– Ужасно, понимаешь, досадно, что твой ближайший родственник, как фаршированный гусь, нашпигован медными грошами. И при громадном стечении народа. Земля засыпана позеленевшей медью. И всё дрянные, стертые, бог весть когда вышедшие из употребления монеты. Каково? Колдун бодрится: сейчас я все соберу, только, кричит, ничего не лапать, не трогайте! Да куда там! Народ напирает, стон, гам, крик, гроши топчут в грязь, растаскивают. Колдун аж трясется, бормочет одно заклятие, другое – без толку! Пока он там пыхтел, бессовестный, без стыда без совести народ растащил шурина по карманам.

– Гроши?

– Как посыпалось… шурин по рукам и пошел. Весь мелочью разошелся. Заново уж не соберешь – большая недостача выходит. Так вот за ломаный грош и пропал.

Итогом долгих разговоров явилась окрепшая понемногу мысль, что нужно купить книгу. Братья подступали к замыслу не без робости, не чувствуя в себе достаточной нравственной готовности для такого обязывающего поступка. К тому же книга стоила дорого – настоящая старинная книга в заплесневелом кожаном переплете. Они прикинули свои возможности и выходило, что придется подтянуть пояса. Однако переговоры продолжались, первоначальную цену удалось сбить до девяти червонцев. И тогда получилось, что отступать некуда – нужно набраться духу и ринуться очертя голову в неведомое.

– Владейте! – доброжелательно сказал им лекарь Чепчуг Яря, пропахший полынными запахами сморчок, пересчитал деньги, обстоятельно вытер книгу тряпкой и вынес ее братьям. Выпуклые глаза лекаря под опущенными веками редко открывались во всю ширь.

– А вы, значит, как? – с учтивым сожалением, но, в сущности говоря, только из вежливости, для приятной беседы спросил Поплева.

Чепчуг Яря зыркнул из-под опущенных век:

– Я такими вещами не слишком интересуюсь.

По случаю покупки братья вырядились в новое платье, натянули жирно смазанные сапоги и теперь, деревянно выпрямившись, сидели на лавке и комкали в руках шляпы. Нарядили и Золотинку; она тоже угадывала значение дня – вскарабкалась на лавку между Поплевой и Тучкой и, подражая братьям, стащила с головы синюю шапочку. Странные запахи обширного сводчатого подвала будоражили воображение, девочка шмыгала глазками, но балаболить не решалась. По углам, за каменными столбами залегла жутковатая мгла, и не было никакой уверенности, что там, куда не проникал взгляд, продолжался все тот же подвал, а не что-то совсем иное. Выпуклыми боками громоздились повсюду полчища замечательных склянок. Они возбуждали тайную, невыразимую и, как Золотинка понимала, несколько преступную надежду когда-нибудь, при случае переставить, перещупать руками это невиданное изобилие. Торжественные ухватки братьев, однако, побуждали Золотинку к скромности.

Приняв книгу на обе руки, Поплева тяжело опрокинул ее, отстегнул застежки и перевернул несколько больших, толстых листов. Он проглядывал книгу равномерно и слепо так, словно испытывал потребность убедиться на месте ли письмена.

– Это действительно хорошая книга? – спросил Поплева.

– М-да, – вздрогнул лекарь, сосредоточенно наблюдавший за действиями Поплевы.

– То есть брат хочет знать, – продолжал Тучка неестественно развязным голосом, – действительно ли в этой книге написано обо всем? – и постучал черным ногтем пергамент.

Не выдержав прямого и честного взгляда, в котором угадывалось неописуемое простодушие, Чепчуг Яря потупился:

– В некотором смысле да… Она называется «Речи царств».

Братья нехорошо смешались.

– Как вы сказали?

– «Речи царств».

Установилась непонятная тишина.

– Покажите, – строго сказал Тучка.

– Девять червонцев. Разве за эту цену вы не покажите нам, как это делается? – прямо спросил Поплева.

Наконец-то, Чепчуг Яря глянул во все глаза, действительно большие и круглые.

– Если бы вы, Чепчуг, – густым убедительным голосом заявил Поплева, – купили у нас рыбницу, понятно, мы показали бы вам, как вязать причальный конец. Просто для начала, чтобы лодку не унесло в море.

– Зачем мне ваша лодка, я не умею плавать! – ахнул лекарь.

– Это уж ваше дело, – сухо возразил Тучка.

– Можно, видите ли, управиться с лодкой, не умея плавать, – гораздо мягче сказал Поплева.

– Но нельзя управиться с книгой, не умея читать! Это совершенно исключено! – вскричал лекарь, расцепив руки.

Покрывшись багровыми пятнами, Поплева и Тучка упрямо молчали.

И очень скоро Чепчуг Яря вынужден был убедиться, что упрямство их есть нечто чудовищное. Они уговорили его! За те же девять червонцев без всякой дополнительной платы лекарь обязался показать братьям, перечислить и назвать вслух ясным отчетливым голосом, ничего не утаивая, все имеющиеся в книге буквы. Может статься, это была не такая уж большая победа для братьев, но, несомненно, поражение для лекаря, который таким образом вольно или невольно принужден был разделить с Поплевой и Тучкой их сумасшествие.

– Лиха беда начало! – утешил его Поплева.

А Золотинка истошно взвизгнула: оставшись без присмотра, она сунул руку в залитый по горло кувшин, где сидели пиявки.

Ничего удивительного, что Поплева и Тучка так или иначе выучились грамоте, – они прилагали для этого необыкновенные усилия. Тучка, невнятно завывая, бегал по палубе, а потом отчаянным броском припадал к книге. Поплева полагался больше на постоянство и осторожность. Поставив раскрытую книгу к нижней ступеньке чисто выдраенной лестницы, что вела на кормовую надстройку, он ложился на палубу по-пластунски и как бы подкрадывался к письменам, желая проникнуть в тайны книжной премудрости одной ловкостью, без насилия. Когда и самые вкрадчивые его поползновения оставались втуне, переворачивался набок или садился на корточки. Временами Поплева чувствовал необходимость в чрезвычайных средствах и тогда подвешивал себя вверх тормашками, уцепившись ногами за веревочные петли, а книгу клал на палубу под собой. Выказывая такую нещадную изворотливость, Поплева брал в соображение необходимость хорошенько перемешать в голове все, что там не укладывалось, умять полученные прежде сведения и освободить место для новых.

Несмотря на полное несходство приемов, братья делали одинаковые успехи; как видно, помогало и то, и другое, и третье – все средства оказались хороши. Тучка ломил напропалую, как взялся с первого слова, так и долбил вершок за вершком. Ему понадобилось две недели, чтобы одолеть первые строки книги: «Князь Муран собирался в карательный поход против карматов, но верхнебежецкий Радагост, увещевая его, сказал: «Нельзя. Прежние князья сияли добродетелями, а не выставляли напоказ оружие…»

Разгадавши первые речения, вовсе не оказавшиеся бессмыслицей, как он подспудно предполагал, Тучка пришел в необыкновенное возбуждение и, размахивая руками, громко восклицал: «Прежние князья сияли добродетелями, а не выставляли напоказ оружие!» Чистая радость Тучки передавалась Золотинке, она светилась отраженным восторгом и лепетала: «Прежние княззя-я…»

Достижения брата не сбивали Поплеву, он искал основательности, трезво сознавая, что от прежних добродетельных князей до того строгого, всеобъемлющего знания, которое позволит проникнуть в природу вещей и уберечь малышку от нечеловеческих превращений, не мерянный еще путь. И потому Поплева начал с основ, то есть с самых коротких слов и в течение недели прочел книгу от доски до доски, выбирая в сплошных письменах слова, состоящие из одной или двух букв.

– В-на-и-в-же-же, – упорно жужжал он, подвесив себя вниз головой, чтобы ни на мгновение не забывать о трудностях предприятия и не соблазниться поверхностными успехами. Освоив все имеющиеся в книге двухбуквенные слова, Поплева почувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы покуситься на трех и четырехбуквенные слова, зацепляя при случае и более крупную рыбу. И, наконец, решился читать со смыслом. Трудные опыты Поплевы приучили его не искать легких путей в науке и впоследствии, неуклонно продолжая свои занятия, Поплева не только нагнал Тучку, но и обошел его. Через полтора года он выучил «Речи царств» – толстый, исписанный убористым почерком том – наизусть от первой до последней строчки, включая и самые темные, не поддающиеся разгадке места.

Тучка охладел к «Речам», как только понял, что в этой пространной книге нет ни единого упоминания о возможности или невозможности взаимных превращений людей в золото и обратно. «Речи царств» – обширное рассуждение о долге и добродетели, о взаимных обязанностях правителей и подданных, старших и младших и вообще всех людей между собой, не содержали в себе, однако, ничего столь определенного, чтобы это можно было использовать в обиходе. И, по правде говоря, Тучка сильно сомневался, что все эти давно исчезнувшие с лица земли царства и княжества, населявшие их государи, владетели, сановники, торговцы, ученые, ремесленники и крестьяне, мужчины и женщины, умудренные старцы и безвинно погибшие дети, – чтобы все они когда-нибудь существовали на деле; ведь даже лекарь Чепчуг Яря, сведущий в точных науках человек, затруднялся сказать что-либо определенное о столь отдаленных временах и государствах.

Не таков был Поплева. Распахнувшийся в «Речах» блистательный говорливый мир стал личным достоянием Поплевы. Голова его полнилась примерами величайшего вероломства и величайшей добродетели, жестокости и человеколюбия, мудрости и глупости – взлетов и падений человеческого духа. Гомонливое многолюдство этого мира обитало в Поплеве, потому что иного места и способа существования у этих людей не было. И он испытывал временами глухое, трудно выразимое волнение, размышляя о том, какую меру ответственности принял на себя, давая новое существование десяткам и сотням, может быть, тысячам вставших со страниц книги жизням. Забыть – значило бы теперь предать.

И, конечно же, Поплева не мог уберечься от пристрастий, неизменным его собеседником, отодвинувшим в сторону целые толпы настойчиво напоминавших о себе теней, стал Турнемир.

Этот человек, мелкопоместный дворянин из княжества Конда, выдвинулся в то время, когда государство изнемогало под ударами соседей, среди которых особенным вероломством и алчностью выделялся владетель княжества Солия. Города Конды запустели, на полях белели не убранные человеческие кости. Тогда-то Турнемир подставил плечо кондинскому Ладалу и двадцать лет служил ему советом и делом. Турнемир заселил пустоши, покончил с голодом, возродил города, способствовал торговле и ремеслам, он перевооружил и преобразовал войско: исключил из его состава боевые колесницы, бывшие прежде основной ударной силой, а вместо колесниц завел по примеру кочевников конницу. И когда время поспело, в нескольких блистательных битвах разгромил Солию. Алчный и развратный ее государь покончил с собой в женских покоях дворца, со всех сторон уже обложенного войсками Конды. Высочайшие почести ожидали Турнемира, князь Ладал называл его братом и выделил щедрые владения из земель Солии. Но Турнемир сказал: «В годины поражений и бедствий я был рядом с Ладалом, я делил с ним горе и испытания. Разделить же с Ладалом счастье будет невозможно». Так заявил он потрясенным соратникам и в ту же ночь исчез.

Через некоторое время Турнемир объявился в отдаленном княжестве Мурния, он переменил имя и скрыл прошлое, но, тем не менее, быстро продвинулся на службе местного государя и, наконец, занял первенствующее положение среди сановников Мурнии. Через двенадцать лет Турнемир привел захудалое княжество в цветущее состояние. И снова, почувствовав, что достиг предела благополучия, вдруг без всякого явного повода раздал свое достояние неимущим, а затем поспешно бежал. На этот раз Турнемир появился в богатом торговом городе Луковнике, снова переменил имя и скрыл прошлое, чтобы заняться торговлей и ремеслом. Турнемир преуспел, преуспел настолько, что богатства его вошли в поговорку. Турнемиру было восемьдесят два года, когда он в третий раз оставил все нажитое и ушел в никуда. Навсегда ушел – след его затерялся и могила не найдена.

* * *

Жизнь и деяния Турнемира в упрощенном изложении Поплевы стали первой Золотинкиной сказкой. Она удовлетворяла Золотинку так же, как любая другая: повествование, живое течение событий нисколько не тускнели от повторений. Наоборот, знакомая сказка, не отвлекая необходимостью напрягаться, чтобы проникнуть в смысл событий, давала возможность свободно отдаться переживаниям. Так что, в сущности, маленькая Золотинка любила «Жизнь и деяния Турнемира» именно потому, что много раз их слышала. Только она не понимала, хорошо все кончилось или нет, не могла этого сообразить и требовала продолжения.

В четыре года Золотинка выучилась грамоте, а в пять самостоятельно прочитала в «Речах царств» жизнеописание Турнемира. Не скрашенная мягким голосом Поплевы повесть, знакомая, но сурово оборванная, произвела на девочку смутное впечатление. Так что она исторгла ее из памяти. Однако не навсегда: с течением лет Золотинка возвращалась к жизнеописанию Турнемира, перечитывая заново и переосмысливая, – ведь она росла.

Золотинка рано выучилась читать, а еще раньше плавать. В шесть лет она помнила наизусть большие отрывки из «Речей царств» и уже приступила к другим толстым книгам Поплевы. В шесть лет она бултыхалась в море, как истое водоплавающее существо, и доставала дно на глубине в две сажени. С грехом пополам умела отдать шкоты, управиться с румпелем и вязала узлы: выбленочный, шкотовый, рифовый и еще десятка два других. Она научилась сплесневать канаты тремя способами и выделывать огоны шестью способами. Хотя, если уж быть до конца честным и с самого начала ничего не скрывать, ни хорошего, ни дурного, не лишним будет отметить, что огоны ее, кольцевые оплетки на канатах, получались довольно рыхлые.

Еще одно важное событие произошло в жизни Золотинки, когда ей исполнилось восемь лет: братья переселили девочку в отдельное помещение на носу «Трех рюмок», которое называлось по-матросски чердак. В треугольной носовой надстройке с двумя круговыми отверстиями-клюзами не было ни одной ровной стены: боковые скулы корабля плавно сходились к носу, при этом доски, составлявшие обшивку, поясья бортов, задирались вверх и косо смыкались с настилом над головой, тоже наклонным. Переборка, что составляла третью, замыкающую борта стену, сначала прилегала к палубе, а потом прогибалась внутрь помещения, повторяя отчасти направление поясьев боковой обшивки. Мало этого, толстенное основание передней мачты косо вторгалось в носовой угол тесного помещения и проходило под потолком, упираясь в мощную поперечную балку над входом.

Золотинка любила уединение причудливо устроенного чердака. На ночь она ложилась головой к низко прорезанному круглому окну, и стоило только повернуться, как ничто уж не отделяло ее от вселенной. За смутно белеющей грядой песка, с лохмотьями кустарников на ней, ухало и вздыхало со старческим утомлением море. В зарослях безлюдно шелестел ветер… С другой стороны, на восток, лежали предгорья, они гляделись размытой черной лентой, верхний край которой обозначала завеса звездного неба; упрятанный складками холмов, таил свои огни Колобжег.

Предгорья лежали далеко, и ничего не стоило отодвинуть их мысленным усилием еще дальше – туда, где звезды. Затаившись, она не шевелилась, чтобы проникнуться ощущением невообразимых, недоступных расстояний… Ничего не стоило накрыть ладонью невидимый Колобжег вместе с окружавшими его горами и самовластным движением пальца потушить маяк на Медвежьем Носу – едва различимую по нижнему обрезу небосвода звездочку. Тем же пальцем, не утруждаясь, она доставала другой маяк – на Лисьем Носу – явственный багровый, перебирающий оттенки красного свет.

А рядом, не подозревая о Золотинке, распоряжался светом человек, который назывался почему-то смотритель – вероятно, по недоразумению. Это Золотинка была смотритель, она гасила и зажигала огни легким движением век. Смотритель же был простой истопник, он поддерживал костер на башне, которая сторожила устье реки и пролив в затон.

Смотритель, который был истопник, возился с огнем добросовестно, но без заметного рвения. Ни чудная тишина вечера, ни громыханья подступающей бури – ничто не побуждало смотрителя изменить сонливой повадке. Золотинка подозревала, что там, на верху узкой высокой башни, смотрителя заботит одно – не свалиться. Там, на верху, угнездился домик, что-то немногим побольше конуры. С первыми сумерками низкий вход домика озаряли всполохи неверного, пропадающего света. И еще немного погодя, пятясь, вылезал с огнем смотритель. Огонь он держал в сплетенной из железных прутьев клетке, которая висела на короткой цепи. Смотритель недовольно отмахивался от дыма; преодолевая неохоту и страх, он принимался карабкаться вверх по крутому бревну с набитыми поперечинами. И там, на конце долгого, как шест, наклонно уставленного бревна, ждало последнее испытание: уцепившись рукой за перекладину, нужно было прогнуться, чтобы подвесить пылающую клетку на крюк. Золотинка замирала.

И вот, вздернувшись, упрятанный в клетку огонь раскачивался, а человек осторожно сползал по бревну вниз, к обрезу башни. Красное пламя почти не скрадывало звезды, оно ложилось на темнеющий полог неба, как яркий, но плоский рисунок, дополненный незавершенной багровой чертой, – то была оконечность бревна. Огонь сорил искрами, ронял пылающие ошметки и, разгоревшись жарким мятущимся хвостом, начинал потом задыхаться и припадать. А человек уже карабкался по бревну с дровами в заплечной корзине. Золотинка закрывала глаза, так как и не дождавшись, чтобы у смотрителя кончилось терпение.

Просыпаясь, она видела на внутренних поверхностях чердака брожение светлой зыби; за окнами, переливаясь, отсвечивала подернутая рябью вода. Солнце безжалостно выставляло напоказ старую башню маяка с ее щербатой кладкой и вывороченными по верхней закраине камнями, солнце озаряло жалкую деревянную конуру, где ночью родился огонь. Лишившись покрова тьмы, тонкое бревно несуразно торчало в пустом, раздавшемся вширь небе.

На другом берегу затона отчетливо разносился голос десятника – он размерял усилия многолюдной артели, которая подергивала толстый и долгий, неведомо куда ведущий канат. Протяжные вздохи артели перекрывал торопливый и вздорный визг пилы, слышалось несогласное тюканье топоров.

Золотинка прыгала в воду и, вынырнув далеко от «Рюмок», разгоняла застоявшуюся гладь. Она плыла к берегу, где лежали на боку огромные морские корабли с неестественно заваленными мачтами. Всюду дымились костры, желтели груды брусьев и бревен, а самый берег, обширная плоская отмель, был разделен неровными заборами из толстых плах, которые уходили прямо в воду. Повыше на обнажившихся сваях стояли амбары, а еще выше, там где не доставал прилив, топорщилась чахлая растительность, за которой торчали острые крыши домов.

Добравшись до суши, Золотинка наскоро отжимала подол короткой, выше колен рубашки. Перед нею возле высоких столбов с подвязанными талями лежали беспомощные корабли; можно было видеть внутренность запрокинутых палуб, решетки трюмов. Люди на плотах и помостах вокруг судов обжигали огнем пузатые бока и днища. Пахло палеными водорослями, горячей смолой.

Редкие заборы, чрезвычайно удобные для детей и собак, забытые невесть с каких времен бревна, позеленевшие сваи, амбары, сарайчики, всюду на удивление покосившиеся, полузатонувшие паузки, плоты, огромный недостроенный корабль, густо утыканный подпорками и сам состоящий из одних подпорок – из криво поставленных дубовых ребер – все это Золотинка ощущала, как свое, это был ее собственный, домашний мир. Слободские мальчишки и девчонки не оспаривали Золотинкиного первородства и, следовательно, признавали ее высокое положение.

Влияние Золотинки – а она имела влияние! – покоилось на трех основаниях. Она обладала некоторыми, пусть не до конца установленными правами на корабельный двор, подель, она сохраняла за собой увлекательную возможность рассыпаться сверкающим потоком червонцев, почему и носила кличку Золотой Горшок, и она – обстоятельство не последнее – лучше всех сверстников плавала и ныряла. Что, в общем-то, не вызывало возражений, поскольку понятно было, что блистательные задатки Золотого Горшка должны были так или иначе проявляться, напоминать о себе и в обыденной жизни. «Тебе хорошо, ты Горшок,» – фыркали мальчишки, когда, отсидевши на спор в глубине вод, она выскакивала на поверхность и обнаруживала тогда к некоторому своему удивлению, что все соперники уже налицо – дожидаются.

Однако устоявшееся мнение о скрытых возможностях Золотинки влекло за собой и неприятные следствия: время от времени (не особенно часто) кто-нибудь из товарищей Золотинки, набравшись духу, пробовал огреть ее по голове, приговаривая «аминь! рассыпься!» На что девочка огрызалась со всей доступной ее нежному возрасту свирепостью.

Несмотря на маленькие недоразумения, Золотинка росла доброжелательным, искренним существом, рано начало развиваться у нее понятие о справедливости – она росла под обаянием честных людей и возвышенных книг. И это становилось заметно. Дети, со свойственной им бессознательной чуткостью, угадывали в Золотинке нечто такое, что заставляло их, кстати или нет, вспоминать о чудесном происхождении девочки.

Однако в двойственном отношении к Золотинке заложены были предпосылки будущих, еще более крупных недоразумений.

Пока что девочка принимала прозвище Золотой Горшок и легкомысленно, и добродушно. Одного кличут Золотой Горшок, другого Долгий Брех, третьего Жердь, четвертого Лыч. Шутиха, Шут, Чмут, Череп, Баламут – чем это лучше Горшка? Золотинка, покладистое существо, полагало, что ничем. Не лучше и не хуже.

Впрочем, добродушие ее имело свои особенности, простираясь иной раз так далеко, что теряло свое изначальное, так сказать, предназначение.

Обнаружилось у Золотинки довольно редкое для детей обыкновение выбирать слабую сторону. Когда приходилось разбиться на две ватаги, Золотинка дожидалась, чтобы определился состав той и другой половины играющих, а потом присоединялась к слабым, к тем, кого меньше, кто ростом ниже. Кто поставлен против света, бьет лыковый мяч против ветра. В этом проявлялось настолько естественное движение души, что Золотинке и в голову не приходило останавливаться на своих побуждениях или обсуждать их с кем бы то ни было.

И вот в случае с пиратом все это сказалось самым болезненным образом.

* * *

Пират – то была не кличка, а ремесло одного не дряхлого еще старика, который передвигался на подвязанных под голени дощечках. Он лишился ног по приговору своих бывших товарищей. Может быть, он пытался утаить добычу – теперь этого никто не знал наверняка. Известно было только, что пиратские товарищи пирата связали его и каким-то изуверским инструментом просверлили коленные чашки. Пират выжил, чтобы влачить существование калеки. Ноги остались на месте, да только положиться на них нельзя было никоим образом – они не держали туловища и произвольно выворачивались в коленях. По видимости, только известного рода предрассудок удерживал калеку от того, чтобы окончательно отрезать бесполезные ноги и тем облегчить себе бремя пропитания. Вот это было бы, наверное, по-пиратски. Так что старик, надо признать, показал себя все ж таки неважным пиратом, не настоящим – за что и поплатился.

Бремя пропитания давалось ему нелегко, потому что сухопутного ремесла пират не знал и полагал, что поздно уже переучиваться, когда жизнь ушла на разбой и убийства, а ни то ни другое по недостатку подвижности уже недоступно. Приходилось кормиться милостыней, но подавали плохо – без души и скудно. А собаки, науськанные немилосердными детьми, донимали так, что пират оставил слободу, где пытался обжиться, и поселился на корабельном дворе.

Подкармливали его рабочие и торговавшие в разнос бабы. Молочница молча брала кувшин и, не наклонившись к безногому, направляла в подставленную миску ниспадающую белую струю. Ребенок разносчицы напряженно таращился на кровожадного любителя молока, каждое мгновение готов был прятаться за подол матери и реветь – смотря по обстоятельствам.

И все ж таки, когда пират, вздыхая полной грудь, опускал чашу после первого жадного глотка, на остром щетинистом подбородке его оставались белые следы молока – не крови.

А голову он повязывал по-бабьи – куском выцветшей ткани, длинные концы которой закидывал на спину. С этим женским убором не вязались толстые, загорелые руки, обнаженные до самых плеч – драной куртке, которая кое-как защищала пирата от зноя и холода, не хватало рукавов. В обвислой кожаной сумке через плечо пират таскал хлеб, сухари, миску, но говорили, что там же он прятал нож. И может быть, нельзя исключить, что в этой сумке помещалась толика сокровищ, за сокрытие которых жестоко проучили его товарищи.

Наблюдая душегуба с безопасного расстояния, так, чтобы не уцепил загнутой на конце клюкой – разумная предосторожность, которой держалась детвора, Золотинка испытывала сладостный ужас. То же самое, очевидно, собирало вокруг пирата и других детей. Только они не останавливались там, где прирожденное благородство удерживало Золотинку: мало-помалу мальчишки и девчонки принимались дразнить калеку и, наконец, доводили его до бешенства, после чего с оголтелым визгом разбегались. Пират бросал камни сильно и метко, так что шкодливые игры детей не вовсе уж были безопасны.

Однажды, затаившись в гнилой щели между постройками, пират дождался часа, чтобы подстеречь мальчишку по прозвищу Чмут. Подцепил клюкой за ногу и опрокинул. Отчего Чмут, долговязый четырнадцатилетний пацан, утратил всякое соображение и в следующий миг оказался в железных лапах калеки. Пират, надо думать, задавил бы мальчишку насмерть, если бы тот не сохранил присутствия духа настолько, чтобы отважиться на истошный вопль, заменивший ему членораздельный призыв о помощи. И как ни скор на руку оказался пират, стучавшие за углом плотники отбили мальчишку, а потом, не разбирая правых и виноватых, дали раза и тому, и другому. От внезапности всего пережитого и головокружительной смены обстоятельств побелевшего, судорожно зевающего Чмута тут же и пронесло.

Однако он быстро оправился и на следующий день собрал пацанов для мести. Золотинка как раз их и встретила. Рассыпавшись хищной стаей, они шагали спорым шагом, чуть-чуть ссутулившись и набычившись на ходу. Камни оттягивали пазухи, имели они при себе палки и колья – кому что по силам. Мальчишки и даже увязавшиеся следом девчонки в коротких платьях. Обменивались они жестокими взглядами, а переговаривались отрывисто.

– Мы идем убивать пирата, – срывающимся от ужаса голосом сообщила Золотинке Шутиха, когда все остальные прошли, протопали, прокрались, пробежали мимо.

Золотинка ощутила случившееся как беду, как дурную весть, от которой муторно стало на душе. Нечто такое, от чего непоправимо испортилась радость жизни. Она знала, что Пират дремал на припеке за низким бортом втянутой в песок барки. Охотники прошли, не учуяв дичи, но и дичь дремала… Долго ли будут они блуждать вслепую? Двадцать пар лихорадочных быстрых глаз.

Пустырь обезлюдел, а Золотинка мешкала, поставленная перед необходимостью совершить предательство. В этой изнурительной войне она, понятно, держала сторону детей, но не возможно было оставаться в бездействии. Она покосилась по сторонам и сделала шаг к предательству – ступила к лежащей у воды барке.

Пират не дремал, как ожидала Золотинка. Он, стало быть, слышал галдевших на отмели мальчишек и не замедлил перебраться под самый борт в заполненную мелкой водой промоину, затаился – не разглядишь. Когда под легкими шагами девочки зашуршал хрящ, запавшая в яму спина шевельнулась и поднялась закутанная в платок голова. Глаза на ярком солнце сомкнулись жестким прищуром.

– Они вас ищут, – проговорила Золотинка свистящим шепотом, – чтобы… чтобы…

Даже сейчас, в миг крайнего напряжения, она не отважилась произнести вслух и тем как будто бы узаконить жуткое слово «убивать». Но пират это слово и без девчонки знал. Слово было знакомо ему и прежде.

– Ты Золотой Горшок? – спросил он, настороженно поводя глазами. Этот выразительный взгляд вполне объяснял и придушенный голос, и недоконченные вкрадчивые движения.

– Да, – шепотом отвечала Золотинка.

– Солоно тебе приходится от наших удальцов. Верно? – продолжал он несвоевременный, опасливым шепотком разговор. И что-то похожее на горечь почудилось Золотинке в «удальцах». По замокшей куртке сочилась мутная вода, рука оставила на щеке следы.

Однако Золотинка не хотела поддаваться жалости, которая увлекала ее в дебри предательства, не поддалась соблазну поддакнуть, чтобы таким не трудным путем приобрести расположение пирата. Расположение и как бы некие отдельные от других мальчишек и девчонок отношения, которые обещали ей отдельную от всех безопасность.

– Почему? – пробормотала она. – Это мои друзья.

– Ну и ладно, – быстро согласился пират. – Хочешь подарю тебе…

– Нет, что вы! – шепотом отказалась она, едва пират замялся, и так никогда уже не узнала, что же он мог подарить. Перекликающиеся голоса мальчишек ходили рядом.

– Вот что, – еще больше понизив голос и, как будто пригибая ее взглядом, понуждая стать меньше и незаметнее, заторопился он, – вон доска, видишь? Ну-ка подтащи ее сюда, крошка.

Не трудно было сообразить, для чего ему доска – для драки.

– Нет, – пролепетала Золотинка, – не надо.

Нечто вроде нетерпения проскользнуло в его темном, напряженном лице. И тут же выкинул девчонку из головы, как предмет бесполезный. Озираясь, он начал выбираться из промоины с сыпучим обрывом, обругал свои расхлябанные ноги и тогда вспомнил девчонку еще раз:

– Подойди сюда.

В этом Золотинка не могла отказать – он сразу же поймал ее за плечо и пронзительно глянул: «Ага! Теперь я тебя съем!»

– Давайте палочку, я помогу, – прошептала она жалким голоском.

Да поздно: Шутиха глядела на них ошалелыми глазами,

– Ты, Горшок… ой… – И сразу же заверещала, оглядываясь на бегущих мальчишек.

Пират больно стиснул Золотинку, но тут же толкнул ее, проворным большим ящером вскарабкался на песчаный гребень и перехватил клюку, бешено озираясь.

– Беги, Горшок, беги! – надрывались мальчишки. Они вопили и гримасничали. – Беги, Горшок!

А девочка не убегала, хотя пират ее не держал, и все это видели. Запыхавшись, примчался Чмут, скинул с плеча длинный, неловкий в обращении дрын, упер его о песок и тогда произнес между бурными вздохами:

– Ты отойди, Горшок! – повелительно повел рукой, отстраняя препятствие.

Она замотала головой, что значило «нет». Она стояла рядом с пиратом, безмолвная и скованная, стояла, обратившись лицом к возбужденным мальчишкам, и глаза ее наполнялись слезами. Понимая все меньше, мальчишки теряли боевой пыл, тот лихорадочный запал, который должен был кинуть их в схватку, как стаю рычащих шавок и щенков.