Помоги проекту - поделись книгой:
Он был чернобров, локтист, умеренно кривоног.
Славянами он уже давно не занимался, перейдя со славян сначала на бытовую электротехнику, потом — на посредничество при продаже квартир. Диплом филфака и начало диссертации были забыты у первой жены. Должен же он ей был в конце концов что-то оставить.
Неисследованные, забытые наукой славяне двигались мимо Алекса. Они возникали рядом со своим бывшим “ведом”, как “Запорожцы” рядом с “Мерсом”, и растворялись в боковом стекле. Временами они, возникая рядом, обращались к нему как к посреднику по квартирам. Как к славяноведу, к нему давно никто не обращался.
Он входил в квартиры, как в капитулировавшие крепости. Он видел в руках у хозяев невидимый белый флаг. И начинал торговаться, слегка покачиваясь на своих умеренно кривых ногах. Он был доволен ими, ногами. Они кормили его, как волка. А мимо проносился Ташкент. Проносились и сокращались в боковом стекле древляне, поляне, русичи... Энтузиастки в сарафанах прыгали через костры, постными голосами пели соловьи-разбойники. Волхвы стучались в редакции газет с чемоданами астрологических прогнозов. Славяновед шел, не обращая на этот сермяжный декаданс никакого внимания.
Славяновед шел, и город омывал его.
Зеленели светофоры, птицы пели о любви и какали на самой высокой ноте. Собственно, это и были белые невинные нотки, которыми птицы расписывали нотные линейки скамеек. Нет, на Славяноведа ни одна из нот не падала. Люди тоже пролетали мимо, поднимая руки, как голосующие на остановках в час пик. И Алекс шел навстречу Славяноведу, мужчина навстречу мужчине, горожанин — горожанину.
Вот Алекс попал в его зрачок.
Нос у Славяноведа был заложен, пришлось принюхиваться глазами.
Алекс, куртка, улыбка, сумка. Маленькие глаза, маленький нос, букинистический чай бежит по венам, смешанный с кровью потомственного растяпы. Квартиру продавать — не хочет.
Хриплая флейта самолета пронеслась по небу.
Мужчины разошлись. Славяновед спешил в свою квартиру, где его ждала Вера. Сидела на необъятном диване, поджав под себя ноги. Смотрела телевизор, заедая грецким орехом. Рядом валялась кошка.
Вера недавно попала в эту квартиру, просто притянулась к ней, как булавка к магниту. И замерла между Славяноведом, кошкой и телевизором. И бежал к ней Славяновед, миновав ее бывшего любовника. И плевалось янтарной слюною солнце, день первый.
Квартира у Славяноведа была трехкомнатной, семьдесят седьмая серия, комнаты раздельные, лоджия — ну просто вся в дереве.
Скамейка, подруга Скафандра
О такой Алекс не знал. Он вообще не был уверен, существует ли в Ташкенте женщина по имени Скамейка. И чтобы у нее при этом еще имелся друг Скафандр. Что можно с таким другом делать? В космос слетать. Еще что?..
Объявления, среди которых двигался Алекс, совершали свой круговорот. Только что фонарные столбы были покрыты ими, как цветущие вишни. Но вот идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем и сдувает объявления. Сдувает обрывки газет, вырывает кусочки бумаг из рук мучеников капитализма. Поднимает эти бумажные выкрики, икринки, целлюлозные голоса в воздух и лепит из них облако.
Это облако ползет по приторно-синему небу над Алексом и говорит ему нежным голосом:
Бизнес-активным и порядочным с 27 лет. 73-13-11.
Акриловые, шикарные ноготочки. Обучаю. 112-0...
Американская компания — серьезным. 156-...
Женщины! Это бизнес для вас. 1...
Накладчик-литейщик на термопласт-автомат.
Куплю волосы!!! От 70 см.
Приглашаются самостоятельные женщины.
Девушки на высокооплачиваемую работу.
Девушки на высокооплачиваемую работу.
Девушки.
Одинокая русская няня-домработница, проживание, питание.
Пожилая массажистка с секретами тайского массажа.
Одинокая женщина с ребенком, закинутым к свекрови. Ищет мужчину, который не ищет работу. Который умеет дарить цветы не только на восьмое марта. Который поймет, что ей хотя бы раз в неделю надо видеться с ребенком, вести его в парк и смотреть, как он, счастливый, катается на этих идиотских качелях. Кормить ребенка мороженым. Получать за это от свекрови по мозгам (ангина). И не только за это. Пенсия у свекрови с каждым днем все меньше. Вера должна приносить ей деньги, чтобы ее ребенок видел что-то в жизни, кроме этих пакетных супов. А еще свекровь вместо того, чтобы выращивать фиалки, как делают все воспитанные старухи ее возраста, вдруг ударилась в любовь. С каким-то соседом, понимаете, подъездный роман. Совершенно лысый гриб, Вера издали его наблюдала. А ребенок все видит и, главное, слышит, что за звуки ночью из комнаты его бабушки несутся. А Вера ему еще говорила раньше, дура: “Помогай бабушке, она старенькая”... Помогай, да.
