Семь жизней (сборник)

Он так торопился, что потерял свою гостиницу, прошёл куда-то дальше и некоторое время озадаченно озирался.

Показалось, что все отели на одно лицо: крыши, заборы, калитки – нет разницы.

Успокоил сердцебиение, сделал сорок шагов назад, и нашёл.

Надо было успеть всё сделать, пока не высохло море на коже, не выветрился запах солёной воды.

Ботинки вместе с носками он снял в коридоре и оставил там. Подумав, там же, прямо на пол, бросил куртку, свитер и майку.

В одних джинсах, беззвучно вошёл в номер.

Она проснулась через несколько минут – розовая и полная ожидания, как только что сорванное яблоко.

Её маленькие, красиво и точно прорисованные губы обрели цвет, и виднелись маленькие зубки, всегда очень белые, и маленький язык во рту – тот самый язык, который… впрочем, ладно, что тут говорить, он давно уже выучил без запинки и ноздри, маленькие, как у куклы, и мочки ушей, прохладные и тоже до смешного маленькие, и линию лба, и родинку на виске, и сам висок, и шею, и улыбку, которую он подстерегал каждое утро, как охотник…

Она проснулась и улыбнулась, глядя на него. Вот улыбка – лови, охотник.

Он как раз завершал свои дела.

– Посмотри, я всё нормально уложил? – спросил он, и поставил её сумку возле кровати.

В сумке, вразброс, смятые и спутанные, лежали её вещи, она успела оттуда вытащить только халат, он запихал его обратно, и сгрёб всё то, что она непонятно когда успела разложить в ванной – эти её щетки, тюбики, флаконы и помады… заодно бросил пять или шесть брикетиков с мылом, которые уже лежали в номере, – а вдруг пригодятся: измажется где-то, нужно будет вымыть руки, а он уже позаботился.

– Одевайся скорей, – торопил он шёпотом.

Пальма за окном раскачивалась на ветру.

– Скоро паром, тебе нужно успеть, чтоб уехать, – повторял он, а она всё улыбалась, предчувствуя игру, только что это за игра, никак не понимала – и даже, будь что будет, чуть высвободила ногу из-под одеяла – эта нога точно должна была поучаствовать в игре; тёплая, нагретая, сочная, голая, в нежнейшем пушке нога.

Он заторопился, чтобы не обратить внимание на эту ногу и не отвлечься, и поэтому склонился к её лицу, по пути увернувшись от раскрывшихся навстречу губ, и прошептал на ухо:

– Я больше не люблю тебя.

Рыбаки и космонавты

Так забавно: новорождённого ребёнка приводят за поводок.

Висит на пуповине, как космонавт: Земля, Земля, я на связи, отвяжите – выхожу в открытое пространство.

Отпусти пескаря в пруд, рыбак. Что ты к нему прицепился.

Поверить не могу, что со мной всё это когда-то произошло.

Если есть поводок – значит, меня где-то нашли, подцепили, потянули за собой.

А где?

Когда я открывал рот, делая первый вздох, какое слово мне хотелось выговорить?

Может быть, назвать место предыдущего обитания?

…механическая коробка передач, «Жигули» шестой модели, жара июньская – всё это мало располагало к философии, но я философствовал – на мелкотемье: как умел.

У меня родился первый ребёнок, сын.

Что ж, здравствуй, отец, – я посмотрел на себя в зеркало заднего вида.

Небритое, невыспавшееся лицо безработного шалопая.

Неужели мой пацан выбрал именно меня, перебираясь из своей обители сюда на ПМЖ.

Пацан, ты ничего не попутал?

Обгоняя и подрезая на своей железяке машины вдвое, а то и втрое больше моей, – впрочем, фарт длился только до следующего светофора, дальше меня с лёгкостью уделывали, – я примерял к себе это слово, «отец», – то как медаль на лацкан, то как печать на лоб, то как колодку на ногу.

Призна́юсь, места этому слову не было вовсе.

На ноге моей была сандалия, на лбу – дурацкая панамка, лацкан отсутствовал вместе с пиджаком.

«Надо цветы купить», – вспомнил я.

