Помоги проекту - поделись книгой:
Говоря о проделанной работе, должен отметить, что за восемнадцать с половиной лет работы первым секретарем Московского горкома КПСС я всегда старался быть на высоте предъявляемых ко мне требований. Коммунистической партии я обязан всей своей жизнью, работой. Она воспитала меня патриотом Советской Родины, преданным коммунистическим идеалам.
Мной прожита большая жизнь, полная напряженного труда на благо Коммунистической партии, Советской Родины. Верное и преданное служение партии, советскому народу было для меня главным в жизни.
В моей семье все коммунисты – жена, сын, дочь. Мои дети воспитаны честными советскими гражданами, преданными Родине, Советской власти.
Оценивая прошлое и прожитое, я могу сказать, что жизнь прожита не напрасно. Многое было сделано. Об этом, я надеюсь, останется добрая память. Могут сказать, что можно было бы сделать больше и лучше, но я сделал все, что мог…
В декабре 1983 года бывший в то время Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю.В. Андропов выдвинул на должность заведующего отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС первого секретаря Томского обкома партии Е.К. Лигачева. Чем тот ему понравился, не знаю, никакими особенными качествами он не выделялся. Мы сразу почувствовали, что новый заведующий отделом крайне негативно относится к московским организациям, их работе, всем делам в Москве и Московской области. Как-то в начале 1984 года ко мне зашел бывший тогда первым секретарем Киевского райкома КПСС Москвы А.В. Коровицын. Он рассказал о посещении Е.К. Лигачевым райкома партии, радиотехнического завода. В беседе в РК КПСС зав. отделом ЦК заявил, что москвичи «зазнались, работают плохо, даже снег с улиц города убирать не умеют, что они заелись и им надо поучиться работе у сибиряков».
Позже мы слышали его упреки, что москвичи не самокритичны в оценке результатов развития столицы, что вложенные в сельское хозяйство Московской области огромные капитальные вложения не дают отдачи и т. п.
Летом 1984 года по указанию Лигачева была затеяна проверка садоводческого кооператива работников Московского обкома КПСС. В этом кооперативе состояли и несколько человек из аппарата МГК партии. Проверкой, проведенной работниками отдела оргпартработы ЦК КПСС, были обнаружены случаи превышения на 4–6 квадратных метров установленной площади садовых домиков, устройство подвалов. Эти домики были стандартными, изготавливались на государственных предприятиях и покупались по установленной стоимости членами кооператива. Последовало указание Лигачева ликвидировать допущенные «нарушения». Многих членов кооператива заставили сдать свои садовые участки и постройки, что вызвало, естественно, недовольство, особенно членов семей садоводов.
В 1984 году Е.К. Лигачев стал секретарем ЦК КПСС, а в 1985 году и членом Политбюро ЦК партии. В это время предвзятое, тенденциозное отношение его к Московскому горкому и обкому партии Московской области еще больше усилилось. В этом, как и во всех других случаях, сам Лигачев оставался как бы в тени, за спинами других руководителей ЦК, в том числе и Генерального секретаря, но мы постоянно чувствовали его организующую роль, его влияние и его действия.
По указанию Лигачева в печати (особенно на страницах газеты «Советская Россия», редактировавшейся Ненашевым), была развернута беспрецедентная критика положения в торговле, жилищном и бытовом обслуживании населения в Москве, недостатков в сельском хозяйстве Московской области.
На Пленуме Московского обкома КПСС в 1985 году Лигачев выступил с разносной речью о плохом использовании созданного в колхозах и совхозах области производственного потенциала, подверг резкой критике работу обкома партии, облисполкома, других организаций. После этого первый секретарь МК КПСС тов. Конотоп В.И., председатель облисполкома тов. Пестов были отправлены на пенсию. Были заменены многие другие руководители областных организаций (а потом и ряда совхозов, предприятий области).
В конце 1985 года по поручению Е.К. Лигачева Комитетом народного контроля СССР была проведена сплошная проверка качества сдаваемых в эксплуатацию жилых домов и социально-культурных объектов, построенных московскими строителями. Проводилась она тенденциозно, с требованием к проверяющим непременно найти недостатки (если проверяющие их не находили, то их вновь возвращали на объекты, чтобы набрать хоть какой-то компромат). Ставилась цель добиться исключения из отчетности как можно больше принятых государственными комиссиями жилых домов и других объектов. Работники Комитета народного контроля, особенно его председатель А. Школьников, старались изо всех сил выполнить поручение Е.К. Лигачева.
Комитетом народного контроля СССР было исключено из отчетности более двухсот тысяч квадратных метров жилых домов, в основном из-за незавершенных отделочных работ на пристроенных к домам магазинах, аптеках, бытовых мастерских. В части этих домов жильцы уже жили, а незаселенные еще долго пустовали, принося убытки государству. По указанию секретариата ЦК КПСС этот вопрос пришлось обсуждать на бюро МГК партии, наказывать некоторых руководителей. По инициативе и при участии Е.К. Лигачева был учинен разнос работы и разгон кадров в институте международных отношений и дипломатической академии МИД СССР, аппарате МИДа, ряде других учреждений Москвы. Газеты и журналы нагнетали атмосферу недовольства людей положением в Москве, подвергали необоснованной критике все то, что было сделано и делалось для развития экономики столицы, решения социальных проблем, благоустройства города. Как мне сказал потом М.С. Горбачев, будто бы в ЦК КПСС стали поступать письма на недостатки в обслуживании населения города, условия труда и быта людей. Это давало возможность организаторам кампании заявлять о недостатках и упущениях в работе городских организаций, прежде всего горкома партии, его первого секретаря, ставить вопрос о замене его другим работником.
19 декабря 1985 года, за полчаса до начала очередного заседания Политбюро ЦК КПСС я был вызван к Генеральному секретарю ЦК. В очень кратком разговоре М.С. Горбачев сказал, что на работу московских организаций, горкома партии поступают жалобы и заявления. Что в этих условиях мне следует подать заявление об уходе на пенсию. Этот вопрос им (М.С. Горбачевым) согласован с членами Политбюро.
