Помоги проекту - поделись книгой:
Вера посмотрела на желтое окно Алекса на втором этаже. Зевнула. Нервная зевота. Все хорошо. Просто нервная зевота. Желтое предательское окно.
Да, она сама ушла от него. Ушла. Ты прав. Ушла, но не бросила, слышишь? Это ты меня бросил, каждый день бросал... Смотрел сквозь меня, проходил мимо меня, будто я — как будто я... я...
Сравнения не находилось. Мебель? Половая тряпка? Пустое место?
...как будто я... уже тебе не нужна.
Когда она, уходя, выгребла свои вещи из тесного шкафа и увидела, как в нем стало свободно, ей вдруг стало ясно, как обрадуется Алекс ее уходу. С каким облегчением вздохнет. Наберет полную грудь воздуха и — вы-ы-ыдохнет... Его всегда раздражали ее вещи в шкафу. На них он как раз обращал внимание.
А на нее — нет.
Ненавижу, слышишь?!
Запустить ему сейчас камнем в окно. И гордо убежать. Пусть они там в осколках барахтаются.
Ну и двор... Ни одного камня...
Алекс дочитал: “Ни одного камня...” Какие камни? Мысли путались. Нет, про камни здесь не было. “Внесите свой вклад в торжество СПРАВЕДЛИВОСТИ!” Да, торжество... Она хочет, чтобы он внес вклад в торжество...
— Наша компания выиграла тендер на первичную обработку этих писем, — сказала Соат.
Взяла конфету, раздела ее и положила в рот. Замолчала.
Было слышно, как конфета задыхается у нее во рту.
Встала, снова прошлась по комнате:
— Нам нужен человек, который будет читать все эти письма. Оценивать по специальной шкале. Заносить в базу данных. Работа, конечно, тяжелая... Зато пашешь два месяца, потом два просто в офисе отсиживаешь за те же деньги до официального завершения лотереи. Плохо?
— Да нет, — морщил лоб Алекс.
Как-то все... И эрос весь выдохся, и бабы какие-то непрогнозируемые... Одной вдруг ключ приспичило отдавать!
Другая вместо того, чтобы возбудить, опьянить... принимает его на работу.
— И вообще будешь формально считаться сотрудником МОЧИ. Зарплата, страховка... Ну, ты понял.
— Послушай, Соат... А что за дурь сегодня с этими переговорами была? Мыло и... вообще — всё?
— “Тест на абсурдность”. Не слышал о таком? Его уже западные компании вовсю здесь применяют и еще в каких-то странах. При приеме на работу. Проверить, как человек себя в абсурдной ситуации ведет. Билл этот тест просто обожает.
Алекс молчал, разглядывая бесполезное вино в фужерах.
— Соат... Но ведь я у вас оказался совершенно случайно, просто приятеля подменял.
Соат села рядом с ним — теплая, ироничная, пахнущая конфетами:
— Билл любит говорить, что случайность — это религия дураков.
— Значит, мы тоже не случайно встретились? — Алекс пододвинулся к Соат и положил ладонь на ее шершавое чулочное колено. И подумал: “Она спит с Биллом...”
Конец кассеты
“Нет, в тот вечер между нами ничего не было. Я трогал ее волосы, водил губами по ее гладким щекам. Она разрешала.
С тем же успехом я бы мог целовать холодильник. Ласкать, приоткрывая дверцу, морозильную камеру.
— Неужели ты никогда не любила, Соат? — спросил я ее.
— Я любила одного человека, — ответила Соат, поднимаясь с дивана.
— Я очень любила этого человека, — сказала Соат, допивая остаток вина.
— Я ничего не чувствовала тогда, кроме любви... Ни вкуса еды, ни холода, ни порезов на руках, — говорила Соат, выходя в коридор и проверяя свое лицо в зеркале.
— ...я совершила поклонение одному святому месту, — сказало зеркало лицом Соат, — ...я молилась, чтобы меня избавили от любви... навсегда.
— В глубоком мраке ночи, — пела во дворе замерзающая Вера, — к тебе, любимый, я проникла, а ты не знаешь... Блин, ну где же камень?.. Попрятал он их все, что ли? Так пусть зефир мое дыханье и мой привет ему несет и любви несет стенанья!
Я помогал Соат надеть пальто: красное, пахнущее разочарованием пальто.
