Сказители

Снова появился запах горелого мяса, от которого мороз пробегал по коже. Его тошнило. Он хотел уйти отсюда, укрыться от ужасного запаха, однако смрад, вновь ударивший ему в лицо, был еще кошмарнее. Он посмотрел по сторонам, думая уберечься от него в каком-нибудь доме. Но от домов остались лишь голые коробки, стояли стены, зияли пустые оконные проемы, остальное уничтожил огонь. Баоцин не мог понять, где он. Его охватил ужас. Он заблудился в этом безлюдном, полном дыма и тумана аду.

Наконец он все-таки выбрался на большую улицу. На перекрестке было совершенно пусто, ни души. Посредине стоял полицейский-регулировщик, которому совершенно нечего было делать. Увидев Баоцина, он отдал ему честь, приняв, очевидно, за большого начальника. Баоцин, улыбаясь, кивнул ему, продолжая свой путь. Полицейский очень обрадовался, впрочем, как и Баоцин. В этом мире мертвых увидеть живого человека и в самом деле было радостным событием.

Баоцин ускорил шаг. Он не решался останавливаться и смотреть по сторонам, боясь увидеть то, чего так страшился. К трупам он привык, обгоревшие трупы были намного страшнее, но вида сотен обгоревших трупов он выдержать не в силах. Его приводил в трепет один лишь вид разрушенных домов. У него возникла мысль, что

просто быть живым в этой бойне, имея целыми руки и ноги, уже преступление. Внезапно он ощутил всю тяжесть своей вины. Он пришел в этот город мертвых для того, чтобы позаботиться о своем имуществе, строя планы на будущее. А столько людей лежат здесь убитыми...

Баоцин стал себя успокаивать. Я положил столько трудов, чтобы заработать денег и содержать семью. Я создал театр народного сказа и, естественно, хочу посмотреть, что с ним стало. Он желал театру благополучия. Эта надежда, как маленький яркий огонек, теплилась у него в душе. Он шел быстро и все время думал про себя: «Это заработано моим потом и кровью, может быть, его не разбомбило».

Дойдя до перекрестка, откуда начиналась улица, на которой стоял театр, он невольно остановился, силы его покинули. Знакомые лавки сожжены дотла. Посреди улицы – груда досок, из которой шел дым. У одной из лавок остался лишь дверной проем. На шесте висела медиан вывеска, все такая же светлая, отливающая блеском. Под лучами солнца она сияла особенно ярко. Разве это счастливое предзнаменование? Баоцин боялся посмотреть в сторону дома, где находился его зал для сказов. Он стоял не двигаясь, будто околдованный. Дом должен был находиться за его спиной, достаточно было обернуться, но у него не хватало мужества. Он нахмурил брови, струйки пота стекали по переносице. Прибежать из такой дали и вернуться, не посмотрев на то, ради чего приехал, уж очень обидно!

Огромным усилием воли он все же заставил себя обернуться. Здание по-прежнему стояло на том же месте. Сердце у него подскочило чуть ли не к горлу. Баоцин хотел было зарыдать, но не мог издать ни звука. Он быстро зашагал к зданию, но потом, не выдержав, побежал и оказался перед запертой дверью. Стены были по-прежнему целы, только место это казалось каким-то пустынным и безлюдным. Красные листки анонсов с золотыми иероглифами на них валялись прямо на земле. На одной из них, прямо возле его ног, было написано «Фан Сюлянь». Он осторожно поднял его, свернул и сунул под мышку.

Замок на дверях не был тронут, но цепочка оказалась перебитой. Баоцин отворил дверь и вошел. В лицо пахнуло сыростью. И хотя он погасил свет, перед тем как уйти, в заде казалось очень светло. Только сейчас он понял, в чем дело, – сорвало крышу. Весь пол был усыпан битой черепицей. Все дорогие ему чашки с крышками разлетелись на мелкие кусочки. Экраны и свитки, которые он не увез с собой, походили на вылинявшие обои.

Баоцин медленно прошелся по залу; больно было смотреть на то, что осталось. Он готов был буквально стать на колени и складывать, приставлять друг к другу битые черепки. Но что в этом толку? Удрученный, он сел на стул. Потом поднял голову и тихо произнес вслух: «Так, хорошо!» Зал был разрушен, но сам он был жив.

Он вышел на улицу, отыскал кирпич и, используя его вместо молотка, заколотил дверь гвоздями. Удары кирпичом действовали как успокоительные пилюли. Все-таки нашлось чем заняться. Занятие может вылечить сотни болезней. Он прикидывал в уме: «Поменяю крышу, куплю новые чашки с крышками, самые хорошие, и снова можно будет начинать дело. Столы и стулья целы». Он поглядел на руины через улицу, напротив. В конечном счете ему повезло. Однако эти лавки тоже можно заново отстроить. Когда наступит сезон туманов, они откроются, и в них снова будет процветать торговля.

Баоцин уже шел некоторое время в сторону автобусной остановки, как вдруг вспомнил, что в театре остались кое-какие ценные вещи. Он обязательно должен вернуться и посмотреть. Может быть, что-то можно взять с собой в Наньвэньцюань? Через секунду он засмеялся. Это все равно что класть зерно в решето. Чем больше положишь, тем больше высыплется. И он продолжил свой путь.

Ему стало легче. По крайней мере он уже знал, каковы в конечном счете его потери. Теперь он мог объективно взглянуть на этот полуразрушенный город. Не написать ли сказ под названием «Разбомбленный, но не сдавшийся город Чунцин»? Это ведь сущая правда, будет иметь успех.

Сам того не замечая, Баоцин направился в район, где проживала семья Тан. Гостиница, в которой они разместились, стояла на месте. Она была расположена за высокой стеной, которая не пропускала в комнаты солнечный свет, однако именно она преградила путь огненной стихии и спасла здание. Все остальные дома были полностью разрушены. Она же напоминала рубище, на котором сохранились вполне приличные пуговицы.

С семьей Тан ничего не случилось. Увидев его, Тан Сые прослезился.

– Старый друг, мы все думали, что вас убило, – сказал он срывающимся голосом.

Тетушка Тан сильно похудела и осунулась. Серая кожа на бледном лице висела толстыми складками. Однако характер ее ничуть не изменился.

– Почему вы не приходили навестить нас? – бормотала она. – Одни мы здесь, остались, чуть не умерли.

– Вот я и пришел, – сказал Баоцин. – В тот раз не мог прийти, помешал огонь, горело все.

Из спальни вышла Циньчжу. У нее был болезненный вид: вокруг глаз появились черные круги, распущенные волосы спадали на бледное лицо.

– Не слушайте, что болтает мать, – сказала она Баоцину. – Возьмите вас с собой.

– Болтает? Ну, хорошо! – Тетушка Тан рассердилась. Она упрямо доискивалась, почему Баоцин не пришел их навестить.

Баоцин спросил, куда девался Сяо Лю. Никто ему не ответил. Он испугался, что маленький музыкант убит, с тревогой смотрел то на одного, то на другого.

Наконец Тан Сые все же раскрыл рот:

– Ленивец, не желал идти в убежище. Когда начали сбрасывать бомбы, он продолжал лежать на кровати... а потом как сумасшедший побежал.

– Ну и грохот стоял тогда, нечистая сила, – вставила тетушка, – бомбы летели вниз с каким-то дьявольским свистом.

Баоцин широко раскрыл глаза, ему стало страшно. Несчастный Сяо Лю, его драгоценный аккомпаниатор!

– Дело было так. Стали падать бомбы, и он сломя голову побежал, – продолжал Тан Сые. – Не поглядел хорошенько под ноги, оступился и рухнул головой вниз со второго этажа. На голове вскочила пташка размером с кулак. Вот уж дурак так дурак,

– Где он? – спросил Баоцин, успокаиваясь.

– В постели, где же еще, – завизжала тетушка. – Ему никак с кроватью не расстаться.

Баоцин сообщил, что собирается в Наньвэньцюане начинать все сначала. Он рассказал, что городок очень маленький и потому заработанных денег едва хватит, чтобы не остаться голодными. К сезону туманов можно будет снова вернуться в Чунцин. Он уже прикинул, будут выступать трое; Циньчжу, Сюлянь и он сам.

Тетушка Тан снова заворчала.

Баоцин поспешил добавить:

– Это ятак говорю, в общих чертах. Все будет зависеть от удачи. Может, в какой день и маковой росинки не будет во рту. Если сорвется, на меня не пеняйте. Рассказал все как есть, по совести. Может, мне и не следует звать вас с собой.

Тан Сые, не дожидаясь, когда его жена переведет дух, поспешил сказать:

– Вы наша счастливая звезда, дорогой брат. Как скажете, так и будет.

– Я готова спать где угодно, хоть в свинарнике. Это все же лучше, чем находиться здесь, – призналась тетушка.

Местечко Наньвэньцюань было уж больно маленьким и не могло прокормить труппу сказителей в полном составе. Баоцин принял решение: в этой кутерьме лето все же лучше провести здесь, а зимой возвратиться в Чунцин на заработки. Он уже прикинул, как привести в порядок и обставить зрительный зал.