Я попросил не решать этот вопрос сейчас, за полтора месяца до городской партийной конференции. Дать мне возможность на конференции отчитаться о работе горкома партии. Отчитавшись, я заявлю о своем уходе с работы в горкоме КПСС. Мне было сказано, что «это исключено», что вопрос согласован, что на него «давят некоторые товарищи». Вопрос о моем уходе на пенсию надо решать теперь.
На заседании Политбюро Генеральный секретарь ЦК сказал о состоявшемся разговоре со мной, о том, что я подаю заявление об освобождении меня от обязанностей члена Политбюро ЦК и первого секретаря МГК КПСС в связи с уходом на пенсию. В этот же день вышло постановление Политбюро ЦК КПСС от 19 декабря 1985 года «О т. Гришине В.В.»:
«1. Удовлетворить просьбу т. Гришина В.В. об освобождении его от обязанностей члена Политбюро ЦК КПСС и первого секретаря Московского горкома КПСС и направить его в группу государственных советников при Президиуме Верховного Совета СССР. Внести вопрос об освобождении т. Гришина В.В. от обязанностей первого секретаря МГК КПСС на рассмотрение Пленума Московского городского комитета партии.
2. Одобрить проект постановления Президиума Верховного Совета СССР (прилагается).
3. Утвердить постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о материально-бытовом обеспечении т. Гришина В.В. (прилагается)
Секретарь ЦК КПСС
В конце декабря 1985 года был проведен пленум МГК КПСС, на котором М.С.Горбачев доложил о решении Политбюро ЦК и предложил удовлетворить мою «просьбу» об освобождении от обязанностей первого секретаря горкома партии. При этом он высказался положительно о моей работе в горкоме КПСС.
В своем выступлении я поблагодарил горком партии, коммунистов Москвы за оказывавшееся мне на протяжении 19 лет доверие, за поддержку в работе. Я пожелал горкому КПСС, всей городской парторганизации успехов в осуществлении задач дальнейшего развития экономики и культуры города, улучшения жизни москвичей.
Далее М. С. Горбачев предложил избрать первым секретарем горкома КПСС Б.Н. Ельцина. Пленум принял его предложение.
Ельцин был переведен на работу зав. отделом строительства ЦК КПСС в начале 1985 года. Этому предшествовала поездка в Свердловск Е. Лигачева (Ельцин был первым секретарем Свердловского обкома КПСС и видимо там было договорено о его переводе сначала в ЦК, а потом в МГК КПСС). Вскоре, после перехода на работу в ЦК партии Ельцин стал секретарем, затем и кандидатом в члены Политбюро ЦК. Все это было сделано исключительно для замены им меня на посту первого секретаря Московского горкома партии.
Примерно через полтора месяца после прихода в МГК КПСС Ельцина состоялась 26-я городская партийная конференция. В ее повестке дня были:
– отчет МГК КПСС;
– выборы нового состава горкома партии;
– выборы делегатов на XXYII съезд КПСС.
Конференция готовилась лично Ельциным, его помощниками и приближенными Лигачева, и при его участии. Ими готовился отчетный доклад МГК, проект резолюции, порядок конференции, выступающие. Также готовились и все кадровые предложения для конференции. Говорилось, что ЦК КПСС требует провести конференцию в духе острой критики недостатков прежнего руководства горкома партии. Конференция должна показать пример перестройки. Секретари РК КПСС были предупреждены о личной ответственности за поведение и выступления делегатов конференции.
Доклад, резолюция, весь порядок конференции несомненно были согласованы и одобрены Е.К. Лигачевым. Об этом говорят сами формулировки документов конференции. Думаю, что о содержании документов предстоящей партконференции, ее направленности знал и поддерживал все это и Генеральный секретарь ЦК.
Нужно было оправдать произведенную замену руководства МГК КПСС. Бездоказательно утверждалось, что «в Москве ослаблена дисциплина и ответственность за работу, преобладала парадность, выпячивание успехов; нерешенные проблемы не решались, постановления ЦК КПСС выполнялись формально, недостатки не устранялись, замазывались. Москва, городская парторганизация оказались вне критики. Критика игнорировалась; утрачен авторитет Москвы в стране. Снизились темпы развития экономики, преобладали экстенсивные методы. Планы корректировались в сторону уменьшения (а это касалось всего 2 процентов объема производства). Большинство предприятий не выполняло план. Горком проявлял равнодушие к отстающим предприятиям. Возросли потери и простои. Для работы в Москву завозились люди из других областей страны. Плохо использовался научный потенциал столицы. Строительство в городе стало узким местом. Не уделялось внимание развитию городского транспорта, особенно метрополитена. Ослаблен контроль за решением социальных проблем. Плохое положение в торговле и городском хозяйстве. Не произошло перестройки в идейно-воспитательной работе, то же – в организационной деятельности партийных организаций. Плохо работали РК КПСС, Мосгорисполком, профсоюзные и комсомольские органы, народный контроль. Отчетно-выборные собрания в первичных парторганизациях и районные партийные конференции прошли не самокритично, не остро. Главный недостаток – просчеты с кадрами. Горком партии проявлял беспринципность к кадрам. У него был неправильный стиль в работе…»
Я думаю, что большинство делегатов конференции понимали несостоятельность и необоснованность высказанных в докладе обвинений в адрес горкома партии, городской парторганизации. Но все знали что это идет от ЦК КПСС, что это нужно руководству ЦК, и поэтому молчали, не опровергали необоснованную критику и охаивание работы горкома КПСС.
Выступавшие на конференции делегаты, надо полагать проинструктированные заранее, каких-либо замечаний по докладу не высказали. Они говорили о своих делах. Некоторые замечания были высказаны в адрес горкома партии, его бюро. Но они были в основном конструктивными, без надрыва. В целом конференция прошла спокойно, деловито. Работа горкома партии была единогласно оценена как удовлетворительная. Были избраны руководящие органы городской парторганизации и делегаты на XXYII съезд КПСС. Делегатом съезда был избран и я.
Таким образом и в этих экстремальных условиях, в которых проводилась конференция, Московская партийная организация проявила свой высокий уровень, организованность и дисциплину. Можно с удовлетворением сказать, что горком партии немало сделал для сплочения и укрепления единства рядов коммунистов столицы. Это еще раз подтвердила и партийная конференция. Теперь я жалею, что не выступил на конференции, не опроверг неверных оценок. Но так мы были воспитаны: не противоречить мнению ЦК, а от него шли утверждения докладчика. Это было ясно.