— ...и я почувствовала вкус еды, — говорила Соат, — ...я почувствовала холод, заболели порезы на руках, кисло-горьким стало вино во рту, — подчеркнула Соат, погружая руки в полумрак рукавов. Посмотрела на часы. На меня. Снова на часы. — ... и разучилась любить... Завтра приходи в десять, заполнишь анкету. Пока!
Подъезд на секунду обрамил ее серебряной рамой из холода, запаха кошачьей мочи и треска счетчика.
— Сколько можно петь? — спросила Соат, отстраняясь от моего бесполезного поцелуя.
— О, пусть зефир ему несет, — отвечала снизу окоченевшая Вера, — страстный призыв любви моей... Сколько хочу, столько пою, дура, не твое дело... Пусть искупленьем станет он за тяжкий плен и гнет цепей...
Закрыл дверь. Соат, царапина.
Истошно тикали часы. Взял бутылку, выпил из горлышка.
— Надежда пусть проснется, — пела Вера, строя гримасы вслед уходящей Соат, — любви восторг вернется...
Кислый огонь горел во рту. Шумела и жалила неутоленная плоть. Пьяные пальцы нажали на кнопку диктофона:
— Хи! Хи-хи-хи-хи!
— Ха-ха...
В окне через двор двигалось красное пальто Соат. Хи-хи-хи. “Подожди... ты пожалеешь”, — почему-то вертелось в голове. Ха, ха!
Камень долетел до стекла. Тысячи трещин разбежались передо мной. Перелетев через плечо, камень упал рядом с коробкой конфет. Меня, к счастью, не ранило. Хотя потом пришлось долго вычесывать стекляшки из свитера.
...А из тапок у меня сыплется всякая ерунда: бумажки, резиновые ломтики. Представляете? Из тапок.
Еще линька у подушек началась. Весь пол в этих перьях, и на стол забираются. Вчера долго вылавливал перо из супа...”
Кассета пошла по второму кругу.
Забытый диктофон лежит на столе в пустом офисе “Сатурн Консалтинг”, и только соседний компьютер внимательно слушает его. Бывший компьютер Соат. По темному монитору ползут божьи коровки букв: “Алекс, ты — солнышко. Ты — самый классный, Алекс. Ты просто великолепен”.
II
Пир
Двенадцать человек сидели в комнате и ели, иногда вставали и снова садились.
Сложно сказать, что именно эти люди накладывали в тарелки и что они дальше с этим делали. Было темно, и сама еда казалась подкрашенными сгустками этой темноты.
Смеркалось, пора была чем-то восполнять ушедшее солнце. Но свет все-таки не зажигали — люди не могли оторваться от тарелок, бросить недоеденное на произвол судьбы, пойти во мрак искать выключатель.
Чем темнее становилось, тем больше возрастала деятельность едоков, учащалось дыхание. Кто-то пытался говорить, но слова не могли выйти изо рта, набитого сгустками жирной темноты. Человек пытался бороться с едой, проглотить ее и освободившимся языком сказать что-то.
Но еда побеждала. Она уже владела и ртом, и горлом, а главное — руками, которые продолжали что-то накалывать, зачерпывать и направлять в глубокую нору между носом и подбородком.
Двенадцать человек пребывали в состоянии ужина; они были им довольны, но почему-то никак не могли от него избавиться, закончить его или прервать. Те, кто заканчивал, — начинали снова. Они вставали, произносили слово, которому их учили в детстве, и снова садились, не в силах бороться с видом накрытого стола.
Слово, которое они, дожевывая, произносили, напоминало полоскание для рта. Оно означало сытость и всхлип воды. Расслышать его было сложно. Даже соседи по столу его не слышали. Не только из-за темноты, но и из-за той пищи, которая уже сама вползала в них, расталкивая губы, щеки и обессиливший язык. Слова “спасибо”, срывавшегося вялыми пузырьками с двенадцати губ, никто не слышал. Казалось, не только рты, но и уши были залеплены едой.
Трапеза продолжалась. По ту сторону единственного окна, где раньше слоями лежали земля, горизонт и небо, — наступила окончательная, сосущая темнота. Она смешивалась с пищеварительной темнотой комнаты и обессиленная, сытая, валилась на паркет. “Спасибо”, — шептали над ней пульсирующие рты.
Росли и удлинялись куда-то вниз, в темноту животы. Стреляли пуговицы; разевали свои золотозубые пасти молнии на брюках. Трапеза продолжалась, подали сладкое. Торты и пироги айсбергами надвигались на едоков.
На самом большом, хищном торте было написано: “Справедливость”.
Алекс открыл глаза.
Свет скользкой лапшой хлынул в него.
Когда он успел задремать? Не высыпается. Письма съедают его сон.
Он сидел на диване. Ужин тяжелым шаром катился к своему завершению. За столом сидели Билл, Акбар, Соат, Митра. Еще — пара сотрудников посольства государства с неприличным названием; пришли на ужин со своим глобусом, долго объясняли, где находится их родина. Рядом с ними сидели представители какого-то министерства и с государственным видом накладывали себе жаркое.
Слева помещался совершенно опьяневший от еды гренландский профессор. Всю жизнь профессор занимался изучением справедливости, писал о ней холодные и массивные, как гренландские льдины, книги. За эти заслуги МОЧИ эвакуировала его из родной Гренландии и теперь возила по миру как своего эксперта. Профессор долго не мог понять, в чем заключается его миссия, но постепенно выработал безотказную тактику: он внимательно выслушивал собеседника, а потом проникновенно смотрел ему в глаза: “Да... Это хорошо. Но как у вас тут со справедливостью?”
Сейчас он даже это сказать был не в силах. На пустой стул рядом с ним приземлился Митра, которому забыли напомнить о приеме таблеток. Митра стал осторожно рвать на себе пиджак и жаловаться на непонимание. Профессор сочувственно икал.
Были еще какие-то люди: представители то ли свободной прессы, то ли гражданского общества, то ли еще каких-то воображаемых миров.
Алекс посмотрел на Соат. Обычная офисная улыбка.
Соат, Соат.
Алекс поднялся с дивана. Банкетный стол качнулся в его глазах... И удержал равновесие. Жующие челюсти остановились и внимательно посмотрели на Алекса. “Да... я, кажется, немного перебрал”, — думал он, пошатываясь.
Подошел к столу.
“Это в конце концов мое личное дело, — продолжал думать Алекс. — Хочу — шатаюсь, хочу — по стойке "смирно" встану”.
И попытался встать по стойке “смирно”.
— Алекс, шли бы вы домой, — сказал, наблюдая за его попытками, Акбар.
— Отдыхать тоже надо, — добавил Билл.
— Да... — сказал Алекс, все еще пытаясь встать по стойке “смирно”, — я хотел пару писем прочитать...
— Отдыхать тоже надо, — повторил Билл и булькнул глазами-рыбами. — Батыр вас отвезет.
“Соат... что ты со мной делаешь, Соат...”
Письмо № 372
Глубокоуважаемые!!!
Прошу Вас оказать честь международному приоритету и тем проявить помощь справедливости и внести вклад, как вы сами сказали, если не пошутили и т. д.
Чрезвычайно трибунальное обращение!
Исчерпавшись в правовой защите, я выполнил все необходимые условия для законодательного осуществления своего образа жизни. В зависимости от разбоя и пытки я передавал уместные сообщения.
Могу подчеркнуть — постоянные столкновения в подставных ситуациях /вспышечные/ с лицами, идущими вопреки служебной обязанности с пытками, означают — гнать личность от общества для получения прибыли и присвоения и т. д.
В том числе деятельность Патентного ведомства и пытки со стороны средств массовой информации и опустошенное политическое поведение. По требованию своих прав — уже распространяются сплетни.
При этом должностные стихийные идеалы идут напролом, создавая искусственных барьеров, и идут на разбой с подстрекательством. И деятельность прикрывают несозрелостью, терроризмом под эгидой “ЮНЕСКО” и красивыми фразами. А недавно свою неосознанность законов объективного мира руководители и члены партий демонстрировали по телевидению повелительно (иногда обычными) чтениями своих взглядов.
Намного легче обходить истину и выразить фантазию с красивыми идеями, чем выразить свою растерзанную душу сомнениями, предрассудками, оскорблениями и издевательствами в течение 18 лет. При этом к вашему сведению в посольстве государств дезориентация и дезорганизация, стихия и самотек, языковое презрение и т.д. И, в свою очередь, отсутствие судебного определения для полной реабилитации.
Поделиться книгой: