Сказители

ЛАО ШЭ «СКАЗИТЕЛИ»

ЛАО ШЭ И ЕГО РОМАН «СКАЗИТЕЛИ»

У этой книги необычная судьба. В мировой литературе вряд ли можно сыскать другой такой пример, когда через тридцать с лишним лет после создания произведения оно впервые появилось бы на родине автора в переводе с иностранного языка.

Именно это произошло с романом «Сказители» выдающегося китайского писателя XX века Лао Шэ (1899 – 1966), чье имя хорошо известно советскому читателю по многочисленным переводам его произведений на русский язык и языки народов Советского Союза.

* * *

В апреле 1985 г. автору этих строк посчастливилось побывать в доме, где с 1950 г. по день своей кончины жил и работал Лао Шэ. Не без душевного трепета переступил я порог маленьких ворот, на которых значилось: «Фэнфу хутун («переулок изобилия»), дом 19», – и оказался в традиционном китайском дворике, столь характерном для старого Пекина. К счастью, урбанизация, изменившая облик древней столицы высотными зданиями, еще не вторглась в эти кварталы. Пересекаю дворик, у входа в северный флигель меня встречает Ху Цзецин: – вдова писателя, известная в Китае художница. Она уже в возрасте (ей 81 год), однако производит впечатление женщины весьма энергичной; известно, что много времени она посвящает своему любимому делу – живописи. В просторной светлой комнате, куда мы входим, – сын писателя Шу И и его жена Юй Бинь. Наслаждаясь душистым зеленым чаем с лепестками цветка жасмина, ведем неторопливую беседу, вспоминаем советских ученых и литераторов, с которыми Лао Шэ был знаком лично. В 50-е годы они часто бывали в этом доме. Лао Шэ был большим другом Советского Союза, интересовался жизнью нашей страны, много читал о ней. Рассказывая о своем творчестве начала 50-х годов, он отмечал, что знакомство с произведениями советских писателей оказало на него большое положительное влияние.

* * *

Задумываясь над необычной судьбой романа, невольно обращаешь внимание на то, что жизнь самого Лао Шэ тоже была весьма необычной. Он родился 3 февраля 1899 г. в Пекине, в семье охранника при императорском дворе. Отец умер, когда мальчику не было и двух лет. Мать оставалась одна с пятью детьми на руках. У Лао Шэ рано проявились способности к литературному творчеству. Уже на педагогических курсах, куда он поступил летом 1913 г. после начальной школы, Лао Шэ стал пробовать перо, сочинял стихи и прозу на литературном письменном языке – вэньяне. Начиная с 1918 г. Лао Шэ занимается педагогической деятельностью, совмещая ее с административной работой в области просвещения, и в качестве вольнослушателя посещает лекции по английскому языку в Яньцзинском университете.

В 1924 г Лао Шэ направляется в Англию преподавать китайский язык в Восточном институте при Лондонском университете. Он знакомится с английской литературой, с переводами из французской и русской литературы. Сильное впечатление на него производят реализм и глубокая человечность русских писателей. Он восхищается произведениями Достоевского, Толстого, Чехова, Горького. Именно в Англии, вдалеке от дома, он всерьез обращается к литературному труду. В течение нескольких лет он пишет три повести: «Философия почтенного Чжана», «Чжао Цзыюэ» и «Двое Ма», в которых с болью в сердце описывает картину реальной жизни в Китае, где положение народа ничуть не улучшилось от того, что феодальные порядки уступили место новым буржуазным отношениям.

Первая повесть Лао Шэ увидела свет в 7-м номере журнала «Сяошо юэбао» за 1926 г. Она была подписана Шу Цинчунем, Повесть печаталась в шести номерах. Уже в следующем номере автор стал подписываться псевдонимом Лао Шэ, который ныне известен во всем мире.

С 1930 г. начинается наиболее плодотворный, шаньдун- ский, период творчества Лао Шэ, в течение которого были созданы такие известные произведения, как роман «Записки о кошачьем городе», «Развод», «Биография Ню Тяньсы», многочисленные рассказы, вошедшие впоследствии в сборник «На Ярмарку». В 1934 – 1936 гг. Лао Шэ занимается преподавательской деятельностью в Шаньдунском университете. Рассказы, написанные им в этот период, выходят двумя сборниками – «Вишня и море» и «Устрицы и водоросли». В 1936 г. Лао Шэ оставляет педагогическую деятельность и полностью отдается литературному творчеству. Осенью выходят его ставший знаменитым роман «Рикша», повесть «Доктор Вэнь» и несколько рассказов.

В условиях начавшегося в 1937 г, вторжения Японии в Северный Китай Лао Шэ, как и известные литераторы Го Можо, Мао Дунь, Ян Ханьшэн, Юй Дафу, Фэн Найчао, был вынужден уехать из Цзинани в Ханькоу, где сразу же принял активное участие в создании Фронта национального единства, 27 марта 1938 г. в Ханькоу создается Всекитайская ассоциация деятелей литературы и искусства по отпору врагу («Вэнъсе»), членом правления которой стал и Лао Шэ.

Задачи, стоявшие перед «Вэньсе», сводились главным образом к поиску кратчайших и эффективнейших путей проникновения литературы в деревню, в отряды народного ополчения, где она могла бы инспирировать мобилизацию народных масс на борьбу с японскими агрессорами. В этих условиях наряду с очерковой литературой и стихами лучшими средствами массовой пропаганды были такие зрелищные формы искусства, как драма и многочисленные популярные в народе жанры сказительского искусства.

Лао Шэ не остался в стороне от требований времени. Его писательское кредо в этот сложный для страны период было четким и ясным. «Мое перо – это пушки и штык. Не так важно, большая это форма или маленькая. Лишь бы она приносила конкретную пользу...» – писал Лао Шэ. Именно в это время писатель знакомится с народными сказителями и пишет для них свои произведения. А это было делом нелегким. В гоминьдановских районах власти препятствовали пропаганде патриотизма.

* * *

В конце 1949 г., по возвращении в Китай из США, Лао Шэ целиком погружается в новую жизнь. Он испытывает огромный творческий подъем и с головой уходит в работу.

Лао Шэ стремится писать, как можно больше, откликаясь па самые острые события и явления, свидетельствующие о социальных переменах в молодой республике.

В различные годы своей литературной деятельности он написал значительное число статей о песенноповествовательном творчестве в Китае, некоторые из которых представляют собой солидные научные трактаты. Кроме того, им было создано несколько десятков произведении в исследуемом жанре. Наконец, он неоднократно выступал перед многочисленной аудиторией и на страницах печати как страстный пропагандист сказительского искусства, сторонник преобразования устаревших форм и введения новой, современной тематики, всячески подчеркивая актуальность и политическую значимость сказа.

По свидетельству Ху Цзецин, интерес к сказительскому искусству у Лао Шэ во многом был предопределен его маньчжурским происхождением. В начале XX века среди маньчжуров было немало любителей петь и играть на народных музыкальных инструментах. Умение петь, играть на народных инструментах или исполнять сказы в те времена считалось достойным уважения. Увлечение Лао Шэ фольклором, искусством народных сказителей, проявившееся еще в детстве, несомненно, повлияло на его отношение к устному народному творчеству в зрелые годы. Лао Шэ вспоминает, что школьником вместе со своим одноклассником, впоследствии выдающимся китайским лингвистом Ло Чанпэем, он чуть ли не каждый день после уроков бегал слушать профессиональных рассказчиков, исполнявших в жанре прозаического сказа авантюрно-героические повествования о мудром и проницательном судье Ши, о храбрых защитниках справедливости и других героях. Таким образом, обращение Лао Шэ к жанру народного сказа было не случайным, как н выбор темы для романа, который он назвал «Сказители».

Незаметно наш разговор подходит к истории создания романа «Сказители». В беседу включается Шу И, который, как и дочь писателя – Шу Цзи, является исследователем и собирателем материалов, которые так или иначе имеют отношение к творчеству отца. Бережно хранятся письма Лао Шэ, в доме имеется обширная картотека, из которой можно узнать почти любые подробности, касающиеся его творчества. Шу и его жена окончили в 50-е годы ленинградскую Лесотехническую академию и хорошо владеют русским языком.

Шу И рассказывает, что в марте 1946 г. Лао Шэ вместе с известным драматургом Цао Юем по приглашению госдепартамента отправились в США читать курс лекций. По Окончании срока Лао Шэ остается в США для литературной работы. Именно в это время он завершает третью часть романа «Четыре поколения под одной крышей», начатого еще в годы антияпонской войны (1937 – 1945), и пишет роман «Сказители» (Гушу ижэнь), который занимает особое место в творческой биографии писателя не только в силу своей исключительной судьбы^ но и потому, что это фактически первое в китайской литературе крупное произведение, посвященное судьбе профессионального сказителя.

Шу И обращается к картотеке. Судя по сохранившимся в архиве писателя письмам, роман «Сказители» был Начат в ноябре 1948 г, и завершен весной 1949 г. Лао Шэ шкал его быстро, на едином дыхании. Слишком свежи были воспоминания о трудных годах, проведенных в Чунцине; еще не изгладились в памяти черты друзей и знакомых, с которыми он делил радости и горести своей жизни. Лао Шэ писал Но нескольку страниц в день и тут же отдавал их Хелене Го для перевода.

Роман «Сказители» впервые был опубликован в Нью- Йорке в 1952 г. Вскоре это издание стало поистине уникальным, ибо, как выяснилось позднее, китайский оригинал оказался утерянным. Его поиски, предпринятые в 1979 г., не увенчались успехом. Высказывалось предположение, что, поскольку Лао Шэ возвращался на родину через Гонконг, он мог сознательно не взять с собой рукопись или уничтожить ее во избежание возможных неприятностей, ибо на ее страницах без всяких прикрас обрисовывались гоминьдановские порядки, царившие в те годы в Чунцине – цитадели чанкайшистского правительства. Но возможно, что Лао Шэ просто не очень волновала судьба рукописи. Так бывало и раньше. В годы пребывания в Чунцине он много писал по заказу своих друзей – сказителей – и никогда не заботился о сохранении рукописей. Для него важно бы до, чтобы произведение нашло свою аудиторию, об авторстве и славе писателя он не беспокоился. Именно поэтому так мало сохранилось либретто сказов, которые сочинил Лао Шэ, находясь в Чунцине.

На китайском языке роман впервые был издан в Пекине в 1980 г. Обратный перевод с английского на китайский выполнила Ма Сяоми – дочь профессора Фуданьского университета, большого друга Лао Шэ по Чунцину. Вполне вероятно, что читатель к такому переводу может отнестись с известной долей предубеждения. Однако переводчица сделала все возможное, чтобы для этого не было оснований. В послесловии к китайскому изданию книги пишется, что в процессе работы над переводом Ма Сяоми уделила много времени изучению языка писателя, его литературного стиля. Она консультировалась со старыми сказителями, знавшими Лао Шэ и работавшими вместе с ним, встречалась с родственниками писателя. Большую помощь переводчице в передаче сложной терминологии и профессионализмов, распространенных в мире сказительского искусства, оказала Ассоциация деятелей сказительского искусства Пекина. Не последнее место занимает и то обстоятельство, что в детские годы переводчица много времени провела в семье Лао Шэ и фактически была живым свидетелем всего того, что так ярко и достоверно описано в романе.

Общение и дружба со сказителями в период антияпонской войны оставили глубокий след в творчестве Лао Шэ. В центре романа – полная драматизма жизнь народного сказителя Фан Баоцина и его семьи. Лао Шэ на широком историческом фоне вскрывает социальную подоплеку трагической судьбы Фана, его приемной дочери Сюлянь, которая, следуя по стопам отца, постепенно приобщается к работе на театральных подмостках, к труду многих подобных им народных рассказчиков старого Китая, всегда считавшихся людьми «второго сорта», влачивших жалкое существование в условиях гоминьдайовского режима. Миловидная, талантливая и скромная, во многом еще наивная девочка – Сюлянь оказывается беспомощной перед жизненными невзгодами, доброта и доверчивость не спасают ее от личной трагедии.

Известно, как высоко ценил Лао Шэ знание писателем тех явлений, которые он описывает. Однако в процессе литературного творчества, глубоко проникая в реальную действительность, Лао Шэ всегда стремился сам и призывал других подниматься над фактами до высот подлинного художественного обобщения. И все же за главными героями романа легко угадываются реальные исторические лица.

Пользуясь гостеприимством и долготерпением Ху Цзецин, отваживаюсь задать еще один вопрос, давно волновавший меня, а именно: можно ли в известной мере считать роман «Сказители» автобиографичным? Как бы подтверждая мое предположение, Ху Цзецин рассказывает, что сам роман, несомненно, навеян встречами и беседами, а также совместным творчеством с большим другом семьи Лао Шэ – -народным рассказчиком, исполнителем пекинского сказа под аккомпанемент большого барабана Фу Шаофаном и его семьей, в частности, знакомством с приемной дочерью Фу Шуюань, которая и послужила прототипом Сюлянь.

Невестка Ху Цзецин подает мне маленькую фотокарточку – такие обычно используются для документов. С фотографии смотрит совсем юное личико девушки. Большие широко посаженные глаза, полные губы, чуть вздернутый носик, короткие косички. Да, именно такой и представляется нам Сюлянь. Но вот другая фотография фу Шуюань. Ныне ей уже около шестидесяти, и она по-прежнему живет в Пекине. Несколько лет назад на страницах одного из журналов она вспоминала, как однажды в Чунцине к ним в дом пришел мужчина лет сорока в длинном традиционном китайском халате, которого звали дядя Шу. Это был Лао Шэ. Девочка побоялась к нему подойти: длинный халат свидетельствовал о высоком происхождении гостя. Однако дядя Шу заявил, что он такой же, как и они, сказитель. Разница лишь в том, что они зарабатывают на хлеб исполнением сказов, а он тем, что их сочиняет. Фу Шуюань вспоминает, как Лао Шэ защищал ее от нападок мачехи, как раскрыл ей глаза на многие сложные вещи в этом огромном мире, как учил ее грамоте.

Плодом писательского воображения Лао Шэ, продолжает Ху Цзецин, является брат Фан Баоцина – в романе его зовут Тюфяком, – колоритная фигура которого во многом оттеняет главных персонажей романа. Что же касается образа писателя Мэн Ляна, друга семьи Фан, принимавшего искреннее участие в судьбе Сюлянь, то в нем нетрудно распознать личность самого автора. Реальными являются и коллеги Фана по театральным подмосткам. Прочие герои хоть и являются плодом фантазии автора, однако их типичность создает достоверный фон, на котором разворачивается действие.

* * *

Внутренним стержнем романа, безусловно, является судьба неграмотной девочки, юной сказительницы Сюлинь. Как это бывало в старые времена, ее просто-напросто купили у нуждающихся родителей, чтобы, обучив ремеслу песенного сказа, пользоваться доходами от ее выступлений. Уже одним фактом этой купли-продажи ей уготовано место на самом «дне» человеческого общества. Сюлянь добра, талантлива, не глупа, в семье приемного отца Фан Баоцина она стремится обрести понимание и сердечность отношений. Но по большому счету она пассивна, уступчива, по натуре не борец. Унижения, постоянная опасность потерять зрителей и сценическую площадку, неуверенность в завтрашнем дне накладывают тяжелый отпечаток на ее жизнь. И хотя Сюлянь талантлива, судьба в конечном счете одна – либо быть проданной какому-нибудь богачу в наложницы, либо оказаться на панели и торговать телом. Так заведено в мире сказителей, так должно произойти и с ней. Поэтому попытки Сюлянь вырваться из этого порочного круга многим кажутся сумасбродством. Одинокая в своих устремлениях, она оказывается обманутой и брошенной. Испытав нужду и разочарование в любви, главная героиня в итоге обретает внутреннюю стойкость, становясь опорой для своей маленькой дочери и близких.

Другой центральной фигурой романа является Фан Баоцин. Жизнь научила его находить выход из любого положения. Опыт общения с людьми всякий раз подсказывает ему правильное решение. Интуиция его не подводит. Лишь раз он ошибается, когда, желая помочь Сюлянь, знакомит ее с проходимцем Чжан Вэнем. В Сюлянь он души не чает, но она ему непонятна. Фан Баоцин малообразован, ограничен, поэтому и не может понять подрастающую дочь,

В своих горестях Фан Баоцин не одинок. Так же трудно складываются дела у его коллеги и постоянного конкурент та, жадного н расчетливого Тан Сые, жена которого, пользуясь простодушием и добротою Фана, вымогает унего последние деньги, отвечая на его помощь черной’ неблагодарностью.

Судьбы других женских персонажей – родной дочери Фана и дочери Тан Сые – тоже не назовешь счастливыми» Еще одна группа персонажей – адъютант Тао, Чжан Вэнь и Ли – Золотой Зуб – люди разные, однако их объединяй ет неуемная страсть к деньгам и полное отсутствий каких-либо моральных устоев. Как признается один из них, они являются продуктом эпохи антияпонской войны и гоминьдановского господства.

Большую роль в романе играет Мэн Лян, образ хотя и несколько схематичный, но наделенный чертами человека новой эпохи, который становится для семьи Фан наивысшим авторитетом. Мэн Лян – человек прогрессивных взглядов, он пытается доступными ему средствами, главным образом словом и литературой, бороться против социальной несправедливости. Однако ему трудно разобраться в классовой расстановке сил современного ему общества. В гоминьдановском Китае, в условиях массовой неграмотности, достигавшей девяноста процентов, главная задана состояла в том, чтобы пробудить сознание народных масс, показать, что именно они хозяева своей судьбы, что в их руках будущее страны.

Интересна композиция романа, написанного не без влияния традиционного сказа. Неторопливое начало, содержащее яркие, тщательно выписанные портреты главных персонажей повествования, красочные картины пейзажа, нарочитая замедленность некоторых эпизодов, детальность описания развития сюжета – все это напоминает характерные черты народных сказов, где рассказчику для того, чтобы создать у слушателей иллюзию присутствия, всегда требуется подробное описание времени и места действия, а также внешности действующих лиц, их одежды.

Лао Шэ убедительно показывает, что сказительское искусство играло и продолжает играть огромную роль в приобщении широких зрительских масс к истории, литературе, культуре страны. Это своеобразный университет для простых тружеников, люден, лишенных возможности получить образование.

В Китае наиболее распространены песенные сказы, к которым относится и пекинский сказ под аккомпанемент большого барабана, которым столь мастерски владеет Фан Баоцин и его дочь. Это один из наиболее сложных для исполнения жанров, где блестящее владение голосом непременно должно сочетаться с незаурядным актерским мастерством.

Так уж исстари повелось, что сказители, как правило, включали в свой повседневный репертуар те произведения, в которых главным образом повествовалось о различных знаменательных событиях из истории страны, пересказывались сюжеты из известных произведений средневековой китайской прозы. Иными словами, тематика сказов была обращена в прошлое. Вот почему всякое внесение свежей струи в репертуар сказителей через произведения, в которых затрагивались актуальные проблемы сегодняшнего дня, были необычны как для слушателя, так и для самого исполнителя. Именно к такому обновлению и призывает Мэн Лян Фан Баоцина, когда предлагает ему включиться в активную борьбу против японской агрессии.

В творческом плане Фан Баоцину, получившему признание слушателей многих городов Китая, повезло. Он имеет возможность выступать в помещении под крышей.

А сколько его коллег, нередко слепых, ходили с поводырями по пыльным закоулкам городов и выступали со своими сказами перед собравшейся толпой. Вознаграждение – несколько медяков, которых едва хватало на то, чтобы один раз поесть.