После конференции в комнате президиума в кругу членов Политбюро и секретарей ЦК КПСС М.С. Горбачев сказал, что конференция произвела на него большое впечатление и что в целях оказания помощи москвичам в решении стоящих задач развития экономики и культуры города следует принять постановление Политбюро ЦК КПСС. Он поручил Ельцину и Лигачеву подготовить соответствующие документы.
На заседании Политбюро ЦК 30 января 1986 года было принято решение об итогах Московской городской партийной конференции. Согласованный с Генеральным секретарем ЦК проект содержал утверждение, «что конференция показала серьезные недостатки в работе горкома партии и городской парторганизации». Давались острые (и необъективные) оценки положения в Москве. Моя просьба сделать эти оценки более объективными и правильными Генеральным секретарем была отвергнута. Он заявил, что итоги конференции не могут остаться без оценки ЦК КПСС. «В прошлом ЦК партии не. оказывал помощи, не контролировал работу МГК КПСС, Московской партийной организации. Горком партии, его руководители считали, что только они и никто другой должны заниматься делами столицы. Москва, городская партийная организация, горком партии оставались вне контроля и вне критики (а кто был больше под контролем и критикой?). Деятельность горкома была вялая. Был неправильный исходный пункт в работе: исходили из того, что в Москве много сделано. Конференция показала, что в столице много трудностей и недостатков. Они на всех направлениях работы. Критическое положение во всех отраслях города, его развитии. Все это вызывает широкую критику трудящихся. У меня осталось глубокое впечатление от конференции. Из нее надо извлечь уроки, сделать выводы. Нужна лучшая работа. Нужна перестройка. В Москве надо все менять к лучшему. Нужна перестройка работы всех кадров».
Я пытался высказать свою оценку работы городской парторганизации, положения в городе, деятельности горкома партии, доказать, что они находятся, как никакая другая парторганизация, под контролем ЦК КПСС.
О всей ее работе хорошо знал ЦК партии. Его работники участвовали во всех мероприятиях, проводившихся в Москве. Все документы о работе горкома также направлялись в Центральный Комитет. Письменно и устно докладывалось в Политбюро ЦК о делах в Москве, деятельности городской парторганизации, горкома партии. В Москве ничто не находится в «кризисном» состоянии. Мы получали и от ЦК и от жителей города немало критических замечаний и всегда реагировали на них.
В поддержку выступления Генерального секретаря высказались А. Громыко, Е. Лигачев, Г. Алиев, В. Чебриков. На мои попытки сказать о фактическом положении дел председательствующий на заседании сказал: «Мы здесь не будем открывать второй конференции». Подготовленное Е. Лигачевым постановление Политбюро ЦК было принято. Понятно, это нужно было руководству ЦК для оправдания и подтверждения правильности решения об освобождении меня от обязанностей первого секретаря МГК КПСС.
На самом деле горком партии, городская партийная организация (и я тоже) работали активно, напряженно. В Москве много делалось для дальнейшего развития экономики и культуры, по улучшению жизни людей. Планы выполнялись, выделяемые средства осваивались. Москва по достоинству отмечалась присуждением Красных знамен ЦК КПСС, Совета Министров СССР и РСФСР, ЦК комсомола за все пятилетки и за каждый год работы.
Конечно, в нашей деятельности были недостатки и упущения, даже ошибки. Но не они определяли общее положение. Московская парторганизация, трудящиеся столицы в целом успешно решали поставленные задачи. Коммунисты, городская парторганизация были сплочены вокруг ЦК КПСС, выступали как его надежная опора, как передовой отряд великой ленинской партии. Морально-политическая обстановка в столице в целом была нормальной, здоровой. В этом состояла настоящая правда.
После конференции и принятии по ее итогам постановления Политбюро ЦК КПСС в средствах массовой информации, в выступлениях руководителей ЦК. КПСС была развернута широкая критика, шельмование всей предыдущей работы горкома партии, городской парторганизации, всего что делалось в Москве. В этом опять была видна направляющая рука Лигачева.
В печати, по радио и телевидению, в выступлениях руководящих деятелей и «прорабов перестройки» развернулась небывалая по своим масштабам и беспардонности критика, очернение положения в развитии народного хозяйства города, деятельности предприятий, строек, благоустройстве столицы, бытовом обслуживании населения, работы партийных, советских, профсоюзных организаций, конкретных работников.
На XXVII съезде КПСС в докладе Генерального секретаря ЦК было сказано: «Известны успехи москвичей, но они были бы большими, если бы горком партии, городская парторганизация работали более активно и целеустремленно». (Что ж, такое применимо к любому отряду партии, любому партийному органу). Кстати, этой фразы не было в проекте доклада, который перед съездом рассматривался Пленумом ЦК КПСС. Она была уже перед съездом включена в доклад, надо полагать, не без подсказки Лигачева.
Помимо статей и заметок в газетах, журналах, в которых критиковались дела и события в МГК КПСС, в Москве начались прямые гонения и шантажирование меня, других товарищей, которые честно и добросовестно трудились, выполняли свои обязанности. Что касается меня – я, как уже говорилось, был освобожден от работы первого секретаря МГК КПСС, переведен на пенсию. Потом меня освободили от обязанностей члена Политбюро ЦК, члена Президиума Верховного Совета СССР, члена исполкома Моссовета, члена Военного Совета Московского округа ПВО. Я не был избран в новый состав МГК КПСС, депутатом Моссовета, членом ЦК КПСС.
В августе 1987 года были приостановлены мои полномочия депутата Верховных Советов СССР и РСФСР. Я был освобожден от работы в качестве Государственного советника при Президиуме Верховного Совета СССР. Вызывавший меня по этому поводу первый заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР П.Н. Демичев сказал, что решение обо мне принято Политбюро ЦК по предложению М.С. Горбачева, в связи с якобы поступившими в ЦК письмами москвичей, требующих сложения с меня полномочий депутата и с учетом прошедшей городской партийной конференцией. Этих писем мне показано не было. Если они и были, то их никто не проверял. Можно предположить, что такие письма были (если были) инспирированы, подготовлены и организованы. Даже П.Н. Демичев при разговоре со мной бросил такую фразу: «Трудно себе представить, чтобы жители целого дома могли написать заявление об отставке депутата».
Свои депутатские обязанности я выполнял добросовестно. Регулярно, раз в месяц проводил прием избирателей, и люди шли ко мне. Дважды в год я отчитывался о своей депутатской работе на собраниях избирателей. Встречался с трудящимися на предприятиях и стройках, посещал магазины, столовые, больницы, детские сады и школы. Помогал в развитии Перовского района столицы. Я не имел ни одной жалобы или нарекания от избирателей на мою депутатскую деятельность. Как мне сказали, ни в райком партии, ни в райисполком также не поступало никаких жалоб на депутата Верховного Совета. Первый секретарь Перовского РК КПСС Архангельский сказал: «Районная парторганизация и трудящиеся района вас, Виктор Васильевич, уважают».
Будучи государственным советником при Президиуме Верховного Совета СССР, я каждый день работал (хотя эта работа была общественной), помогал в подготовке заседаний постоянных комиссий, участвовал в заседаниях комиссий и Президиумах Верховного Совета, редактировал документы. Словом, работал активно, но, тем не менее, я был освобожден и от этих обязанностей. Видимо, и как депутат Верховного Совета и как государственный советник при Президиуме Верховного Совета СССР я еще представлял какую-то опасность, чем-то мешал руководству ЦК КПСС, представлялся персоной нежелательной. Надо было начисто лишить меня возможности общаться с депутатами, партийными и государственными работниками (а я продолжал принимать избирателей в своем округе, посещать предприятия, выступать среди рабочих).
Таким образом, меня изгнали отовсюду, лишили возможности общаться с людьми. Средства массовой информации постарались так очернить меня, мою работу, что знакомые люди, товарищи по прежней работе стали сторониться меня, бояться встреч и разговоров со мной, дабы не навлечь на себя гнев начальства за проявление внимания и симпатий ко мне. Гонениям и преследованиям подвергался не только я, но и мои дети. По команде Лигачева ни за что ни про что был освобожден от работы мой сын, ему неизвестно за что был объявлен выговор по партийной линии. Был снят с занимаемой должности мой зять. Особое рвение в этих делах проявил зам. министра иностранных дел Никифоров, вообще нанесший большой вред кадровой работе МИДа, ставленник Лигачева. Известные трудности создались в работе моей дочери, был освобожден от работы в журнале «Москва» мой племянник и т. д.
С целью положить конец преследованиям и различным нападкам на меня 1 ноября 1987 года я направил письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС М.С. Горбачеву. На письмо я не получил никакого ответа. Я пытался попасть на прием к Генеральному секретарю, переговорить с ним по телефону. Но он не захотел ни принять меня, ни поговорить со мной.
Я знал М.С. Горбачева более десяти лет. Первая встреча с ним и его женой произошла во время моего с женой отдыха в Железноводске в начале 70-х годов. Он тогда работал первым секретарем Ставропольского крайкома партии. В воскресный день мы семьями ездили на Домбай, останавливались в Теберде, ловили рыбу в реке, обедали. Наш хозяин был любезен, внимателен, радушен. Были и другие встречи. Казалось, мы были довольны друг другом.
И потом, когда М.С. Горбачев был переведен в Москву и был избран в 1978 году секретарем ЦК КПСС (по сельскому хозяйству), затем стал кандидатом в члены Политбюро ЦК, а позже и членом Политбюро, у нас, казалось, были нормальные деловые отношения. Первый, кто поздравил меня с 70-летием и присвоением звания Героя Социалистического труда (вечером накануне дня рождения), был М.С. Горбачев. Возникает вопрос: почему же, став в марте 1985 года Генеральным секретарем ЦК КПСС, он уже в декабре 1985 года решил отстранить меня от партийной и государственной работы, освободить от занимаемых должностей, не ответил на мое письмо, не захотел принять и поговорить со мной? Надо полагать, что здесь проявились личные соображения, стремление устранить со своего пути возможного конкурента на занятие высшей должности в партии (хотя к этому я никогда не стремился).
Надо полагать, что обиду на меня М.С. Горбачев затаил еще тогда, когда т. Ким Ир Сен не захотел принять делегацию КПСС во главе с кандидатом в члены политбюро КПСС М.С. Горбачевым на съезд трудовой партии Кореи в 1980 г… Он считал, что наша делегация должна возглавляться членом Политбюро ЦК КПСС. Дело было в конце лета. Я проводил свой отпуск на Пицунде. Мне позвонил по телефону из Москвы бывший в то время секретарем ЦК КПСС К.У. Черненко. Он рассказал о сложившейся ситуации и попросил меня возглавить делегацию КПСС на партийный съезд в КНДР. Это болезненно было воспринято М.С. Горбачевым. По возвращении из КНДР, докладывая об итогах съезда ТПК, я сказал К.У. Черненко, что следует перевести М.С. Горбачева из кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС, дабы не иметь впредь подобных накладок. Вскоре, в конце 1980 года М.С. Горбачев был избран членом Политбюро ЦК.
Когда Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Ю.В. Андропов, у меня часто были встречи с ним по делам в Москве. Мы вместе ездили на станкостроительный завод им. Орджоникидзе. Когда он болел, я навещал его в больнице. На сессии Верховного Совета СССР он мне поручил внести предложение об избрании его членом Президиума Верховного Совета СССР. Видимо, это опять с неприязнью было воспринято М.С. Горбачевым (почему не ему?).
После смерти Ю.В. Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС, а потом и Председателем Президиума Верховного Совета СССР был избран К.У. Черненко. Он нормально относился ко мне. Когда шла подготовка к выборам в Верховный Совет СССР в 1985 году, предстояла его предвыборная встреча с избирателями. Он был болен, находился в больнице, на встречу с избирателями приехать не мог и поручил мне зачитать на собрании в Кремле свое выступление. Присутствовали все члены Политбюро и секретари ЦК КПСС, в том числе и М.С. Горбачев, который по существу замещал тогда больного К.У. Черненко. Было видно, он очень недоволен тем, что выступление Генерального секретаря ЦК зачитать на собрании было поручено мне, а не ему. А почему ему? Собрание городское, встреча с избирателями. Я секретарь горкома, председатель на собрании, выполняю поручение кандидата в депутаты.