Баоцин привез семью Тан в Наньвэньцюань, за что они были ему крайне благодарны. Однако продолжалось это недолго. Вскоре снова посыпались всякого рода обвинения: городок слишком мал, не нравится зал, в котором выступает Циньчжу; она слишком мало зарабатывает, жилье похоже на свинарник. Они без конца жаловались на свои беды Баоцину, считая, что во всем виноват он.

В конце концов Баоцин почувствовал, что больше он с семьей Тан иметь дела не может. Это стало невыносимым, не выдерживало сердце.

Он беспокоился о Сюлянь, не хочет ли уехать отсюда, довольна ли она? А это, в свою очередь, вызывало у нее всякие подозрения. Однажды, когда Баоцин вновь стал задавать вопросы, она не выдержала:

– Что ты все меня спрашиваешь, что случилось?

– Вот какое дело, – сказал он, расхрабрившись. – Наши с тобой предки не были артистами. Сам я иногда думаю умыть руки и больше этим не заниматься. В нашем деле, возможно, нет ничего хорошего.

Сюлянь широко раскрыла глаза и удивленно смотрела на него.

– Тебе больше не хочется исполнять сказы?

– Мне самому хочется попеть, я же хочу сказать, что... – Его охватило волнение, и он не знал, как продолжить. – Эх, став актером, нельзя не быть таким же, как другие актеры. Я хочу сказать, что легко от них набраться дурных привычек.

Сюлянь не поняла, что он имеет в виду.

– Мне здесь нравится, мне хочется жить здесь всегда, – сказала она. – Как хорошо жить в таком красивом месте. Это намного лучше, чем мыкаться туда-сюда. – Она вытянула длинную худую руку. – Посмотри, какие там красивые горы. Круглый год все кругом зелено и такая красота. Вот бы и нам быть такими!

Баоцин улыбнулся. Он любил слушать Сюлянь. Когда она начинала говорить о всяких делах, в его душе как бы открывалось маленькое окошечко. Он понимал, что она не из тех, кому нравится постоянно скитаться. Она не рождена быть сказительницей:

«Хорошая девушка», – отметил он про себя. И подумал, что надо бы скопить для нее немного денег; а еще нужно создать школу сказа. Он хочет воспитать поколение новых актеров, которые ни в коем случае не должны следовать дурным привычкам актерской среды. Как не будут этого делать и они с Сюлянь.

Глава 11

В течение недели вражеские самолеты в Чунцин не прилетали, и беженцы подались назад, в город. В Наньвэньцюане и окрестных деревнях они не могли найти ни жилья, ни пищи. В конце концов, Чунцин был их домом. Возвращение грозило им смертью от бомбежек, но все же это было лучше, чем сидеть в деревне и ждать голодной смерти,

Баоцин решил остаться на месте. Он принял такое решение после длительных раздумий и главным образом потому, что его драгоценный театр нужно было строить заново. Рабочие в городе строили бомбоубежища и ремонтировали правительственные здания. Сколько бы он денег ни потратил, ни он, ни хозяин театрального зала нанять рабочих не смогли бы, К тому же Баоцин боялся новых налетов. Еще один такой налет – и зал уже будет непригоден для выступлений. А в этом маленьком городке, несмотря на весьма скромные доходы, все же можно было как-то свести концы с концами. Во всяком случае, и его семья, и семья Тан, без сомнения, могли заработать на пропитание.

Зеленые горы кольцом опоясывали Наньвэньцюань. Казалось, местечко должно было быть этаким тихим уголком. Однако Баоцин обнаружил, что и здесь забот не меньше, чем в большом городе. Городок маленький, люди живут скученно, все друг друга знают. Большинство из них целыми днями ничем особенным не заняты и больше всего любят чесать языки.

Стоило только Сюлянь выйти за ворота, как начинались пересуды. Правда, и придраться-то было не к чему. Сюлянь и Дафэн часто ходили вместе купаться. Одевались они при этом очень скромно, в своих движениях и поступках были степенны и просты. Но жителям Наньвэньцюаня они казались очень странными, и к ним приглядывались. А уж если вместе с ними выходила Циньчжу, тогда начинались дела. Люди постарше свистели и шикали на них, а молодые парни могли увязаться за ними и наговорить всяких сальностей.

Баоцин очень переживал по этому поводу. Когда его дочери ходили одни, никаких недоразумений произойти не могло. Но стоило им выйти с Циньчжу, жители всего городка принимали их за проституток.

Однажды Сюлянь вернулась после такой прогулки вся красная от возмущения.

– Что такого, если я вышла с ней на улицу? Почему эти люди постоянно обижают меня? – спросила она сердито. – Что в ней особенного? Она ведь такая же девушка, как и я?

Баоцин не хотел много говорить.

– Поменьше с ней ходи,

– Она сама просила, чтобы я с ней пошла. Ее все время тянет на улицу.

– А ты не ходи, – сказал он и отошел в сторону. Почему он не поговорил с ней о Циньчжу? Он хотел было сказать, что семьи Фан и Тан не одинаковы, но тогда речь зашла бы об отношениях Циньчжу с мужчинами, а уж на эту тему он не мог рта раскрыть. Баоцин боялся. Боялся что-нибудь не так сказать, боялся, что Сюлянь начнет проявлять к этому излишнее любопытство, захочет попробовать, и тогда беды не оберешься.

Отец чего-то недоговаривал, Сюлянь терялась в догадках, ей было обидно. Она немного побаивалась Циньчжу, но ей все же хотелось понять, отчего, в конце концов, так происходит, что стоит Циньчжу появиться на улице, как все начинают пялить на нее глаза.

Однажды они с Циньчжу гуляли вдоль речки, протекавшей через городок. Вышли к окраине, река здесь разливалась шире. Впереди виднелись зеленые холмы, с одного из них, журча, сбегал небольшой ручеек и вливался в реку, взбивая на воде белоснежные пузыри. Между зелеными горами и водой шла полоса деревьев, которые отчетливо выделялись на фоне ярко-синего неба. Какая дивная картина! Сюлянь стояла словно зачарованная. Она даже вскрикнула и от радости пошла быстрее, будто хотела добежать до тех зеленых холмов.

Вдруг она увидела мужчину, сидевшего на большом камне возле реки. Циньчжу подошла к нему и тепло поздоровалась. Сюлянь остановилась, не зная, как быть. Что Циньчжу заранее с ним договорилась, было совершенно очевидно. Сюлянь не хотелось одной идти вперед, и потому она села на берегу реки неподалеку от них и стала наблюдать за сновавшими в прозрачной воде рыбками. Она чувствовала себя очень неловко, но до чего же были забавны рыбешки! Размером с вершок, глаза блестящие и круглые, словно жемчужинки. Сюлянь загляделась на них.

Вдруг к ней подошла Циньчжу.

 – Сюлянь, – позвала она, улыбаясь краешками губ. – Пойди, прогуляйся с ним, а? Этот человек весьма недурен, имеет деньги. Он хочет познакомиться с тобой и согласен дать тебе все, что пожелаешь.

Сюлянь вскочила, будто ее ударили. Каким-то образом она почувствовала, что ее сильно обидели. Лицо ее то вспыхивало, то бледнело. Хотела сказать что-то, да не смогла. Ей было не цо себе. Высоко подняв голову, посмотрела на волшебные зеленые холмы, затем обернулась, глянула на Циньчжу. И тут, не выдержав, побежала. Лишь спустя некоторое время она перешла на шаг, ее маленькие косички взлетали вверх в такт ходьбе, задевая уши. Потеряв терпение, она прижала и* руками и добралась до гостиницы на одном дыхании.

Сюлянь бросилась на кровать и долго лежала, размышляя над тем, что произошло. Почему Циньчжу хотела, чтобы она пошла прогуляться с этим мужчиной? Любовь, что это, в конце концов, такое? Почему девушки могут на этом зарабатывать деньги? В последнее время в Наньвэньцюане она не раз вадела, как мужчины и женщины, тесно прижавшись друг к Другу, прохаживаются по деревне или садят на траве, взявшись за руки. Что же тут плохого? Она им даже завидовала. Ей казалось, что в сравнении с этими людьми она ничего из себя не представляет. Самим небом им дана такая свобода! Она всего лишь бедная актриса, они же – полные достоинства студенты, которые обучаются за границей. Они не станут приглашать ее на прогулку, потому что она не такая, как они, не студентка. А что, интересно, за человек, с которым Циньчжу хотела, чтобы она прогулялась?

Чего все эти мужчины домогаются? Он наверняка хотел пощупать ее, как тот, который тогда, в Чунцине, щупал Циньчжу. Сюлянь было совершенно ясно, что она – человек низкого происхождения. Она должна это сознавать, и у нее не может быть никаких необоснованных претензий. Она как стул или стол, хочу – куплю, хочу – продам.

Ей вспомнилось, как мать, выпив, говаривала: «Как хочешь, так и поступай. Все равно наступит день, когда продам тебя богатому человеку». Почему мать хочет ее продать? Может, считает, что она мало зарабатывает? Родные отец и мать не продадут свою дочь. А где же ее родные отец и мать? Каким образом ее купила семья Фан? Она тихонько заплакала.

Сюлянь не собиралась рассказывать эту историю Баоцину. Может быть, лучше без обиняков спросить его, действительно ли ее собираются продать? Он не раз говорил, что хочет подыскать ей хорошего хозяина. Найти хозяина и продать ее – это одно и то же? Одна фраза, которую часто произносила мать, постоянно мелькала у нее в голове: «Потаскушка, может, только твое тело и стоит пару грошей». Что выходить замуж, что быть проданной – как видно, нет ничего хорошего ни в этом, ни в другом.

Она думала над этим несколько дней. У нее изменился цвет лица, на гладком лбу появились морщинки. Баоцин почувствовал, что происходит что-то неладное. Но когда он поинтересовался, она только улыбнулась в ответ и ничего не сказала.

О своих печальных размышлениях рассказывать отцу она не собиралась. Он приемный отец и понять ее не сможет. То, что у нее на душе, понятно лишь ей одной. Отныне она взрослая и должна сама принимать решения. В дальнейшем не стоит по каждому поводу советоваться с Баоцином.

Как-то Сюлянь подошла к зеркалу, встала на цыпочки и засмеялась. Она выросла! Да, она уже не маленькая девочка, ей пора знать, что происходит между мужчиной н женщиной, пусть даже самой придется доискиваться до сути.

Баоцин видел, что Сюлянь изменилась, и по этому поводу очень переживал. Он поделился мыслями с женой, она последние дни была трезва.

– Чего тут так удивляться? – сказала та, – Ты что, не знаешь – «девушка растет – восемнадцать раз изменится»!

– Но изменилась уж очень сильно. У нее все время такой удрученный вид.

Тетушка не собиралась продолжать разговор. Но Баоцин еще не закончил.

– Ты должна быть с ней поласковее, посоветуй ей что-ннбудь.

– А когда это я к ней относилась плохо? – тетушка вскипела.

Баоцин быстро ретировался. Он не хотел ссориться. Тетушка никогда не помнила, какими словами она обзывала Сюлянь под пьяную руку.

Как-то, покачиваясь, она вошла в комнату Баоцина.

– Ты знаешь, о чем я думаю? – начала она с места в карьер. – Нужно Сюлянь подыскать мужчину. Она выросла. С такой, как она, если ее подыскать вовремя подходящий вариант, может что-нибудь произойти. Нужно ей найти мужчину, я в этом уверена. Я тоже когда-то была девушкой.

Баоцин испугался.

– Ей всего лишь пятнадцать лет! – сказал он, изображая улыбку. – Она не научится дурному, она еще ничего не понимает.

Указательный палец тетушки уперся мужу прямо в нос.

– Болван. Если мы думаем заполучить деньжат на старости лет, то нужно продать ее богатому человеку. По крайней мере можно будет стянуть с него этак тысяч десять. Если ты так поступать не желаешь, то пусть исполняет сказы. Тогда нужно ей найти парня, иначе беды не миновать.

Баоцину показалось, что она говорит неприличные вещи, и он вышел.

Спустя несколько дней к Баоцину пришел изысканно одетый, приличный с виду человек высокого роста. Он назвался адъютантом Тао, был предельно вежлив, сказал, что пришел по делу. На поясе у него висел пистолет. Они отправились побеседовать в одну из чайных. Баоцин не понимал, что было нужно человеку с таким высоким положением, и потому был полон смятения. Ничего хорошего ждать не приходилось.

Выпив чаю, адъютант улыбнулся.

– Я, как и ты, северянин, – сказал он, – Поэтому мы связаны узами братства. – Улыбался он весьма дружелюбно. Баоцин из уважения к земляку заказал пару тарелок арбузных семечек и арахисовых орешков. Они грызли их и болтали о всякой всячине, вспоминая родные края. Баоцин терялся в догадках, пытаясь сообразить, что на уме у этого адъютанта.

Наконец у того улыбка сошла с лица, чуть скривился рот, а черные глаза уставились прямо на Баоцина.

– Хозяин Фан, – сказал он, – Я доверенное лицо командующего Вана.

Баоцин держался как ни в чем не бывало, ничуть не показывая своего волнения. Не поднимая глаз, он равнодушно спросил:

– Какого командующего Вана? Их несколько.

Адъютанту это не совсем понравилось. Очевидно, он считал, что его хозяин должен быть известен всему миру.