В Китае мастерству сказа обучали с детства. Ребенка Ш – 12 лет отдавали в семью сказителя года на три, где он перенимал на слух от своего учителя весь его репертуар, манеру и стиль исполнения. Все эти годы будущий сказитель обязан был помогать учителю по хозяйству, выполнять работу на дому. На третий год обучения юный рассказчик имел право попробовать свои силы во время самостоятельного выступления. По традиции, первые годы все заработанные деньги ученик обязан был отдавать учителю. Такова была плата за обучение.

Летом 1950 г. Лао Шэ закончил драму «Фан Чжэньчжу» – первую из двадцати трех написанных им в годы народной власти. Достаточно бегло взглянуть на перечень действующих лиц, чтоб узнать в них героев романа «Сказители». После возвращения писателя в декабре 1949 г. на родину друзья Лао Шэ из театральных кругов настоятельно просили его написать драму. Думается, Лао Шэ, зная об утрате оригинала, решил создать драматическое произведение, взяв за основу сюжет недавно завершенного романа. Некоторые изменения произошли за счет переноса действия во времени (1948 – 1950), несколько иной расстановки акцентов и, главное, за счет ввода нового материала в первые годы после образования народной республики. Несмотря на незначительные изменения ряда имен, в том числе и имени главной героини, перед нами как бы частичное повторение и продолжение романа, но уже в ином жанре. Как отмечала критика, да и признавал сам Лао Шэ, последние два действия пьесы оказались не совсем удачными. С этим трудно не согласиться. При чтении драмы создается впечатление, что некоторый схематизм и натянутость ряда сцен, относящихся к первым месяцам после освобождения страны, возникли в результате стремления Лао Шэ как можно быстрее откликнуться на происходившие в стране социальные перемены. Ощущается намерение автора ускорить действие, сжать события во времени, порой выдать желаемое за действительное, к сожалению, в ущерб исторической достоверности. Жизнь показала, сколь трудным, сложным и длительным оказался процесс идейного перевоспитания профессиональных сказителей, привыкших полагаться во всем на себя. Объективности ради заметим, что социальная значимость романа «Сказители» несравненно выше пьесы. По решению поднятых в нем проблем и по художественным достоинствам (даже в переводе с английского) роман «Сказители» может быть поставлен рядом с таким знаменитым произведением Лао Шэ, как его роман «Рикша».

В современном Китае после «десятилетия беспорядков» произведения Лао Шэ вновь привлекают большой читательский интерес. В последние годы начато издание полного собрания сочинений писателя, вышло в свет несколько сборников его статей разных лет, в том числе и посвященных народному сказу. После выхода романа на русском языке и советский читатель получит возможность познакомиться с еще одним произведением Лао Шэ, написанным на тему, так хорошо знакомую и понятную простым китайцам.

* * *

Лао Шэ умер 24 августа 1966 г. в расцвете творческих сил. Его имя, долго не упоминавшееся, вновь появилось на страницах печати лишь в 1977 г. Это стало началом его реабилитации...

В урну с прахом, захоронение которого происходило 3 июня 1978 г. на кладбище Бабаошань, вдова писателя Ху Цзецин положила ручку, которой Лао Шэ пользовался при жизни, очки и пакетик чая. Эти три небольших предмета, с которыми он никогда нс расставался, были неизменными спутниками его жизни.

Произведения Лао Шэ давно перешагнули национальные границы и известны во всех уголках земного шара. Однако в сердцах своих соотечественников он всегда был и остается глубоко национальным,- истинно китайским писателем, любимым и почитаемым, вызывающим искреннее уважение. Такое отношение народных масс к великому мастеру слова объясняется прекрасным знанием жизни народа, пониманием его мыслей и чаяний, проникновением в его духовный мир, уникальным владением всеми нюансами китайского разговорного языка, безупречным ощущением тонкостей литературного стиля, поистине народным юмором и, конечно же, безграничной преданностью в течение всей своей жизни традиционным жанрам народного творчества.

Н.Спешнев

Глава 1

1938 год, лето. Обстановка в Ханькоу по-прежнему оставалась напряженной.

Мутные потоки полноводной Янцзы неслись на восток. В противоположную сторону, позабыв обо всем на свете, стремилась пестрая толпа беженцев, испившая сполна чашу людского горя. Аэропланы с красными кружочками на крыльях беспрерывно сбрасывали бомбы. Они летели вниз с душераздирающим воем. От взрывов к небу взлетали огромные столбы воды, смешанной с кровью.

Белый речной пароход под названием «Миньшэн» («Народное благоденствие»), до отказа забитый беженцами, поднимался вверх по реке, направляясь в Чунцин. Пароход приближался к первому из «семидесяти двух порогов». Сжимая в своих объятиях воды реки, по сторонам вздымались отвесные кручи.

В каютах и трюме теснились люди; на палубе негде было яблоку упасть. Возле трубы, из которой валил густой черный дым, тесно прижались друг к другу более полусотни ребятишек. У них больше не было ни дома, ни родителей. Чумазые от сажи и пыли, они выглядели так, будто только что выбрались из кучи угля.