Когда К.У. Черненко умер (март 1985 г.), решался вопрос о комиссии по его похоронам. М.С. Горбачев предложил мне быть председателем этой комиссии. Я возразил: «Председателем комиссии должен быть секретарь ЦК КПСС, заменявший Генерального секретаря во время его болезни – то есть М.С. Горбачев. Я же могу войти в состав комиссии, как ее член, выступить на похоронах как секретарь МГК КПСС».
Из предыдущего опыта председатель комиссии по похоронам умершего Генсека уже предопределялся как будущий новый Генеральный секретарь ЦК КПСС. Все это я отлично понимал и полагал, что М.С. Горбачев является подходящей кандидатурой на этот высокий пост. После утверждения М.С. Горбачева председателем комиссии по похоронам К.У. Черненко уже не было сомнения, что он станет новым Генеральным секретарем ЦК. Это и было утверждено перед похоронами К.У. Черненко сначала на заседании Политбюро, а потом на Пленуме ЦК КПСС.
Позже был такой случай. Будучи в ЦК партии у М.С. Горбачева, я рассказал о предстоящем Пленуме МГК. Он сказал: «Вы пригласили бы на Пленум МГК Лигачева» (в то время он уже был секретарем ЦК КПСС). Я ответил, что предстоящий пленум обычный, очередной. В его работе, как всегда, будут участвовать инструктор и зав. сектором или зам. зав. отделом оргпартработы ЦК и что не следует отвлекать секретаря ЦК от его дел. «На Пленумах МГК КПСС секретари ЦК партии бывали только в случаях, когда заменялся первый секретарь горкома», – сказал я в шутку (но так оно и было в действительности.) Видимо, это было воспринято М.С. Горбачевым как мое нежелание контроля за деятельностью горкома партии со стороны руководства ЦК КПСС. Во всяком случае этот факт оставил какой-то след в его памяти, что и послужило основанием для последующего утверждения, что «Москва и московская парторганизация оказались вне контроля, что МГК КПСС и его руководство считали, что только они представляют Москву, занимаются делами столицы».
Так у М.С. Горбачева сложилось негативное отношение ко мне и вскоре после того, как он стал Генеральным секретарем ЦК, я был освобожден от работы и даже от участия в общественной жизни. Несомненно большую роль в этом сыграл Е.К. Лигачев. Об этом лишний раз говорит и такая фраза, сказанная М.С. Горбачевым перед заседанием Политбюро ЦК, где было принято решение о моем уходе на пенсию: «На меня сильно нажимают, чтобы быстрее решить этот вопрос». Этим «нажимающим» и был Лигачев. Он вообще нанес большой вред партии, народу, стране.
Подвергавшиеся гонениям и унижениям работники, естественно, глубоко переживали невзгоды. Бывшие первые секретари Киевского и Перовского райкомов партии, не выдержав гонений и унижений, выбросились один с седьмого этажа административного здания и разбился насмерть (А.В. Коровицын), другой – с четвертого этажа строящегося здания, отделавшись травмами (А.П. Аверченков). Некоторые изгнанные секретари райкомов партии, председатели райисполкомов, работники горкома, горисполкома, хозяйственных и общественных организаций серьезно заболели (инфаркты миокарда, нарушение кровообращения и т. д.), оказались в больницах. Естественно, пострадали семьи, близкие изгнанных работников.
А деятельность Ельцина на посту первого секретаря МГК КПСС продолжалась недолго. После выступления на Пленуме ЦК КПСС с критикой в адрес руководства он был снят, новым первым секретарем избрали Л.Н. Зайкова.
Видимо желая смягчить обстановку, руководство ЦК решило назначить Ельцина первым заместителем председателя Госстроя СССР, министром СССР. Вся эта история нанесла большой ущерб Московской парторганизации, положению в Москве и не только в ней, в партии и в стране в целом. Много спекуляций, домыслов появилось в этой связи в средствах массовой информации.
Если в первый период после моего ухода на пенсию делались лишь намеки на якобы допущенные мною недостатки и ошибки в работе, то в 1987–1989 годах стала прямо называться моя фамилия. Так, в октябре 1987 года был выпущен документальный фильм о 70-летии Октябрьской революции.
Он шел в кинотеатрах и дважды был показан по телевидению (в конце 1987 года и в апреле 1988 года). В заключительной части картины, где в дикторском тексте, читаемом артистом Ульяновым, говорилось о застойном времени «экстенсивном» развитии хозяйства, показухе и т. п., был кинокадр, где я, представители московских организаций и трудовых коллективов принимают от заместителя Председателя Совета Министров СССР Красное знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС И ЦК ВЛКСМ, присужденное Москве по итогам Всесоюзного социалистического соревнования. Что же плохого в том, что я вместе с другими товарищами принимал Красное знамя, завоеванное трудящимися столицы своим самоотверженным трудом?
Далее в фильме показывается кадр, где я вместе с другими товарищами участвую в открытии построенного Замоскворецкого радиуса метро. При этом диктор вещает, что московский метрополитен работает с перегрузкой, а «Гришин твердит, что московское метро лучшее в мире». Я видел метрополитен в Лондоне, Париже. Москвичи помогали строить метро в Праге, Будапеште (я видел эти стройки), во многих городах нашей страны. Считал, что московское метро действительно лучшее.
Еще один кадр в этой кинокартине. Я сижу в президиуме собрания трудящихся. Дикторский текст: «Говорят о превращении Москвы в образцовый коммунистический город». Насмешка. Но ведь такую задачу поставил перед москвичами XXIV съезд КПСС. Мы постарались что-то делать в этом направлении. Было организовано соревнование за коммунистическое отношение к труду, коммунистическую мораль. Немало было сделано по улучшению благоустройства, строительству города, усилению коммунистического воспитания трудящихся. Задача эта сложная, рассчитанная на длительный период времени, она соответствовала основной цели коммунистического строительства.
Наконец в фильме (без упоминания моей фамилии) показывается начатое и законсервированное строительство монументального комплекса – Памятника Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов на Поклонной горе.
Поскольку на эту тему было много выступлений в том числе и в печати, хочу рассказать о фактической (правдивой, а не вымышленной) истории этого памятника.
Решение о сооружении монумента в честь Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов и музея было принято Правительством СССР в сентябре 1952 года. Тогда был проведен открытый конкурс на разработку проекта. Лучшим был признан проект, предложенный архитектором Л. Рудневым. Внутреннюю часть музея Отечественной войны доработал архитектор Я. Черняховский. Однако их предложение принято не было. В 1957 году Министерство культуры СССР, Госстрой СССР и Мосгорисполком объявили новый конкурс на лучший проект памятника Победы. В соответствии с постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР 23 февраля 1958 года в торжественной обстановке состоялась закладка памятника на Поклонной горе (точнее вблизи этой горы), в которой вместе с представителями партийных и общественных организаций, трудящихся Москвы приняли участие и воины Московского гарнизона, а также прославленные военачальники – маршалы Советского Союза Р.Я. Малиновский, И.С. Конев, В.Д. Соколовский, С.М. Буденный, маршал авиации К.А. Вершинин, адмирал флота СССР С.Г. Горшков и другие. Москвичами были выполнены работы по посадке деревьев и кустарников в будущем парке Победы.
На второй Всесоюзный конкурс проектов памятника Победы было представлено 153 предложения с рисунками и чертежами, которые были выставлены для всенародного обозрения и обсуждения в Выставочном зале павильона Центрального парка культуры и отдыха им. Горького. Жюри конкурса, в которое входили видные художники, скульпторы, архитекторы, общественные и военные деятели (Е.В. Вучетич, И.С. Конев и др.) определило, что ни один из представленных проектов принят быть не может. В последующие годы было проведено много (около 20) всесоюзных и московских открытых, заказных, закрытых и других конкурсов на лучший памятник Победы. Но все они не дали результата.
В 1980 году в Выставочном зале Манежа была развернута очередная выставка конкурсных проектов памятники. Её осмотрело много людей, представителен трудовых коллективов Москвы. Поддержку получили проекты, выполненные архитекторами, скульпторами и художниками М. Посохиным, Б. Богдановым, Ю. Александровым, Н. Томским, Л. Голубовским, Е. Русаковым, В. Клыковым и другие. По итогам рассмотрения проектов жюри Министерством культуры СССР, Госстроем СССР, Мосгорисполкомом было поручено доработать отобранный проект двум группам архитекторов и скульпторов, возглавляемым М. Посохиным и Н. Томским. Доработанный проект был одобрен жюри, Министерством культуры СССР, Госстроем СССР, Мосгорисполкомом. Он был согласован с Союзами художников, архитекторов, другими компетентными организациями, просмотрен и одобрен представителями коллективов трудящихся и представлен на утверждение в ЦК КПСС и Совет Министров СССР.
11 февраля 1983 года после ознакомления с проектом членов Политбюро ЦК, членов Президиума Совмина Политбюро ЦК КПСС одобрило проектное предложение по памятнику Победы скульптора Н. Томского, архитектора М. Посохина. В состав комплекса памятника входили: главный монумент Победы (тема «Советский народ под Красным знаменем В.И. Ленина, под руководством Коммунистической партии одержал Великую Победу в Отечественной войне против германского фашизма»). Далее – музей Отечественной войны с залом Славы и, наконец, парк Победы. Место строительства – рядом с Поклонной горой.
Затем были приняты два постановления Совета Министров СССР от 21 апреля 1983 года N 349 и от 14 сентября 1984 года N 972. (А перед ними вышло два решения ЦК КПСС от 11 февраля 1983 года и 14 апреля 1983 года). Этими постановлениями утверждался проект памятника Победы. Поручалось Министерству культуры СССР и Мосгорисполкому осуществить сооружение памятника. Устанавливались сроки окончания строительства – 1989 год. Проект памятника Победы неоднократно рассматривался на совместных заседаниях градостроительного совета Москвы, художественно-экспертного совета Министерства культуры СССР, Союза художников СССР, Союза архитекторов СССР, в Министерстве обороны и другими. Он был одобрен и утвержден этими организациями. Проект монумента выставлялся в Манеже, в Выставочном комплексе на Крымской набережной, публиковался в газетах, показывался по телевидению, подвергался широкому обсуждению жителями Москвы и других регионов страны.
В обсуждении и утверждении проекта памятника участвовали около 150 руководителей и представителей творческих организаций, в том числе председатель правления Союза архитекторов А.Г. Рочегов, председатель Госгражданстроя И.Н. Пономарев, президент Академии художеств Б.С. Угаров, первый секретарь правления Союза художников СССР Н.А. Пономарев, секретари правления Союза художников СССР Тт. Салахов, А.Е. Ковалев, И.П. Абросов, В.В. Горяйнов, председатель правления Союза художников РСФСР С.П. Ткачев, секретари Союза художников В.М. Сидоров, О.К. Комов, М.Н. Смирнов, народные художники СССР Л.Е. Кербель, Ю.К. Королев, директор института Военной истории МО СССР П.А. Жилин и многие другие.
В начале 1984 года начались строительные работы по сооружению памятника Победы на средства, заработанные трудящимися Москвы на коммунистических субботниках, и добровольные взносы граждан (всего около 200 млн. рублей).
В 1986 году на съезде писателей СССР поэт Вознесенский выступил с разносной речью по поводу строящегося памятника («Я буду ехать ночью по Минскому шоссе и буду видеть черный топор на Поклонной горе…») Потом была организована широкая критика проекта памятника на страницах газет и журналов («Советская Россия», «Московская правда», «Огонек»). В выставочном зале на Крымской набережной снова были выставлены проектные материалы, макет основного монумента. Радио, телевидение, печать усиленно призывали посетить выставку и высказать свое отрицательное отношение к проекту. Входе выставки собирались все отрицательные отзывы о проекте. Критика открыто подогревалась группой заинтересованных лиц, представителями средств массовой информации. Этими усилиями проект памятника был завален. Центральные и московские руководящие органы приняли решение приостановить строительство комплекса.
Осенью 1986 года был объявлен открытый Всесоюзный конкурс на монумент памятника Победы. Потом проектные предложения были выставлены для ознакомления в Манеже. Входе просмотра и обсуждения предложений, вследствие неправильной и тенденциозной информации, вносились предложения «восстановить» Поклонную гору, якобы срытую в ходе строительства памятника Победы, восстановить Парк Победы как будто бы уничтоженный строителями, демонтировать все, что уже было сооружено, и тому подобное – экстремистские и провокационные требования. Особую активность в этом деле проявляли члены так называемого объединения «Память», журналисты и писатели – Вознесенский, Коротич, Рой Медведев и им подобные, а также газета «Московские новости», журнал «Огонек» и другие. Безответственность этих выступлений очевидна. Строительство памятника Победы началось на одной из высоток (с отметкой 170,5), расположенной в километре от Поклонной горы. Земля, на которой началось строительство, не срывалась (наоборот была проведена подсыпка грунта). Парка Победы как такового не было. Там был организован чахлый лесопитомник по выращиванию посадочного материала.
В итоге конкурса 1986–1987 годов ни одно предложение по монументу принято не было. Был объявлен новый конкурс. Мосгорисполком под давлением экстремистов «ниспровергателей» принял решение о прекращении строительных работ на памятнике.
К этому времени в строительство памятника было вложено 32 млн. рублей. Кроме того, 13 млн. рублей из средств Моссовета было израсходовано на расширение Минского шоссе и устройство разъездов в разных уровнях на Фили. Здание музея было смонтировано на 86 %. В стадии завершения находились работы по строительству ряда сооружений административно-хозяйственной зоны. Выполнен большой объем работ по мощению главной и других аллей парка, прокладке коллекторов для теплового и электрического снабжения объекта. Велись работы по посадке ценных пород деревьев. Осуществлявшийся проект памятника Победы у многих людей, особенно ветеранов войны, возражений не вызывал. За время обсуждения проекта и строительства комплекса в городские организации поступило много писем, было много публикаций с одобрением спроектированного и сооружаемого памятника и просьбами об ускорении его строительства.
Большое возмущение, особенно у ветеранов войны вызвало прекращение строительства памятника. По этому поводу поступило много писем в адрес центральных и московских партийных и советских органов. Так, например, большая группа ветеранов войны, представляющих 4,5 тысячи человек, обратилась в ЦК партии и МГК КПСС с письмом, где говорилось, «Прекращение строительства памятника, которого требуют отдельные личности, это удар в первую очередь по ветеранам, инвалидам войны и труда…» Они просили завершить строительство памятника к 45-летию Победы в Великой Отечественной войне. 183 ветерана 1-й Гвардейской танковой армии в письме просили МГК КПСС не дать заморозить строительство памятника Победы и тем дать возможность ветеранам увидеть мемориал, пока они живы. 28 ветеранов войны, участников военных парадов на Красной площади Москвы в 1941 и 1945 годах писали: «Надо ускорить строительство (а не прекращать) мемориального комплекса Победы…» Большая группа ветеранов Отечественной войны писала в газете «Советская Россия» 1 апреля 1987 года: «Потеряно 30 лет. Но это не только время. Ведь победу завоевали своею кровью советские люди… Неужели никому из тех, кто защищая свою Родину и весь мир от коричневой чумы, так и не удастся увидеть общенародный монумент в честь нашей Победы?.. Считаем, что партийные органы Москвы, творческие союзы должны приложить все силы к тому, чтобы исправить положение и открыть мемориал к сорокапятилетию Победы». Эти и многие другие письма находятся в музее Великой Отечественной войны.
Итак, музейный комплекс Победы в Великой отечественной войне 1941–1945 годов в Москве, который намечалось построить и открыть к 45-летию Победы, в результате злонамеренных усилий ряда лиц, стремления их и других опорочить все, что было сделано в 70-е и 80-е годы, не был сооружен вовремя…
В 1988 году в средствах массовой информации продолжали появляться материалы о «субъективизме», «парадности» в моей работе в бытность секретарем МГК КПСС. В январе 1988 года в журнале «Огонек» появилась статья кинорежиссера Э. Климова, в которой, между прочим, говорилось о том, что я будто бы препятствовал выпуску на экран его картины «Агония». Я ответил редакции журнала, что это неправда, что по роду своей работы я не имел возможности разрешать или запрещать выпуск кинокартин. Этим занимаются Госкомитет по кинематографии и его художественный совет. (Потом в журнале было напечатано, что получен ответ В. Гришина и что, когда приходит время отвечать за свои дела, каждый говорит, что он здесь не при чем).
В феврале того же года у журнале «Театр» была помещена статья Смехова об истории театра драмы и комедии на Таганке. Статья изобиловала обвинениями в «преследованиях» этого театра со стороны ряда организаций и отдельных лиц. В ней непомерно восхвалялся главный режиссер театра Ю. Любимов, лишенный гражданства СССР за активную антисоветскую деятельность за рубежом. В статье трижды упоминалась моя фамилия. Говорилось, что посетив спектакль «А зори здесь тихие», я хорошо отозвался о постановке и т. п., но после просмотра другого спектакля «Пристегните ремни», я, якобы «рассвирепел», отобрал выделенные театру квартиры и звания актерам. («Барин дал, барин взял») Далее сообщалось, что я намеревался освободить Ю. Любимова от работы главным режиссером театра на Таганке. Пытался также снять с работы начальника Главного управления культуры Мосгорисполкома В.И. Шадрина. Статья Смехова, рассчитанная на сенсацию, пронизана выдумками, стремлением прославиться. Об этом свидетельствует конец статьи, где говориться, что автор рассчитывает на широкую дискуссию по поднятым вопросам.
Я ответил редактору журнала (т. Салынскому), что статья Смехова неправдива. Она тенденциозна. Что автор извратил факты, касающиеся театра на Таганке и отношения к нему организаций и отдельных лиц. На самом деле при посещении мной театра главный режиссер Ю. Любимов, директор Дупак, секретарь парторганизации Глаголин поставили передо мной ряд вопросов: о выделении актерам жилья, повышении зарплаты, присвоении ведущим актерам почетных званий, о ремонте театра. Мною было поручено работникам горисполкома, Главного управления культуры, горплану, отделу культуры МГК КПСС рассмотреть поставленные руководителями театра вопросы. Соответствующими организациями были решены некоторые вопросы. Лично я ничего «не давал и не взял» как «барин».
