С праздником! Валентинов день (сборник)

– Я думаю, внутри есть подпись, – сказала Алиса. Ей очень хотелось увидеть, что написано на открытке, но акварельная девушка вынула валентинку так, что была видна только лицевая сторона. Уж тем более девушка не сочла нужным зачитать текст вслух, хотя про себя прочла строчки, написанные фиолетовой пастой, – это было заметно – несколько раз… И стала ещё бледнее, чем обычно. Почти прозрачной, как привидение.

Алиса испугалась… Пожалуй, не стоило передавать никаких посланий, подумала она. Ведь я продавщица, а не почтальон. Кто знает, что там понаписал такой бесчувственный человек, как Ну-и-парень? Иногда словом и убить можно, вспомнилась Алисе фраза непонятно откуда. В общем, акварельная девушка очень сильно изменилась в лице, как вы догадываетесь по реакции Алисы. (И это вы ещё не видели, как Алиса сама расписывает тот ужасный момент, когда девушка опустила руку с валентинкой.)

– Простите, пожалуйста, с вами… всё в порядке? – спросила Алиса.

Возможно, стоило отойти в подсобку за водой, но оставить художницу без присмотра даже на крохотное мгновение сейчас было страшно. Даже моргнуть, упустив её на четверть секунды из виду…

– Как это унизительно, – сказала девушка. Просто сказала, без надрыва, или слёз, или, например, бешенства, своим обычным похожим на шуршание бумаги голосом.

Что Ну-и-парень понаписал в своей открытке? Назвал акварельную девушку горбуньей? Поиздевался над ней? Извинился так неловко, что лучше бы издевался напрямую? Художница взялась за открытку и начала её рвать, такими же аккуратными, чёткими движениями, какими кидала конверты в почтовый ящик. На мелкие-мелкие, почти идеально прямоугольные кусочки, которые даже не подумала бросить в лицо Алисе или рассыпать по магазину, а вместо этого аккуратно ссыпала в карман своей курточки. Отчего-то ещё страшнее слов была эта аккуратность.

– Как это унизительно… Валентинка из жалости.

Акварельная девушка посмотрела Алисе в глаза, и следовало, наверное, извиниться, и надо было, конечно, оправдываться, и стоило, именно сейчас начать расспросы, но Алису внезапно будто парализовало, и стояла она перед девушкой как соляной столб.

– Дайте, пожалуйста, воды, – попросила художница, и Алиса, не чуя ног, побежала наконец в подсобку.

А потом девушка долго-долго пила из маленького стакана, словно выпивала огромную бутылку воды, такую, в каких в кино самогонщики держат самогон, и выпила, наконец, её всю.

– Алиса, вы – замечательная и очень милая, – наконец сказала девушка. – А я – монстр.

Будем честны. Алиса так много думала эти дни о том, что акварельная девушка оказалась горбуньей, что теперь подумала, будто художница говорит именно о своей… особенности. По счастью, Алиса даже не успела начать возражать: девушка продолжила, и дело оказалось совсем не в её горбе.

– Я вообще не понимала, как это унизительно… как унизительно – валентинки из жалости. Поздравления от чужого человека, продиктованные его… сочувствием, можно так сказать. Всё равно неправда. Жалостью… Я из года в год унижала, оскорбляла, растаптывала больше двадцати человек, и получала от этого удовольствие, и казалась себе ангелом, спасающим людей. От одиночества, от неприкаянности, от никому не нужности… Как будто жалость чужого, постороннего, даже неизвестного тебе человека не подчеркнёт одиночества. Я чудовище. Зачем я это делала? Думала, что из сострадания… Налейте, пожалуйста, ещё воды, у меня руки дрожат.

Алиса послушно лила воду, а художница долго пила. И потом рассказывала, как не любила быть среди людей, но любила смотреть за ними, наблюдать, узнавать или додумывать их истории. И как симпатизировала тем, кто одинок, и не знала, как подойти к ним познакомиться, разговориться, и даже не хотела разговориться, потому что не умела и не желала уметь, и лучше всего чувствовала себя там, где есть – пауком на стене, наблюдающим, а не действующим.

Потом художница снова оборвала себя, снова пила. Наконец купила уголь для рисования – и ни одной валентинки – и ушла, ни слова не сказав о том, кто были люди, которым она подписывала открытки, и что было в послании от Ну-и-парня, так её поразившем. Алиса даже вышла из-за прилавка проверить пол, но на нём не осталось ни клочка бумаги от порванного конверта, ни кусочка картона от открытки.

В общем, история приняла дурной оборот, и Алиса очень расстроилась за акварельную девушку и за недотёпу, который даже не смог нормально извиниться. Хуже всего было думать, что на том история с акварельной девушкой и закончилась. Алиса отчего-то была уверена, что художница больше ни разу не покажется в «Фонарике»… Оставалось только увидеть, каков будет конец истории со стороны Ну-и-парня. За неделю, прошедшую до того, как он появился в магазинчике, Алиса успела придумать таких концов штук десять. Один был даже с самоубийством в японском духе – Алиса сама испугалась и мысленно закрасила такую концовку ручкой, плотно-плотно, начерно. Говоря короче, Алиса так себя накрутила, что, появись Ну-и-парень позже хотя бы на день, она бы ринулась ему навстречу с альбомом для рисования поувесистее и устроила бы безобразную трёпку. Но ровно через неделю её душевных сил хватило в ответ на его «Добрый день!» кивнуть и сказать: «Здравствуйте». Хотя, конечно, она не смогла не сопроводить приветствие своим фирменным выразительным взглядом. Сами подумайте, кто бы здесь удержался?

Но, как мы уже говорили, Ну-и-парень был невосприимчив к намёкам. Алисе он улыбнулся как ни в чём не бывало и даже протянул коротко обрезанную чайную розу и плитку шоколада. Алиса не протянула за ними руки, и тогда парень просто положил их на прилавок.

– Скажите, пожалуйста, та девушка, маленькая блондинка, уже приходила к вам? – спросил он.

– Да уж… Приходила, – сказала Алиса и вздёрнула подбородок, оставив надежду, что одного только взгляда будет достаточно, чтобы пронять бесчувственного юношу.

– Как замечательно! Вы ведь не забыли передать ей конверт? Правда же?

– Да уж… Не забыла!

– И она… не написала ответа?

– Она сказала, что это очень унизительно.

Парень оторопел.

– Что же там было унизительного?

– Не имею ни малейшего понятия, – отрезала Алиса, – это ведь вы открытку подписывали, а не я. Но только я успокаивала девушку полчаса. Она очень, очень расстроилась. А это, чтобы вы знали, настолько хорошая девушка… Что тут уже третий день люди приходят, волнуются, куда она пропала и не заболела ли. Вот!

Алиса помахала перед носом Ну-и-парня открыткой, подписанной одним из взволнованных посетителей. Таких открыток в уголке за бортиком прилавка у неё лежало около десяти штук. Все они предназначались акварельной девушке. И все надписи на них начинались с обращений вроде: «Милый друг». За прошедшие со Дня святого Валентина полнедели в магазинчик зашли по очереди несколько пожилых дам и мужчин, одна девочка-подросток и молодой человек с сильным ожогом лица. Каждый из них пытался расспрашивать о каком-то постоянном посетителе и рассказывал, как поддерживали, как грели душу открытки неизвестного, который каждый год находил новые тёплые слова… Каждый купил и надписал открытку и оставил её Алисе со словами – вдруг неизвестный найдётся. Об этом обо всём, не вытерпев, и рассказала в красках посетителю Алиса.

А тот очень внимательно слушал, даже перегнулся через бортик и поглядел на стопку открыток справа от кассы. И, когда Алиса выдохлась, сказал только:

– Понятно. Кушайте шоколадку, это было от чистого сердца, а не из жалости, могу вас уверить.

Развернулся и ушёл. И слава богу, потому что ещё немного, и Алиса бы рассказала, как все эти люди поняли, где им искать неизвестного друга. Дело в том, что акварельная девушка каждый раз покупала те открытки, которые Алисин шеф заказывал полиграфистам по её рисункам. Такие открытки во всём городе продавались только в «Фонарике», о чём, конечно, было с гордостью на открытках указано – вместе с адресом магазинчика и фамилией художницы. «В. Пакаринина». Не самая частая фамилия. Если бы только Алиса сказала, что открытки нарисованы акварельной девушкой, вычислить её адрес было бы, пожалуй, нетрудно.

А акварельная девушка, конечно, больше не показывалась. Ну, как… Ещё несколько дней.

Когда художница наконец пришла в магазинчик, то скорее влетела, чем вошла; девушка так бежала, что у неё даже капюшон с головы слетел, и стало видно, что волосы у неё короткие и очень-очень светлые, ещё светлее, чем казалось. Глаза сверкали – как оказалось, от ярости. На Алисино приветствие акварельная девушка ответила самым настоящим воплем:

– Как вам не стыдно! Это же противозаконно! Где ваша совесть?! Как вы вообще посмели рассказывать мой адрес посторонним?!

Алиса, конечно, обиделась. Ведь, как мы знаем, она очень легко могла рассказать Ну-и-парню (а тут он, сразу стало ясно, был замешан), какое на самом деле акварельная девушка имеет отношение к магазину и где можно посмотреть её фамилию. Но не стала! А уж тем более адрес выдавать!.. Но девушка не успокаивалась.

– А кто, кроме вас, мог мой адрес дать? Где, кроме как из договора с магазином, вообще можно было узнать мои имя и адрес?! Никто, кроме вас, моего имени здесь не знает!

– Я вашего имени не знаю, – спокойно ответила Алиса. – И договора на открытки не видела, он хранится дома у директора. Я не знаю, где ваш посторонний мог добыть имя и адрес…

– Я знаю! – раздался вдруг голос от двери.

Конечно же, это был Ну-и-парень. По волшебному совпадению именно в этот момент он вошёл в магазинчик.

– Я проследил за вами. Прямо сейчас – от дома. А раньше – сумев… случайно… снова увидеть вас на улице и до подъезда. Не кричите, пожалуйста, на ни в чём не повинную продавщицу. Я гораздо больше достоин вашего гнева. Вы знаете, что, когда вы сердитесь, у вас в глазах появляются голубые искры? Это очень красиво.

Акварельная девушка куснула нижнюю губу.

– Вот как? А моё имя вы как проследили? Там, на асфальте, прямо под моим окном, моё имя написано ВОТ ТАКИМИ БУКВАМИ! И, чтобы вы знали, после «будь моей» надо ставить запятую, потому что «Валентина» – это обращение! И именно «Валентина», а не «Валентиной». Безграмотно, пошло… И как, как, как вы узнали моё имя?! Это точно были вы, я вас из окна видела, когда вы там с краской стояли.

Ну-и-парень вынул из кармана куртки баллончик и потрясённо посмотрел на него.

– О боже! Я вообще не думал, что можно прочесть мою надпись так! Я просто подумал… Я же не знал, что вас зовут Валентиной. Честно! Я, когда писал… Это же обычай такой, на День святого Валентина. Если девушка нравится, ей говорят: «Будь моей валентиной». Ну, и наоборот. Будь моим валентином, если парню… Слушайте, я сегодня же закрашу! А для вас нарисую цветы. Только, пожалуйста… будьте моей валентиной?

Акварельная девушка молчала. Она явно растерялась и опустила голову, глядя в пол.

– Я вам совсем не нравлюсь? Совсем-совсем? Если не нравлюсь, я не буду докучать, честное слово. Вы мне только скажите. Но только твёрдо. Наотмашь. Не жалейте, если что. Ну?

– Без понятия. – Голос художницы снова стал спокойным и сухим, почти таким же, как всегда. – Я же горбунья. Я всегда смотрю вниз. Я не вижу вашего лица, я не могу его рассмотреть. Так-то.

Кто бы мог подумать, но Ну-и-парень словно обрадовался: аж просиял.

– Это не проблема, честное слово… Главное, правильно встать! И всё будет замечательно.

Алиса, конечно, решила, что сейчас он поднимет девушке подбородок – ну, как в кино.

А Ну-и-парень спрятал баллончик в карман и встал на одно колено. И взгляды их с художницей Валентиной встретились. И оба они стояли, и улыбались, и молчали, и непонятно, как это вышло, но держались за руки, а Алиса глядела на них и очень-очень жалела, что совсем не умеет рисовать и не может нарисовать этих двоих. Потому что получилась бы, наверное, самая нежная картина на свете.

Мы с Алисой с удовольствием бы узнали дальше, что было с Валентиной и её валентином. Как его зовут. Долго ли они встречались. Может быть, они поженились. Может быть, он пошёл на три работы, взял кредит и оплатил операцию на спине, так что у Валентины теперь чудесная осанка. Может быть, он даже не задумался об операции, потому что Валентина была для него прекрасна вся, от акварельно-розовых пальцев ног до пепельных вихрушек на макушке. Может быть, она стала известной художницей и ездит с выставками по миру. Может быть, она заключила контракт с какой-нибудь дизайнерской студией. Может быть, просто родила и пока что сидит дома, вместе с малышом изукрашивая обои пальчиковыми красками. Может быть, всё может быть в большом городе, где странные истории приключаются на каждом шагу. Но Алисе пришлось срочно уйти с работы и выйти замуж, потому что у них с Виталиком решил появиться Виталик-младший; она переехала на другой конец города и знает об истории с Валентиной и валентинками только то, что я вам сейчас рассказала. В конце концов, в большом городе каждый день случаются такие странные маленькие истории. За всеми не уследишь.

Елена Нестерина

Привет, ты где?

Николай никогда не изменял жене и собирался гордиться этим до пенсии. Чтобы, как только пенсия наступит, сразу начать изменять, красиво и ярко.

За годы семейной жизни Николай озвучивал свой план нечасто, но мысль о том, что он это сделает, ему удалось надёжно укоренить в голове жены.

Понятно, что Николай так шутил – кто знает, что там случится, за гранью пенсии.

Жена его Лариса, когда Николай весело подталкивал её локтем и спрашивал: «Ну ведь да, Лорик, ведь да, начну же сразу, ну договорились, помнишь же, да?» – подтверждала, что да, помнит и с планом согласна. Николай был не издеватель, он искренне интересовался, не будет ли Лариса из-за этого переживать, Лариса каждый раз отвечала, что не будет. Нет, Николай знал, что на самом деле она, конечно, расстроится. Иногда он даже представлял себе, насколько сильно расстроится, – и тогда истово отрекался от намеченного. Отрекался, ужасался тому, почему он такой слабохарактерный, почему готов отказаться от того, что ещё не скоро произойдёт и неизвестно, произойдёт ли: вдруг или он, или жена до пенсии не доживёт… Потом забывал об этом и вообще ничего про пенсионные шалости не думал.

На момент начала этой истории до пенсии Николаю оставалось шестнадцать лет и несколько месяцев. Это ведь много времени, много! Ещё целое поколение может родиться и вырасти. Так что вполне можно завести ребёнка, который к моменту исполнения папиной социально-эротической мечты успел бы получить паспорт гражданина России.

Можно, конечно, но только зачем? Да и дети в семье уже были. Хорошие дети – Полина пятнадцати лет и Игорёк двенадцати. Они жили в большом доме, купленном на деньги, которые заработал папа Коля, ездили на маме в школу, на ней же оттуда возвращались. Но мама Лорик не была угнетённым ишаком. Она занималась семьёй. С удовольствием, с радостью, а потому общий вид имела цветущий, фигуру стройную, а лицо весёлое. Лариса водила большую белую машину и была счастлива. И муж её, и дети – все, все были счастливы. Вокруг бурлило страдание: воевали страны, разводились пары, становились наркоманами дети, их родители проигрывали и пропивали деньги, кто-то умирал, изменял, а в семье Николая и Лорика всё было хо-ро-шо. Спокойные и ухоженные дети привыкли к позитиву, поэтому во внешней жизни им было легко, а дома приятно. Никто не игнорировал Лорика, не бесил и не унижал Николая, не ущемлял его эго и не топтал харизму.

Все в этой семье друг друга любили, уважали и ценили.

Но однажды Лорик позвонила, просто позвонила своему мужу, как звонила каждый день или даже несколько раз на дню.

– Привет, ты где? – как обычно, спросила она.

И Николай разозлился. Хоть был он не на подготовке к эротическо-пенсионной программе, не тренировался в общении с доступными женщинами и даже делами занят не был, а разозлился сильно. Лариса продолжала чирикать в трубку, а Николай вдруг с неприязнью вспомнил, что она всегда об этом спрашивает. Вот обязательно надо ей знать, где он? Ну где он может быть после окончания рабочего дня? Домой направляется! К сожалению, рявкнуть: «Какая тебе разница, где я?» – ведь любому нормальному человеку есть разница, где его родственник, – он не мог: Коля и Лорик друг на друга не рявкали. И предположить, что Лорик за Николаем следит, тоже нельзя – потому что ничего она не следит. И никогда не следила. Но вот эта анекдотическая фраза…

Николай благополучно отболтался от своего Лорика. Сел на скамейку у выхода из офиса. И ощутил – мозгом, душой и даже телом, как он от Лорика устал.

Это было так неожиданно, что Николай замер, прислушиваясь к своим ощущениям и придумываясь к мыслям. Представил Лорика – кудрявую, всегда нарядную, хлопотливо-неутомимую. Добрую, да, очень добрую. Спокойную. Она орёт, правда, когда делает уроки с Игорьком, но ведь тот ленив. Николай и сам на него орёт. Но ленив парень несильно, особенно в сравнении с другими. Можно и не орать. А Лариса всегда, когда делает уроки, орёт – на повышенных тонах аффектированно объясняет и причитает, когда Игорёк не понимает.

Для объективности Николай признал, что Лариса хоть и орала, но быстро успокаивалась, успокаивала своего малютку, задабривала его чем-нибудь, сама доделывала за него уроки – и увозила на тренировки. Игорь играл в футбольной команде и подавал надежды. Педагог Лариса была плохой, хоть и старательный. Хорошо, что Полина училась сама.

Ещё Лариса была плохой дипломат. Тоже старательный, но слабенький. Николай позорился с ней при гостях. Несильно позорился, порой оплошности даже придавали ей очарования, но всё равно дипломат она плохой. Плохой кинокритик, даже на домашнем уровне…

Ларисины недочёты сцепились в паровозик и крутились в голове Николая. Ему приятно было думать о Ларисе плохо. Но быстро стало стыдно.

Ехать домой со стыдом, усталостью от жены и растерянностью перед всем этим Николаю оказалось тяжело, и он долго кружил на машине по городу, стоял в пробках перед светофорами, сворачивал на тех перекрёстках, на которых никогда не сворачивал. И выехал в ближний пригород, где стоял их дом, когда уже стемнело.

Он не мог думать – а это было его главное занятие, этим он зарабатывал на жизнь. На свою, Ларисину, Полинину и Игорькову. Тупое состояние, которое охватило его в связи с женой, сделало Николая молчаливым и рассеянным. Таким он вошёл в свой дом, где его давно ждали. Дети, жилистый Игорь и великовозрастная Полина, радостно выскочили в прихожую. Лариса ничего не заметила, хлопотливо бросилась в объятия, трогательно ворчала, что Коля сегодня задержался, что она соскучилась. Заглядывала в лицо, суетилась, помогала, заботилась…

И понеслось.

Словно глаза открылись у Николая. Он смотрел на ту, что шестнадцать лет жила с ним, и как будто впервые её видел. Видел чересчур широкие для такой хоть и высокой, но совсем не толстой женщины запястья, которые мелькали перед ним утром и вечером за столом, – и ему казалось, что ширина кости – знак нетонкости натуры. А натура Лорик была, конечно, нетонкая. Прямая, как артиллерийский ствол, понимающая только то, что ей говорят, без попытки улавливания оттенков и расшифровки умолчаний, глуповатая, хоть и убийственно ответственная и исполнительная. Фантазии у этой женщины с широкими запястьями не было ни на грош. Фантазии не в выборе занавесок и дизайне интерьеров, не в сексуальных разнообразиях и планировании выходных. Старательная Лариса во всём этом преуспела. А вот неуловимой женской магии в ней не было, таинственного полёта души. Так, наверное. Да-да, так, – объяснял себе Николай.

Отныне огромное количество времени он проводил в размышлениях. Анализировал, вспоминал, сравнивал и сопоставлял. Да, это не мешало мирно проводить семейные вечера, получать завтраки, ужины и поцелуи, ездить в гости и играть с семьёй на лужайке перед домом в подвижные игры, до которых все были большие охотники. Сексуальная жизнь не сократилась. Тут было странное дело – мысли о Ларисе и общее ощущение от неё становились с каждым днём всё более негативными; разочарование, уныние и скука заполняли существо Николая, когда он общался с женой или просто думал о ней. Но физическая сторона супружеской медали держалась как миленькая. Вот это-то и было странно. Не такая уж Лорик зажигательная штучка. Скорее, посредственная. И к тому же, наверное, ханжа. Но вот тем не менее… Женщинам, был уверен Николай, чтобы они не хандрили, обязательно нужно быть сексуально включёнными. А хандрящий Лорик ему был не нужен – как выстоит дом, если в нём тоскующая хозяйка? «Это для Лорика, – каждый раз в моменты секса думал Николай, – только для Лорика!» Правда, поскольку Николай был честным человеком, ласковые слова, даже для приободрения партнёрши, он из интимных отношений изъял. Секс, и раньше не отягощённый болтовнёй, стал полностью бессловесным. Николай специально стискивал зубы, чтобы случайно не вылетело лживое слово приязни. В этих вещах нельзя врать. Перед самим собой стыдно. А себя Николай уважал. Иначе не выжил бы.

…Он смотрел, как Лорик на празднике новоселья семейной пары, недавно образованной из его старого друга и сторонней молодой женщины, рулит процессом веселья. Неутомимая и утомительная до зубовного скрежета затейница. Почему же ему раньше это нравилось? Песни под гитару – как он мог в этом участвовать? Тоска…

Смотрел Николай, смотрел на свою жену. И думал о том, что единственная его жизнь – единственная, единственная! – пройдёт возле Ларисы. Молодой Ларисы, не очень молодой Ларисы, стареющей Ларисы, старой Ларисы… Всё той же, всё той же Ларисы, Лоры, Лориньки, Лорика. Сам он, конечно, тоже не помолодеет – но ведь это он сам, от себя-то ему никуда не деться. А от Ларисы… Стоп!

А что стоп? Это ведь дети Ларису так любили, что в прямом смысле жить без неё не могли. А Николай мог. И даже хотел.

«Попробовать надо!» – пришла к нему чёткая честная мысль. Вот только как? Командировки были редки, всю жизнь Николай ездил в них с неохотой, скучал там по дому, налаженному быту и сладчайшему уюту, который умела создать Лоринька.

Язык теперь не поворачивался назвать жену Лоринькой. Так, Лорик иногда ещё проскакивал. Но чаще Лариса. Жена моя Лариса. Привет. Привет…

Николай мучился. Ему было стыдно, что он разговаривает с Ларисой хорошо, а думает о ней плохо. Не то чтобы плохо. Объективно. Насколько объективны могут быть его личные субъективные ощущения и реакции.

В эту командировку ехать было не обязательно. Достаточно, что на завод в область сгоняет парочка молодых специалистов. Но Николай поехал сам с помощником. И задержался на неделю.

Жил. Думал. Анализировал. Наблюдал. Прикидывал, на какое мыло можно обменять утомительное собственное шило. Не прямо сейчас обменять, в перспективе.

Да и просто наслаждался одиночеством, сгрузив все дела на помощника.

Решил сувениров не покупать. Обычно он из каждой поездки волок жене какой-нибудь хлам: товары народных промыслов, магнитики, значки, блокноты и ручки. Лора сколько выговаривала: ну Коля, ну зачем так много, ну дорогие же, ну уже некуда девать, Коля, ну… А он всё равно вёз. Потому что порадовать её, дуру, хотел. А теперь что радуй, что не радуй – какая разница? Раньше Николай чувствовал крючок в своём сердце, которым Лора зацепила его и тянула к себе. И он с удовольствием тянулся, а по пути радостно прихватывал сувениры.

В общем, он сидел в командировке, а Лариса названивала. Да как ты, да что ты? Алё-алё, а потом щебечет и щебечет, ну как тут сведёшь отношения к минимуму?

– Про детей, расскажи про детей, – чтобы оставаться честным, неизменно честным перед собой и ввести разговор в не раздражающее его русло, требовал от Ларисы Николай. Ведь так можно оставаться честным. Про неё слушать удивительно неинтересно, ничего нового. А дети растут, меняются, дети есть дети.

Лариса послушно рассказывала про детей, и теперь Николаю казалось, что и про детей она сообщает как-то бестолково, видит их проблемы со своей приземлённой колокольни. Чей бы рассказ его порадовал, это тоже было неизвестно, но и Лорин был как будто не про его детей.

Возвращение из командировки не принесло радости ни в момент встречи, ни в процесс жизни.

В общем, Николай мучился, а Лорику пора было в отставку.

Как это всё устроить, Николай не представлял. Тем более что ему было сейчас совершенно не до домашней перестройки, дела фирмы требовали его максимальной отдачи. Так что он пропадал на работе. Многим было трудно работать в таком напряжённом ритме, а ему как раз нормально. Как только он оставался наедине с собой, мысли стучали дятлами, совесть жгла и ела, а полное погружение есть полное погружение – никаких посторонних мыслей и чувств. Николай работал как вол. И если бы он сейчас остался один, без службы тыла, которой, конечно, была Лора, это подкосило бы его работоспособность. Так что он неизменно приезжал домой, находил в себе силы говорить спокойные приветливые слова и неизменно, чтобы Лариса не почувствовала женской неполноценности и заброшенности, выполнял супружеский долг. Старательный человек Лариса это по праву заслужила.

И – точно так же, как и Николай, однажды и вдруг – Лариса поняла это. В момент исполнения супружеского долга она вдруг чётко осознала, что это оно и есть: исполнение супружеского долга. И больше ничего.

Эта мысль ударила в голову и прожгла тело до пяток. Лариса только хотела подумать, что вот это да, какая у неё чувствительность, но тут же поняла, что это произошло получение знания. «Так вот ты какой, супружеский долг! – подумала она. – Долг, который надо отдавать. Вовремя и без нареканий»…

Это знание заставило её приблизить своё лицо к Колиному, вглядеться в него и, не найдя на этом лице ответа или какой-то эмоции, пожать Коле руку, вылезти из кровати и убежать в ванную.

Там Лариса включила подсветку зеркала и, сидя под душем в полутьме, стала думать.

Долг. Молчаливое действо напоминало откатывание обязательной программы. Лариса не могла похвастаться тонкой интуицией, но она это почувствовала – и поняла, что не обманывается.

С самого начала брака Лариса не требовала в свою честь сексуальных подвигов, она в них не разбиралась, и сравнить ей было не с чем. Наоборот, она восхищалась и удивлялась: вот, оказывается, какую страсть она в человеке вызывает. Ну надо же! Это заставляло Ларису преисполниться благодарности и стараться на каждом из жизненных фронтов изо всех сил. Так она стала идеальной хозяйкой, верным другом и соратником, красавицей и эрудиткой, пусть и по меркам их социальной среды. Страсть Николая не угасала, и Лариса, женщина нестрастная, стыдливая и робкая, никогда ей не противилась. Однажды, на заре семейной жизни, она с ужасом представила, как отказ обидел бы Колю, а потому всегда откликалась на его желания, как боевой конь на зов полковой трубы. Коле надо, это природа, Коля много работал и должен расслабиться, а ей не трудно, она домохозяйка, которая может отдыхать хоть целый день, если правильно организует своё время.