Река, словно разгневанный дракон, стремительно неслась сквозь лес причудливых скал, извиваясь то в одну, то в другую сторону. За одними порогами тут же следовали другие, сбрасывая вниз воды реки. Пароход все время подбрасывало на волнах, и он скорее походил на гусеницу, которая из последних сил борется за жизнь. При каждом гудке пассажиры от испуга переставали дышать, опасаясь, что их настигнет какая-нибудь беда.

Всякий раз после очередного опасного порога люди на пароходе переводили дух, с трудом глотая воздух, как в перерыве между напряженными схватками. Кто-то глянул на пенящиеся возле берега волны н вдруг заметил человека и буйвола, которых закрутило в водоворот. Над поверхностью воды виднелась лишь копна черных волос да стремительно вращавшиеся длиннющие рога.

Иногда переполненный пароход, шедший против течения, начинало вдруг сильно раскачивать. Через борт хлестала вода, и все, кто был на палубе, вымокали до нитки.

Как только солнце скрывалось за вершинами гор, пассажиров пронизывал ледяной ветер, и они дрожали от холода. Изредка узкий луч солнца проскальзывал между скал, бросая на рокочущие волны полоску радуги удивительной красоты.

Зеленые горы и крутые утесы на берегах имели свои названия. Их очертания создавали бесконечную панораму разворачивающегося свитка. Сколько людей в прошлом, да и в настоящем, воспевали причудливые волшебные пейзажи этой реки! Сколько людей рассказывали о ней удивительные истории! Еще живы в памяти легенды о том, как встречались в уединении князь царства Чу Хуайван и прелестная богиня горы Ушань. Однако беженцам было не до красот. Когда пароход миновал ущелье Уся, проплывая мимо вершины прекрасной богини, красавицы всех времен, никого это не тронуло.

Беженцам и ступить-то было некуда, не то что, оперевшись о перила, любоваться природой. Пассажиры – будь то стар или млад, богат или беден – все как один были подавлены ощущением опасности и полной неизвестностью. Особенно досаждали людям всякие неудобства. Выбраться из кают было невозможно: палуба была забита людьми и горами пожитков. Разместившиеся на ней не могли сдвинуться с места, трудно было даже просто дышать полной грудью или сменить затекшую ногу. Тем не менее изнемогающие от усталости служащие судового буфета умудрялись приготовить кое-что для пассажиров. Их босые ноги, покрытые сплошным слоем

угольной крошки и пыли, оставляли грязный след на всем, к чему они прикасались, – на чемоданах, на свертках. Они даже не ходили по палубе, а ступали на что попало, чуть ли не на самих пассажиров. Пострадавшие кричали и ругались, отчего шуму и гаму на пароходе только прибавлялось.

У всех, кто плыл на «Миньшэне», было тревожно на душе. Люди досадовали на что-нибудь, сердились или грустили. Попадавшие в поле зрения величественные горы не радовали их сердца. Жизнь была слишком безжалостна. Она несла им бесконечные беды, после которых оставались глубокие душевные раны.

Среди пассажиров лишь один человек, казалось, не г оревал и не печалился. И это несмотря на то, что он, как и все пассажиры, был сыт по горло трудностями войны и порядком натерпелся в дороге.

Этого мужчину, лет сорока с небольшим, звали Фан Еаоцин. Своим существованием он был обязан барабану, палочке и трехструнке, с которыми выступал в чайных, исполняя сказы под большой барабан и сказы «пиншу». Как и полагается бродячему актеру, большую часть своей жизни он колесил с семьей по стране. И теперь вся семья была с ним. Его старший брат, осыпанный угольной пылью, лежал на палубе и при каждом покачивании парохода то и дело кряхтел да постанывал. Его звали Тюфяком, что вполне соответствовало действительности. Целыми днями он только охал, вздыхал и ничего не делал. Вплотную к Тюфяку, прислонившись полной спиной к стене каюты, сидела женщина средних лет с бутылкой вина в руке – жена Фан Баоцина, – сейчас она, повысив голос, со слезами на глазах поносила кого-то.

Невдалеке от тетушки Фан не то полулежа, не то полусидя – весьма жалкая и неряшливая с виду Дафэн, родная дочь Фан Баоцина.

У борта сидела четырнадцатилетняя приемная дочь Фан Баоцина, по имени Сюлянь. Как и ее отец, она выступала в чайных. Точеным личиком излучая, казалось бы, полнейшую безмятежность, она сама с собой играла в кости. При каждом толчке парохода Тюфяк вскрикивал, а Сюлянь сердилась, оттого что кости смешивались. Голос ее при этом оставался тихим и мелодичным.

Фан Баоцину не хотелось сидеть с домочадцами. Он предпочитал двигаться. Слушать стенания брата и постоянное бурчание жены было выше его сил.

Фан Баоцину было уже за сорок; многое повидав на своем сказительском веку, он тем не менее держался весьма скромно; его манера говорить, жестикуляция и походка были отмечены какой-то особой мягкостью. Он был неглуп. Иначе вряд ли бы его столь долгая актерская жизнь была отмечена благополучием. Открытый и наивный, он вел себя очень непосредственно и был шаловлив, как десятилетний ребенок. Если он высовывал язык, наклонял плечо, корчил гримасу или хохотал, то это вовсе не было представлением или игрой. Люди ему верили. Он просто делал то, что ему хотелось. Его поступки были пронизаны искренностью и представляли собой нечто единое, как взбитое яйцо, у которого не отличишь, где желток, а где белок.

Когда японцы вошли в Бэйпин, Баоцин с семьей отправился в Шанхай. Пал Шанхай, и он подался в Ханькоу. Теперь враг оказался на подступах к городу, и он снова вместе с семьей бежал в Чунцин. Бэйпин был для Баоцина что отчий дом. Сказы, которые он исполнял, происходили оттуда. При желании он легко мог бы остаться в городе, и тогда не нужно было бы терпеть столько лишений и страданий среди многотысячной толпы беженцев. Баоцин был человеком простоватым и почти неграмотным. Однако сказителей, знавших хотя бы несколько иероглифов, в столице насчитывались единицы, и он был одним из них. Враги его бы не тронули, однако Баоцин сам решил оставить уютный дом и любимые вещи, не пожелав зарабатывать на хлеб в городе, где развевался японский флаг. Он не задумывался над тем, любит он свою страну или нет. Он лишь чувствовал, что всякий раз при виде флага своей родины горло его пересыхало, сердце сжималось и в душе будто что-то переворачивалось.

Больше всех противился отъезду из Бэйпина Тюфяк. Он был старше своего брата всего лет на пять, но считал себя главой семьи, претендуя при этом на особое отношение. Прежде всего он требовал, чтобы не нарушались тишина и покой, царившие в семье, и опасался, что, покинув дом, неминуемо умрет. Постоянными стонами и даже одним своим видом он вызывал неприязнь. На самом деле ему было не так уж плохо. Просто таким способом он давал Баоцину понять, что его позиция осталась неизменной.

Что покидать – Бэйпин, Шанхай или Ханькоу, тетушке Фан было совершенно безразлично. Она была лишь против того, чтобы муж принимал решение об отъезде в последний момент, тем самым не давая возможности упаковать все, что ей хотелось взять с собой. Она не представляла себе трудностей и неудобств, вызываемых перевозкой вещей во время войны. Время от времени прикладываясь к бутылке с вином, она думала лишь о том, как было бы здорово, если бы она сумела прихватить с собой пару старых удобных туфель и несколько пар рваных чулок. Все уезжали, и она уезжала. Но оставлять вещи было поистине жалко! Тетушка Фан любила сделать глоточек-другой, а увлекаясь, входила во вкус, и уж тогда частенько с языком ей было не совладать,

Баоцин, не в силах выносить постоянные всхлипывания брата и бормотания жены, целыми днями бродил на палубе, с трудом проталкиваясь через толпу и стараясь удержать равновесие при качке. Такое хождение было настоящим мучением. Если кто-либо из спящих пассажиров вдруг закрыл бы рот, когда через него перешагивал Баоцин, то он, пожалуй, мог бы лишиться пальца на ноге.

Баоцин совершенно не был похож на сказителя. Не красавец и не урод, он выглядел вполне заурядно и походил на служащего ломбарда или универсального магазина. Не выделяясь экстравагантностью, он совсем не стремился привлекать к себе внимание окружающих, как это часто позволяют себе представители артистического мира, без всякого нажима демонстрируя свои таланты. Иногда у него правда проглядывали некоторые актерские повадки, что еще больше затрудняло догадки по поводу его профессии.

Невысокий, он был коренаст и крепок. Его манера двигаться создавала порой впечатление какой-то неповоротливости и неуклюжести. Но при случае он мог бы быть ловким и быстрым, как обезьяна. Когда на пути встречалась лужа, то невозможно было предугадать, прыгнет ли он через нее или спокойно шагнет в воду, промочив напрочь свои туфли.

Круглая, гладко выбритая голова Баоцина всегда блестела. Его глаза, уши, рот были настолько большими, что как бы свободно повисали на голове. К счастью, черные и густые брови помогали его лицу сохранять важность и серьезность. С такими бровями и дрябловатая кожа не была такой приметной. Они походили на две черные тучки: как только он начинал ими шевелить, можно было ожидать, что они, столкнувшись, вот-вот высекут молнию.

Красивые ровные зубы всегда были на виду, он любил смеяться. И хотя под глазами уже появились морщинки, присущие человеку средних лет, губы, всегда алые и чуть увлажненные, делали его намного моложе.

Сейчас он сильно смахивал на служащих судового буфета, сновавших босиком по палубе. Пароход постоянно качало, и Баоцин делал невероятные усилия, чтобы не наступить на людей. Он тоже ходил босиком, сняв тяжелые ботинки, в надежде меньше причинить хлопот тем, на кого он мог ненароком наступить.

Он закатал штаны, обнажив белые крепкие икры. На нем был старый синего шелка халат, данные полы которого приходилось придерживать рукой, чтобы не задеть ими лица спящих на палубе людей, да и ходить так было удобней.

Другой рукой он приветствовал друзей. Баоцин настолько привык к выступлениям, что все окружающие казались ему зрителями, которым нужно улыбаться и дружески махать рукой. Так, одной рукой придерживая халат, а другой приветствуя пассажиров, он совершал круги по пароходу. Ступал он так, будто прыгал через ручеек или играл в «классики».

Баоцин привык брить голову раза два в неделю. Бритая голова делала ему своеобразную рекламу. Тот, кто хоть раз слушал его сказы, надолго запоминал эту гладкую голову. Его лицо далеко не так привлекало внимание людей, как лоснившаяся голова, вызывавшая бурю восторгов. Теперь же он не брился целую неделю и, разгуливая по палубе, время от времени почесывал непривычную щетинку на макушке.

Через несколько часов после посадки на пароход Баоцин успел перезнакомиться чуть ли не со всеми попутчиками. Вскоре он так освоился с ситуацией, будто плавал на этом судне с момента пуска его на воду. Ему был хорошо знаком каждый уголок. Он знал, где достать бутылку вина жене, – выпив и заснув, она уже не тыкала в его сторону пальцем. Умел раздобыть и чашку вермишелевого супа, чтобы, насытившись, Тюфяк перестал причитать. Будто фокусник, которому нипочем прямо аз воздуха выхватить зайца или птицу, Баоцин мог достать аспирин для тех, у кого болела голова или кого укачивало, а если кому-нибудь было совсем плохо, он умудрялся раздобыть эффективное лекарство.

Без особого труда он узнавал всю подноготную любого пассажира. Было похоже, что даже капитан знал о пассажирах меньше Баоцина. На глазах у всех они стали закадычными друзьями. Трехструнка да барабан (единственные сокровища Баоцина), которыми он пользовался тридцать лет, помогали ему обзаводиться приятелями. Он и Сюлянь с помощью этих инструментов, которые можно было купить только в Бэйпине, зарабатывали себе на хлеб и кормили всю семью. Повреди их или разбей – и других таких не достанешь! По этой причине, попав на пароход, Баоцин тотчас же препоручил их капитану. Тот его знать-то не знал и уж тем более не обязан был присматривать за музыкальными инструментами какого-то сказителя из чайной. И без того хватало дел. Однако Баоцин обладал чудесным даром располагать к себе людей. Будто легкий теплый весенний ветерок, он скользнул в каюту капитана, и тот почувствовал, что сохранение трехструнки и барабана просто-таки самая почетная обязанность.

Баоцин, играя в «классики», был вынужден через каждые несколько шагов останавливаться. Иногда ему самому хотелось приостановить шаг. Однако чаще всего его окликали новые друзья-пассажиры. Один просил таблеток аспирина, другой – порошков от головной боли. Некоторые, хватая за рукав, просили рассказать забавную историю. Если же совсем нечем было заняться, он вскарабкивался по узкому железному трапу на палубу, чтобы навестить чумазых, беспризорных ребятишек, ютившихся под трубой.

У Баоцина не было сыновей. Мальчишек он любил больше, чем девочек, а когда видел этих несчастных детей, в основном мальчиков, сердце его сжималось и большие круглые глаза увлажнялись. Он вспоминал трогательные истории, которые сам же рассказывал, и остро чувствовал все мытарства бедных мальчуганов, потерявших в этом хаосе своих отцов и матерей. Баоцин представлял себе, как они без одежды и пищи, голодные и замерзшие добирались сюда из Шанхая через Нанкин и теперь направлялись дальше, в провинцию Сычуань.

Ему хотелось немедленно достать где-нибудь пару сотен горячих пампушек с мясной начинкой и раздать этим болезненным, черным от пыли, но милым ребятишкам. Только ничего тут не поделаешь. Достать пампушек он не мог. Его единственные сокровища – трехструнка и барабан – были поручены на хранение капитану.

Баоции хотел было что-нибудь спеть ребятам или рассказать несколько историй. Но сердце его учащенно билось, а он не мог выговорить ни слова. Многолетний опыт улыбаться в нужный момент при первой же необходимости или способность быстро и легко заводить знакомства, приобретенные им за многие годы странствий, были бесполезны перед этими попавшими в беду детьми. Нет, с ними нельзя было общаться как на сцене. Не проронив ни слова, он стоял с каким-то тупым, оцепеневшим взглядом. Из трубы вырывались клубы дыма и сажи, которая медленно оседала на его непокрытую голову.

Глядя на этих детей, Баоцин вспомнил свою приемную дочь Сюлянь. Когда он ее купил, ей едва исполнилось семь лет. Худощавый мужчина, назвавшийся дядей, попросил двенадцать юаней серебром. Сюлянь в то время очень походила на этих детей – больных, грязных, худых, и Баоцин серьезно опасался, что она долго не протянет.