Случай посещения мной и моей женой спектакля «Пристегните ремни» в театре на Таганке был злостно обыгран и в статье газеты «Известия» от 23 апреля 1989 года А. Вознесенским. На спектакль мы приехали за полчаса до начала. Нас пригласил к себе в кабинет Ю. Любимов. Там присутствовали тт. Дупак, Глаголин. В стороне сидел Вознесенский. Шел разговор о работе театра, о новых постановках. Без 10 минут семь я сказал Ю. Любимову, что нам пора идти в зрительный зал, на что он ответил, что время еще есть, что нас пригласят. Через 5 минут я напомнил, что нам пора быть в зрительном зале. Снова Ю. Любимов попросил подождать, сказав, что за нами придут. В семь часов я встал и сказал, что мы идем на спектакль. Хозяева нас повели не через дверь, расположенную ближе к сцене, а через дверь в середине зрительного зала, чтобы мы прошли мимо рядов кресел, где сидели зрители.
Спектакль начинался так: открытая сцена представляла салон самолета. Пассажиры сидят в креслах. Вылет самолета задерживается, т. к. опаздывает какое-то «начальство», и вот в это время нас ведут в зрительный зал и мы оказывается как бы теми «бюрократами», по вине которых задерживается вылет самолета. Зрительный зал громко смеется, раздаются аплодисменты. Мы, конечно, чувствуем себя неловко. Думаю, все это было подготовлено, организовано с целью поставить меня в смешное положение. Мы просмотрели спектакль до конца. После его окончания опять зашли в кабинет Ю. Любимова. Он извинялся за происшедшее, говорил, что его «подвели» и т. п. Я претензий к руководству театра не высказывал, неудовольствия и тем более озлобления не проявлял. Никаких попыток «закрыть» театр, как это писал в «Известиях» А. Вознесенский, конечно же не предпринималось.
Я видел, что театр работает в стесненных условиях, плохо оборудован (и этим Ю. Любимов и другие бравировали – «вот, мол, смотрите в каких условиях мы работаем, как к нам плохо относятся вышестоящие организации».) Желая помочь театру и лишить возможности его руководителей бравировать «бедностью», «притеснениями», в горкоме партии и в горисполкоме решили построить новое здание со зрительным залом и сценой. Попросили разрешение правительства, и новое здание Театра на Таганке было построено. Я помогал осуществлению этого строительства. Возник вопрос о старом здании театра. Архитекторы предложили его снести. Пошли споры с руководством театра. Когда я об этом узнал, то попросил руководство горсовета, ГлавАПУ решить этот вопрос таким образом, чтобы старое здание сохранить.
Наконец, что касается «освобождения» Ю. Любимова от работы в Театре на Таганке. Надо сказать, что с ним у меня было много хлопот. В районных организациях, Главном управлении культуры горисполкома, Министерствах культуры СССР и РСФСР, Главлите, в отделе культуры МГК КПСС с Ю. Любимовым сложились трудные отношения. Любимов вел себя с ними бестактно, не считался с их мнениями, игнорировал их работников. Главная линия Ю. Любимова в театре состояла в противопоставлении власти, государственных и партийных органов народу. Внушалось, что власть угнетает и душит народ, руководящие органы, их работники сплошь бюрократы и только и думают как бы покрепче «скрутить», «согнуть» народ. Почти все спектакли (даже «Борис Годунов») ставились в этом ракурсе. Конечно, это вызывало несогласие органов культуры, цензуры, но находило поддержку у некоторой части молодежи, людей, жаждущих сенсаций, «разоблачений».
Мне много раз приходилось как-то сближать разные подходы к работе театра противоположных сторон. Ю. Любимов устно и письменно обещал более объективно в спектаклях показывать исторические факты, современную жизнь. Говорил, что он будет стремиться помогать партии успешнее решать ее задачи и т. д. Но тенденция противопоставления власти народу так и оставалась главным направлением театрального репертуара.
В Министерствах, Главном управлении культуры высказывались соображения о возможности перевода Ю. Любимова в другой театр (в Москве). Но этот вопрос никогда не рассматривался ни на бюро МГК ни в секретариате горкома партии. Я просил товарищей из органов культуры не горячиться, а продолжать работать с Ю. Любимовым, коллективом театра. По поводу моего участия в «гонениях» Театра на Таганке и Ю. Любимова я ответил в журнал «Театр» и газету «Известия». В журнале «Театр» мой ответ был опубликован (без комментариев) наряду с большими публикациями космонавта Гречко и других, прославляющими статью Смехова и работу Любимова в театре на Таганке. Из газеты «Известия» я получил ответ, что А. Вознесенскому указано на неточности в его публикации «Таганка XXV», касающиеся моего посещения театра, а о «закрытии театра» мол уже довольно публиковалось в журналах.
Теперь по поводу предполагавшегося освобождения от работы бывшего начальника Главного управления культуры Мосгорисполкома В.И. Шадрина. Он возглавлял делегацию московских артистов, выезжавших на гастроли в Испанию. В горком партии поступила официальная информация о том, что находясь в командировке В.И.Шадрин вел себя неправильно, скомпроментировал себя в глазах творческих работников. Было поручено отделу культуры МГК КПСС и Мосгорисполкому совместно с Министерством культуры рассмотреть этот вопрос и внести предложение как быть с В.И. Шадриным. В горком партии было внесено предложение заменить его на посту начальника Главного управления культуры горисполкома.
В это время на мое имя поступило коллективное письмо, подписанное известными деятелями культуры Москвы, с просьбой оставить В.И. Шадрина на прежней работе. В МГК КПСС и горисполкоме было решено пойти навстречу просьбе деятелей культуры, не освобождать Шадрина, провести с ним соответствующий разговор. Что и было сделано. Так фактически обстояло дело.
В 1986—89 годах были и другие публикации в газетах, журналах, на телевидении о, как правило, вымышленных или искаженных «фактах» моей работы в горкоме партии. На многие выступления я направлял в редакции письма. Мои ответы или не печатались или подавались так, чтобы по существу подтвердить прежние публикации.
Поделиться книгой: