле города.

Они просто влили в него кварту жидкости для прочистки труб. Хорошее средство, тоже проверенное. Влили в горло — и отпустили на все четыре стороны. Он оказался сильным парнем. Бальдульф, по крайней мере, так говорил. Он прошел три сотни шагов, прежде чем все внутренности вытекли из него, как кисель из прохудившейся фляги.

Кража? Это все, о чем может думать этот лощеный капитан, источающий запах благовонных масел и свежего кофе, непринужденно возвышающийся над Бальдульфом? Зачем он пришел сюда со своими смешными проблемами? Может, у Его Сиятельства отрезали и украли самое дорогое, его графскую штучку для продолжения графского рода?..

«Спокойнее, Альби, — сказала я сама себе, — Это все вино. Ядовитый сок проклятой земли. Ты всегда горячишься после первой пинты. А это сейчас ни к чему. Ты и так уже наговорила достаточно чтобы господин капитан одним движением пальца приказал выжечь это зловонное гнездо нищего отребья дотла. Вместе с одним человеком, одним мертвецом и одним полу-мертвецом».

Бальдульф, видимо поняв мое настроение, незаметно подмигнул. Мол, держи рот на замке, Альби. Правильный совет, дельный. Наговорить я могу много, только мучаться после этого ему.

— Что за кража? — спросил Бальдульф, изображая интерес.

У меня этой необходимости не было, поэтому я позволила себе зевнуть. Ничего интересного не принес с собой интересный гость. Я осталась при своих — растворенная в вине скука и общество опостылевшего Клаудо. Ничего нового. Сейчас окажется, что у какого-нибудь юного сына маркиза, пока он развлекался с не слишком обременительными для кошелька девушками в Червивом квартале, свистнули фамильный перстенек. Бальдульф сообщит капитану ближайшие подпольные ломбарды и скупщиков краденного, после чего господин барон Смазливое Личико пропадет отсюда со скоростью дьякона, подхватившего триппер.

— Кража в доме у отца Гидеона, настоятеля церкви Святого Дометиана, — серьезно и тихо сказал Ламберт.

Бальдульф поморщился. Кража у кого-то из клира — неприятная штука. Уж он-то знал. Такая кража не считается преступлением против Церкви, оттого расследуется не по церковной линии, а обычной стражей. При этом святые отцы не гнушаются постоянно контролировать ход дела, то и дело угрожая обратиться с соответствующей жалобой к самому епископу, что, конечно, не увеличивает ни радости стражников от этого дела, ни спокойствия их капитанов. Дотошный святоша может быть досаднее чумной блохи — это часто говорил Бальдульф еще до того, как вышел на пенсию.

— Что-то серьезное, господин капитан?

Тот почему-то поколебался. Как будто должен был сказать что-то неприличное, но воспитание не могло ему этого позволить. Интересно, что ж такое украли у этого отца Гидеона? Сундук золотых солидов? Или, может, смазливого пухлощекого министранта, с которым он имел обыкновение до поздней ночи штудировать Катехизис?..

Но дело быстро разрешилось.

— Манипулу.

— Это что за черт? — вырвалось у Бальдульфа, — Простите, господин капитан. Машинально… Что это еще за манипул?

— Манипула, — сказала я негромко, — Это часть туалета священника, Бальдульф. Такая штука вроде ленты, надевается на руку во время службы.

Теперь на меня с удивлением смотрели оба. Его причину угадать было несложно. Капитан Ламберт не предполагал у прикованной к кровати слабоумной девчонки познаний о деталях ритуального облачения, Бальдульф же пытался прикинуть, кому, черт возьми, могла понадобиться какая-то тряпка, пусть даже и с руки священника.

— Много читаю, — неохотно сказала я, — Можете считать это хобби.

Вот теперь удивление было самым настоящим, искренним. И уважительным, если уважению может быть место в глазах закованного в броню капитана.

— Вы обучены грамоте? — спросил он осторожно.

— Нет, — огрызнулась я, — просто Господь в милости своей наделил меня даром понимать смысл таких маленьких закорючек, которые появляются на экране моего либри-терминала. Некоторые зовут их буквами. Только никому не говорите об этом, а то меня, чего доброго, еще объявят святой. А может, великомученицей — потому что я очень мучаюсь, глядя на ваше удивленное лицо, которое выглядит еще глупее обычного.

— Извините… — сказал Ламберт через силу, — Я просто не думал, что…

— Что я обучена грамоте? Не переживайте, никто не думает.

— Это вы ее научили, Бальдульф?

Бальдульф хохотнул.

— Я-то? Да я своего имени написать не могу, какое уж там — научили… Это она сама, господин капитан, выучилась.

— Кто же ее учил?

— Один священник. Старое дело, давно еще было. Привязался к девчонке, пожалел, значит, калечку, все учил ее, либри-терминал вот ей оставить изволил — чтобы постигала науку премудростей, слова мудрые читала…

— Общая информационная сеть Церкви, — сказала я, уже жалея, что выдала себя, — Закрытого типа, но источники самые общие, ничего секретного. Можете считать это огромной библиотекой. Я читаю ее с двенадцати лет. Так что да, я знаю, что такое манипул.

— Грамотный человек — серьезная редкость, когда речь заходит не о членах клира, — заметил Ламберт, глядя на меня с каким-то новым чувством, похожим на почитание, — Да и не каждый священник толком ей владеет. А тут вы… Действительно, я удивлен. Никогда не знаешь, где найдешь жемчужину.

— В навозной куче, — буркнула я, — Только руки надо поглубже засовывать. Расскажите уже про этот проклятый манипул!

— Хорошо, госпожа Альберка, — покорно сказал Ламберт, — Я продолжу рассказ.

— Сделайте милость. Я уже чувствую себя постаревшей лет на пять, а вы еще не добрались до сути.

— Тревогу подняла экономка отца Гидеона. Она стряпала на кухне, когда услышала скрип двери. Какой-то оборванец вышмыгнул из кабинета отца Гидеона, где тот держал свое сановное облачение, и в руке его был зажат тот самый манипул.

— Дорогой? — уточнил Бальдульф, — Я имею в виду золото, шитье, всякое там… — не зная, как обозначить детали облачения, он неопределенно пошевелил в воздухе пальцами.

— Нет. Напротив, манипул был весьма старый, потрепанный за многие года. Никакого золота, драгоценностей или чего-то в этом роде. Обычная лента из ткани, проще говоря. Никакой особенной ценности у нее быть не может.

— Нечистый на руку бродяга, — решил Бальдульф, — Видели мы такое, господин капитан. Проник в дом священника, решил там поживиться, но шкура паленым запахла, знал, небось, чем это чревато. Запаниковал, да и дернул то, что поближе. Народ у нас простой, в таких вещах не разбирается.

— В кабинете отца Гидеона были куда более ценные вещи, — мягко сказал Ламберт, — На письменном столе лежал, например, золотой солид имперской чеканки. Обычному бродяге его хватило бы на полгода. И не говорите, что бродяга не знает, что такое солид. Но он почему-то схватил манипул и дал с ним деру.

— Побоялся, наверно, — Бальдульф пожал огромными плечами, — Решил схватить что подешевле да поменьше. Может, надеялся, что и искать его из-за такой малости не станут. Народ здесь дерзкий, но и трусливый.

— Я знаю. Я тут уже девять лет, и успел всякого повидать. Но такое — впервые. Дослушайте, чем кончилось, и концовка удивит вас не меньше, чем меня.

— Охотно, господин капитан.

— Его поймали, этого проходимца. Не у дома отца Гидеона, а немногим дальше, через три квартала или около того. Экономка не растерялась, быстро вызвала по воксу стражу — и мои ребята в округе через минуту уже знали, что случилось. Мне, понятно, о такой мелочи не докладывали, но один из моих принцепсов, толковый малый, быстро отправил погоню наперерез воришке. Двух стражников, как он рассудил, было вполне достаточно. А дальше случилось странно. И глупо. Они встретили его неподалеку от дома священника, он явно пытался скрыться и шнырял как крыса с горящим хвостом. Ребята у меня служат опытные, да вы и сами многих из них натаскивали, Бальдульф, так что осложнений быть не должно было. Они попытались его остановить, только он оказался не совсем обычным воришкой. Вместо того чтоб бросаться на землю, трястись и каяться во всех смертных грехах, он просто ударил одного из стражников в грудь и бросился убегать. Этот удар проломил ему грудину вместе со стальным нагрудником, пробил два ребра и прошел насквозь через легкое.

— Контактный вибро-стилет, — пробормотал Бальдульф, — Имел я дело с такими. Только не думал, что на наших улицах…

— Я тоже об этом подумал. Хотя оружие до сих пор не найдено.

— Стражник жив?

— Вечером был. Лекари говорят, что ему может повезти. На все воля Божья, — Ламберт кратко перекрестился. Я подумала о том, что если бы под это движение угодил человек, вся воля Божья вместе взятая уже не смогла бы собрать из него единое целое.

— Вибро-стилет, — твердо сказал Бальдульф, — Просто выбросил. Спрятал в рукаве и… Обычное дело. Не пойму только, откуда у него такое оружие, которое и мне не по карману, но всякое бывает.

— Тем не менее, оружие не обнаружили.

— Сбросил в канаву и вся недолга. Не голой же рукой нынче нагрудник пробивают, — Бальдульф усмехнулся, — Но ловкий ублюдок.

— Мои люди все еще ищут оружие. Второму стражнику, к слову, удалось задержать беглеца. И то он утверждает, что тот сопротивлялся как сумасшедший, и если бы не подбежавшая подмога, то пиши пропало.

— Расслабились ребята, — огорчился Бальдульф, — Я всегда говорил, коль надо бегунка взять — из «масленки» ему сразу в душу… Какой бы ловкий и прыткий не был, ан кипящее масло желание бегать быстро отобьет. Тут даже самый упорный на землю свалится и завопит. И бери его как хочешь.

Капитан вздохнул.

— Только загадки не разъяснились. Напротив, умножились. Так как дело было вроде мелкое и неспешное, к графскому центенарию для суда его вести не стали, а отвели в каземат при башне и приступили к допросу с принуждением. Спрашивали только, где стилет, которым бил, да где манипул.

— И манипул не нашли? — не удержалась я. Вино обладает свойством развязывать языки, а если уж вопрос крутится на самом его кончике…

— В том и дело, госпожа Альберка. Ни стилета, ни манипула при нем не обнаружили. Одни обноски и только. Вот такой вот воришка уличный… На допросе, кстати, молчал паче рыбы. Ни «да», ни «нет», даже имени своего не назвал. Его спрашивают — где украденное скинул? Может, в канаву сбросил? Или сообщнику передал? А бил чем? Но он молчал. Тогда, не долго думая, прикрутили его к гидравлической дыбе. Серьезный инструмент, самым упрямым языки в два счета развязывает. Но он даже там не заговорил. Заплечных дел мастер мне доложил, что это первый случай в его деле — чтоб человек настолько упрямый был. На части рвался, уже кости трещали, а все равно молчал. Понятно, если бы оно того стоило, но за старый манипул, красная цена которому пара денариев?.. Невероятное упрямство. Так и кончился, на дыбе. Ребята перестарались, должно быть. Разорвали напополам, там и отошел. Молчал до самой смерти. Ну как, Бальдульф, эта история все еще представляется вам слишком простой?

Бальдульф пожевал губами. Слишком простой она ему уже не представлялась.

И этот вечер уже не казался мне скучным.

— Сумасшедший, — сказал он нерешительно, — Вот и ответ. У сумасшедших в голове всякое перемешано. Украл безделушку, бросился наутек, а для чего, к чему — сам не знает. И говорить разучился. Наверно, бывает такое. Бывает, а, Альби?

— Не бывает, — отозвалась я, — Если он был достаточно нормален и хитер чтобы пробраться в дом священника, найти его кабинет и похитить что-то, то вряд ли он сделался совершенно безумен минутой позже. Вы осмотрели улицы? Он мог бросить манипул по пути. Канавы, выгребные ямы, окна…

— Прочесали все насквозь, — заверил Ламберт, — Там три квартала всего. Осмотрели каждый волос на пути. Со сканером искали. Тщетно.

— Значит, был сообщник?

— Значит, был. Сообщник безумного похитителя, крадущего безделушки. Насколько правдоподобно это звучит?

— Не очень, — призналась я, — Можно поверить в одного безумца, помешанного на одежде священников, но не двоих. Его дом уже проверили?

— Нет.

— За целый день? Поразительная нерасторопность, капитан. Ведь он же, конечно, крещен? Что вам стоило просканировать его метку и установить, кто он и где живет?

— Извините, госпожа Альберка. Я оставил одну интересную деталь на самый конец. У него не было метки.

— Не крещен? Плохо.

— Он был крещен. Метка удалена хирургически.

— Ого!

— Это… странно, — выдавил Бальдульф, — На удаление крестной метки идут, как правило, только самые безрассудные душегубы. Убийцы, клятвопреступники, еретики… За такой трюк Церковь награждает Печатью покаяния, вплоть до пятого уровня. Прямая дорога в сервусы вроде нашего остолопа, всю оставшуюся жизнь тарелки прибирать да вино наливать. Так что метку удаляют когда уж совсем пути назад нет.

— Именно. Если он был опасным преступником, это объясняет, как он ловко пырнул стражника стилетом, но не объясняет, к чему ему красть грошовую вещицу. Я уже поговорил с отцом Гидеоном. Он очень мягкий человек, и произошедшее воспринял с изрядным удивлением. Прежде у него не случалось краж. Я уточнил, нет ли у него каких либо недоброжелателей, но он ответил отказом. И манипул этот был самым что ни на есть обычным, не принадлежавшим какому-нибудь святому или еще что-то в этом роде. Он сам безмерно поражен этой странной кражей. Вот я и подумал, Бальдульф, вы живете здесь куда больше моего и, несомненно, куда лучше разбираетесь в здешней кухне. Может, вы хоть как-то разберетесь в этом странном происшествии и подскажете мне нужную тропу.

Бальдульф был озадачен. Как и я сама.

— В этом городе много ублюдков среди черни, — сказал наконец Бальдульф, — И я знаю почти всех. Безродные убийцы, скупщики органов, портовые шлюхи, ночные разбойники, мелкие воришки, детоубийцы, шантажисты, гробокопатели, кулачные бойцы… Но, во имя придатков Святого Августа, мне даже в голову не приходит, отчего кто-то решил умереть, спасая никчемную тряпку. Это не просто глупо, это не несет никакой выгоды, а именно выгода управляет всеми этими людьми. Они могут сделать что-то чудовищное, нелепое, странное, безумное, но в корне всегда будет выгода, как в корне мандрагоры всегда находится глаз повешенного. Я ничего подобного не видел за всю службу. Бывало, что крали по мелочи, по-дурному, но чтоб молчать до смерти… И крестную метку вырывать… Не было такого. Видимо, или Господь лишил его разума, или он накачался какой-то дрянью из тех, от которых мозговое вещество кипит.

— Полностью чист, — отрезал Ламберт, — Его тело уже осмотрели. У нас специалисты, конечно, не чета церковным, но тоже кое-что понимают. Никаких следов посторонних веществ в крови, вообще никаких отметок на теле.

— Возможно, вы найдете какие-то следы, но позже. Когда им займутся клерикальные специалисты, — заметила я небрежно, — Однако я сомневаюсь, что они посчитают нужным поделиться этими следами с вашим ведомством.

Ламберт нахмурился. Укол был мелкий, но, видимо, чувствительный. Каждая оса знает, куда вернее вонзить жало.

— Дело о краже, так что веду его я, госпожа Альберка. И передам центенарию, когда хоть сколько-нибудь в нем разберусь. Суд епископа не имеет к нему отношения.

— Напротив. Удаление поставленной при крещении метки — преступление против веры, а значит, клерикалы истребуют его у вас, с согласия графа или без. Вина, Клаудо!

Еще один стакан вина позволил мне найти в озадаченном облике капитана Ламберта нечто забавное. Он старался сохранить лицо, и его безмятежность укрывала его как щитом, но я достаточно хорошо умела читать те мелкие черточки лица, которые, складываясь друг с другом, открывают истинные ощущения своего хозяина. Ламберт был в досаде. Он пришел сюда, где подвергся насмешкам, уязвившими его честь как дворянина, сидел в этом вонючем клоповнике, рассказал все, что знал, в ответ же получил лишь очередную порцию смешков и лишнее напоминание о том, что епископский суд позволяет ему, точно мальчишке у графа на побегушках, заниматься этим только до тех пор, пока сам не обратит свое внимание на дело. И тогда он, барон Невозмутимость, отправится заниматься тем, чем и положено заниматься капитану стражи — ловить карманников, патрулировать ночные улицы и колотить пьянчуг.

На какое-то мгновенье мне даже стало его жаль. Он тоже был частью города, но не исконной, а внедренной в него искусственно, своеобразным протезом, сживленным с некротичной плотью. И он выполнял ту работу, которую должен выполнять протез. Не больше и не меньше.

— Дело тухлое, — сказал Бальдульф без обиняков. Он уже не был так смущен, как в первый момент визита капитана, поэтому говорил спокойнее, в свойственной ему рассудительной и неспешной манере, поглаживая щедро испещренную сединой бороду, — Не знаю я в городе таких людей, которым взбрело бы в голову подобное. Быть может, это была чья-то шутка? Отец Гидеон с кем-то повздорил, вот кто-то и подкупил бродяжку чтобы тот умыкнул у него безделушку. Как щелчок по носу. Только не вяжется это с тем, что дальше было. Из-за шутки на дыбу не идут, это я точно знаю. И стражников не калечат. Такое впечатление, что в этой тряпке было что-то важное. А может, и не она была важна, а самый факт кражи. Поговорить бы с отцом Гидеоном ради этого… Только кажется мне, с графской стражей он вряд ли станет откровенен.

— Не станет, — подтвердил Ламберт, — Мне он показался достаточно открытым, он сам сбит с толку и смущен этой выходкой. Я знаю его уже не один год. И никогда я бы не заподозрил его ни в малейшем тайном сношении с кем бы то ни было. Ему и без того тягостно, что кто-то лишился жизни из-за какой-то тряпки. А еще один покалечен и, быть может, тоже отойдет в мир иной. Значит, или шутка или трюк умалишенного?

— Пожалуй, что так. Третьего я тут и подавно не вижу, господин капитан. Но я старый пес, а город меняется с каждым днем, как раковая опухоль, у него новые очертания и манеры. Может, в нем родилось что-то, чего я уже не понимаю и не могу понять…

Ламберт улыбнулся. Несмотря на строгие и правильные черты лица, он, как ни странно, не относился к тем людям, которых красит улыбка. Она выглядела чужой на его лице, как зияющая прореха в рыцарском доспехе или скол в древесной коре. Она была лишней, надетой по случаю.