Жена меня ждала к определённому времени, оставалось минут семь, но я должен был успеть.

Надо достойно начать долгий путь отцовства.

Универсальный магазин сверкал, как стеклянный гроб из сказки Пушкина. Тут вроде бы водились цветочки.

Открыв подлокотник автомобиля, я собрал все пыльные медяки.

«Сторгуешься!» – мстительно, но весело то ли пообещал, то ли приказал себе и, вдарив дверью, пошёл.

Деньги меня оставили уже пару недель как и больше не возвращались, невзирая на мои всё более уважительные обстоятельства.

Вместо цветов первым делом увидел в магазине Фёдора.

Фёдор поспешил прочь.

В своё время он казался мне надёжным парнем, я бы целую жизнь так и доверял ему, но всего один его поступок испортил картину.

Два месяца назад я работал вышибалой в ночном клубе: пятьдесят рублей за ночь, чем не прибыток, тем более что в праздники – сто.

Однажды, под утро, на приступках клуба появился хорошо одетый заезжий гость, видимо, в поисках хорошего времени. Он долго и задорно, время от времени пьяно хохоча, о чём-то ругался с таксистом: судя по всему, гостю не хватало наличных средств.

Разобравшись наконец, гость явился у окошечка кассы и почти сразу снова начал шуметь. Я отправился послушать, о чём речь.

У него были только доллары, рубли кончились.

– Служивый, – сказал он мне, хоть я был не служивый, а просто в камуфляже. – Ваш кассир не желает принимать валюту. Смотри: сто долларов на местный расклад означает три тысячи. Я продам тебе сто долларов всего за тысячу рублей.

Чтоб не казаться голословным, он, не глядя, извлёк из внутреннего кармана расстёгнутого пальто штук двадцать или тридцать сотенных – ясно было, что их там ещё больше.

В эту минуту на приступки клуба выбежали из помещения девчонки, одни, без кавалеров.

Весёлые и, как многим приходящим в клуб казалось, замечательно доступные.

Несмотря на мартовский холодок, они были в таких, как бы сказать, шортиках. Колготки в свете фонарей будто искрились.

– Двести долларов за тысячу, – сказал я твёрдо.

– Да ладно? – сказал он.

– Ночь, – сказал я. – Где ты поменяешь такие деньги? Таксист уехал. Пока другой приедет, твоих девчонок закадрит кто-то другой. Да и не факт, что таксист приедет при деньгах. Тебе придётся катиться до вокзала, там искать, кто тебе поменяет твою зелень, всё настроение пропадёт по дороге, выпьешь пива, отяжелеешь, пойдёшь спать: где ты там спишь, я не знаю, но проснёшься один, настроение будет поганое – субботний вечер потерян из-за какой-то мелочи. «А удача была так близко», – подумаешь ты с утра. Короче, давай свои деньги, – и я забрал у него двести баксов.

Не думаю, что он понял всю мою речь, но сама мелодия ему на какой-то миг показалась убедительной. Минимальное мышечное усилие его большого и указательного пальцев было мной легко преодолено.

Тысяча у меня была последней, и я её, с некоторым, призна́юсь, сожалением, отдал ему.

С утра мне были нужны русские деньги: жена закупала кое-что по мелочи для нашего, как она это называла, малыша, хотя никто его тогда ещё не видел; я пообещал жене обеспечить все покупки.

Ввиду того, что банки по воскресеньям закрыты, обратный обмен валюты нужно было осуществить в ближайшие часы.

Фёдор образовался кстати: он, как мне показалось, с восторгом (на самом деле, как позже выяснилось, с завистью) наблюдал мою сделку – и тут же предложил помощь.

Время от времени он подрабатывал здесь таксистом – естественно, без шашечек, сам по себе.

Я поставлял ему клиентов – если ко мне обращались за помощью утомившиеся посетители.

Он иногда отстёгивал мне с заказа рубль, а то и десятку, хотя я никогда не просил.

Мы выкуривали за ночь по сигаретке-другой, он забавно каламбурил, редко, но всегда по делу употреблял нецензурную лексику, никогда не обсуждал свою машину, и чужие автомобили его тоже не волновали, в том числе и мой, но, напротив, он интересовался отвлечёнными вопросами типа «как гулёна превращается в шалавую девку, а шалавая девка в потаскуху», в общем, Фёдор казался мне в меру остроумным собеседником – что для российского извозчика было, признаюсь, редкостью.

– Давай обменяю и привезу, – сказал Фёдор. – Ты же за границу не собираешься? – и подмигнул мне.

Только что с лёгкостью обманувший человека, я и подумать не мог, что кто-то подобным образом поступит со мною.

Фёдор уехал – и всё.

Вскоре, уже оставив работу вышибалы, я пару раз ночью, нежданно, едва ли не кустами, являлся к ночному клубу посреди ночи – в надежде поймать этого негодяя и как-нибудь особенно болезненно наказать, отняв, естественно, всю его наличность, а возможно, и машину отобрав.

Мучительно фантазируя, я выглядывал из кустов и в который раз не находил машину Фёдора возле грохочущего и сияющего здания.

И тут – на тебе: вот он, бежит, по магазину. Первый раз, наверное, здесь: не знает, что с той стороны, вопреки всем пожарным правилам, двери задраены.

У дальних дверей я его и застал.

Фёдор успел улыбнуться, открыть рот, произнести какой-то приветственный звук. Машинально, без особенной злобы, я коротко ударил его в зубы прямой правой, тут же ухватил за ворот левой и ещё несколько раз основательно вбил правую ему в грудь, в рёбра, в бок.

Всё это время Фёдор выглядел удивлённо.

– Ты на машине? – спросил я, держа его за ремень и ведя перед собой к выходу.

Фёдор задумчиво облизывался, словно его только что накормили чем-то необычным.

– Нет, – наконец догадался он. – Продал. У меня такие проблемы, ты знаешь…

– Да, – сказал я.

Возле свой «шестёрки» обыскал его. При нём не было ни рубля, ни брелка сигнализации – только один, которым разве почтовый ящик можно запереть, оловянный ключик.

Выглядел Фёдор теперь гораздо хуже, чем два месяца назад, как-то даже постарел, обрюзг.

Или, может, такое впечатление сложилось из-за того, что я видел его всегда ночами, в свете фонарей? А тут – солнце, июнь, кровь на зубах.

Девать его мне было совершенно некуда, отпускать не хотелось – в этот важный день он являлся моим единственным капиталом.

Я открыл багажник.

– Прекрати, слушай, – сказал он шёпотом, хотя мог бы и закричать – неподалёку, возле дороги, паслись гайцы.

– Быстро, сука, – велел я, и он торопливо забрался внутрь; закрывая багажник, я успел заметить его подобострастный взгляд.

Всё это было так не похоже на Фёдора – неглупого и вполне самодостаточного парня.

«Может, это вообще не он?» – растерянно подумал я.

«А кто?»

Размышлять было некогда, и я, радостно подмигнув гайцам, помчался в роддом.

Тело в багажнике тяготило меня, как нечистая совесть.

Я гнал от себя все эти мысли, ускоряясь после каждого светофора.

На подъезде к роддому налетел на двух «лежачих полицейских» подряд – что ж, Фёдор, я тебя понимаю.

«Интересно, поступает ли туда свежий воздух?..» – подумал мельком.

Всё-таки, несмотря на горечь обиды, я торопился доехать, чтобы поскорее взглянуть на своего пленника; однако жена, любовь моя, уже ждала меня на выходе из родильного дома, с кульком в руках.

Круто припарковавшись, я хотел опередить её, выбежать навстречу, но ей, конечно же, не терпелось похвастаться, и она, прямо в тапочках, пошла к машине.

Заглушив мотор, я начал было вылезать – одна нога, одна рука, одна счастливая голова уже оказались снаружи – но жена, ей оставалось десяток шагов, ласково кивнула мне:

– Сиди там, мы в салон, а то вдруг малыша продует.

В то мгновение, когда она открывала дверь, в багажнике раздалось гулкое: «Эй!» – как будто Фёдор заблудился в подземелье и звал на помощь.

Я даже не успел обрадоваться тому, что он живой, – куда огорчительней теперь было напугать жену всем происходящим.