Облако огромной подушкой сыпало на Алекса свои ненужные перья.
Облако разговаривало с Алексом. Рубашка разговаривала с Алексом. Черные, пропитанные талым снегом деревья разговаривали с Алексом. На языке ветвей и коры.
Ваш лишний вес — моя проблема, говорили ему.
Но у Алекса не было лишнего веса. И волосы у него были короче 70 см. Можно даже линейку не искать.
Объявления плыли и проливались сухим дождем, назойливыми перьями, от которых чихаешь. Проливались яичной скорлупой, резиновыми ломтиками из тапок. Возникали посторонними голосами в телефоне, разбивая тяжелыми мячами твои хрупкие окна, тонкие стекла разговора.
Объявления сыпались манной небесной. Рассыпались по асфальту. Гибли под ногами. Залетали в окна, уши, открытые канализационные люки, в протянутые ладони нищих и распахнутые рты сумасшедших. Круговорот совершался.
Два Марата и странный дедушка
Создатель бомбы кончил пальпировать полки. Выбор был сделан, несколько пыльных бумажных коржей послушно лежало на ладонях. Впитывая тепло ладоней, запах и вкус ладоней. Как когда-то давно — тепло, вкус и запах своих прежних владельцев. Им еще повезло, этим книгам. Их могли вообще отнести в пункт приема макулатуры: собачий ящик для книг.
Медленно плывут они на ладонях Создателя бомбы в сторону Марата, букиниста. Над Маратом висит репродукция знаменитой картины “Смерть Марата”. Между Маратом на картине и Маратом под картиной нет никакого сходства. Один мертвый, другой живой, хотя и мерзнет. Один — француз, другой — татарин. Одного женщина только что зарезала, другому, наоборот, чай заварила с кориандром. Наконец, Марат на картине был голым, а живого Марата сейчас никакой живописец не заставил бы раздеться.
Для чего Марат повесил над собой голого и мертвого француза?
— Фрейд, — прочитал Марат на обложке и печально записал в свою тетрадочку.
Посмотрел на покупателя. Кто только не покупает Фрейда. Как правило, по недоразумению.
— Пушкин, — сказал Марат. Замерзшая ручка писала плохо. Больше корябала, зараза, чем писала. Фрейд и Пушкин. Так и запишем. Пушкина обычно для внуков покупают. Дети он него балдеют.
— Де Сад, — сказал Марат и с недоверием посмотрел на покупателя. Нет, кажется, не для внуков. Хотя сейчас такие секс-вундеркинды... Наглотаются рекламы по ящику. Или всякого кино с засосами, каких в природе не бывает.
И тут — бумс — такой дедушка: ай-нанай, детишки, а что вам ваш дедулечка принес? Фрейдика и де Садика. Спасибо тебе, дедушка, спасибо, продвинутый!
— А что вас, собственно, интересует? — спросил Марат, пересчитывая купюры.
— Любовь, — ответил Создатель бомбы, направляясь к выходу. — Для работы.
И вышел из магазина, растаяв в потоках холодного весеннего света.
Марат поскреб зачесавшийся бок под свитером.
Смерть Марата
А Марат на картине все знал. И для чего нужен Фрейд, и что за работа у этого покупателя с выбритыми до небесной синевы щеками.
Боль, ворвавшаяся в тело Марата, сделала его провидцем.
Он видел копошение ста гильотин, целого оркестра гильотин, исполняющих задумчивую революционную мелодию.
Он видел человека с лицом гения и мясника; человек вел французов по Европе, а потом Европа кончилась и началась Россия, а вместе с ней — разные неприятности. Он видел дерево в огне. Он видел железных рыб в небе и двух мохнатых мужчин, чьи бороды все же не длиннее 70 см; они макают их в чернильницы и пишут аршинными буквами: “Ахтунг, ахтунг! Дер Гайст ист бродит по Европе...”
Кровь льется из Марата. Холодеет и отключается революционное тело, комната наполняется будущим. Текут потоки свинца и железа, эритроциты, Скрипки,
Скелеты — Первая мировая война. Девушки бредут на высокооплачиваемую работу. Русская няня медленно ест черно-белый хлеб. Внук заходит в спальню к бабушке: “Ma grand-mиre est trиs vielle. Elle ne voit pas sans lunettes”1. Текут потоки железа и свинца, смывают внука, бабушку и девушек с няней, электрические астры из трамвайных проводов — Вторая мировая война. Ташкент. Роддом, везут огромную коляску, наполненную детьми. Рядом с коляской, по бокам, идут двое мужчин в черных плащах. Правый мужчина указывает на одного из младенцев, самого спокойного: “Вот будущий создатель бомбы”. “Ты не ошибся?” — переспрашивает второй.
Марат видит еще что-то, но изображение уже некачественное, помехи. Пламя какое-то, пожар. Снова помехи. А где в революционном Париже хорошего телемастера найдешь?
Тело Марата перетекает на картину “Смерть Марата”, похорошев, покрывшись античным целлулоидом. Долго висит в Лувре, привлекая мух. Потом, нависевшись, разлетится по миру тысячей маленьких репродукций. И на каждой из них будет умирать по одному маленькому Марату.
Голос Алекса снова затеплился на столе. Встрепенулся компьютер: “Алекс,
ты — солнышко”. Где-то за пределами офиса испуганно заработала сигнализация на машине: тяв-тяв-тяв... Пу-у, пу-у! Тянется ночь уныло.
“Я прочел объявление о работе в конце того дня. Они искали человека с английским. Английский у меня был. Английский — это все, что у меня оставалось. Еще — этот диктофон. Да. Этот. Вот...”
Пауза, утробные шорохи.
“...хороший диктофон. Иногда... м-м... я записывал себя. Ну, свой голос. Потом слушал... Мне он казался чужим, я не мог понять, почему мой голос получается чужим. Потом... мне сказали, что с другими голосами такое тоже случается. Потому что на пленке — это наш мертвый голос. Как бы. Живой — во рту... в горле; мертвый — на пленке. Поэтому я редко себя записывал — бояться стал. Один раз положил диктофон под кровать, а сверху лег... с одной женщиной — ушла она от меня потом. Не из-за этого. Она вообще не знала, что я ее записывал. Потом... прокрутил запись, а там вообще не ее голос...”
Молчит. Где-то поют.
“Я все сразу стер. Потом... записывал по мелочам. Гром записывал. Шелест книг. Снимал с полки каждую, листал перед диктофоном. Разный шелест оказался. У Шекспира — один. У Есенина или еще у кого-нибудь — другой. Так не слышно, а диктофон все ловит. Воду в ванной записывал, когда мылся. Улицу записывал. Сон записывал... Ставил перед подушкой включенный диктофон, засыпал. Я во сне разговариваю; а диктофон шпионит себе. За подкоркой. Потом все прослушивал...”
Снова шорохи: шум ванной, звук смываемого мыла. Тревожный шорох губной помады, бегущей по складчатым дорожкам губ. Чирканье ручки; бумага рвется под нетерпеливым стержнем. Астматический кашель дверного замка. Угасающие шаги.
“Если бы я знал, что из этого выйдет...”
Словарь фамилий
Зачатьев? Зачалкин, Криков, Драков, Всхлипов. Всхлипович. Скрипов. Поцелуйкин.
Матерштейн.
Петров-Водкин. Иванов-Водкин. Сидоров-Жигулевский. Портвейн. Дождевич, Роддомский, Уколов, Безмужеев. Дюма. Стругацкие. Уколов, Уколов.
Животиков. Животищин. Медсестрян. Дюма.
Роддомский, Криков, Благоматов. Мальчикян? Девочкян.
Безмужеев? Безмужидзе. Ктоподокнов? Хренов. Букетов. Окошкин-Закрывашкин. Сквознякевич.
Медсестрян. Главврачян. Уколов? Дыркин, Дыркин, Дыркин. Перечитайло. Дюма. Перечитайло. Додыркин. Додыркин.
Возвращенцев. Пеленкин. Гладилкин. Стиралкин. Накурилкин. Хренов, Хренов… Хренов? Гдеев. Гдеев?
Милофф. Родныхерман. Петров-Водкин. Матерштейн. Приребёнкин? Приребёнкин.
Недопоцелуй.
Открытый Словарь фамилий. Бесполезный словарь: Вера заснула. Ее волосы медленным дымом стелятся по дивану. Вера стала часто засыпать посреди дня, в центре солнечного света.
Видела каждый раз три сна.
Один про первого мужа. Сына ее свекрови.
Второй сон — про ребенка. Третий. Третий — про Алекса. Красавца Алекса. Уродца Алекса. Человека с пустотой в шкафу. С треснутым зеркалом. С разбитым куриным яйцом.
Когда любуешься на этих мужчин, хочется сказать только одно: “Я устала”.
Недопоцелуй.
Догорающим костром мерцал телевизор. Дымили машины в пригородах Парижа. Как от забытой в постели сигареты, горел зеленым пламенем Ближний Восток. Догорали политики, распространяя запах тлеющих синтетических кресел.
На экране возник новый человек. Он не горел, его уже успели потушить. Его голова была доставлена из лучшей парикмахерской: каждый волосок блестел и знал свое место. За спиной засияли буквы: “Лотерея”. Мужчина рассказывал об этих буквах. Потом показывали счастливые лица. Потом показывали название лотереи.
Недопоцелуй.
Снегин, Аптекман, Витамидзе, Охренелко. Уколов. Снегопадший. Портвейн. Кухнякойкин.
Дочерев. Дочулянский. Детсадыков, Школьник, Пушкин, Лермонтов, Бархударов, Сюрпризов… Курилкин. Школьник-Курилкин. Пушкин-Нечитайло. Слезкин. Слезищин. Носподотрищин. Деревьев. Чинаров. Ясенев. Одноклассникайтис…
Поделиться книгой: