Помоги проекту - поделись книгой:
Тут жена заплакала.
А муж продолжал:
— Я, собственно, вообще больше не желаю ничего знать.
А так как жена не могла этого понять, она перестала плакать и оставила мужа одного в темноте.
И так он сидел очень долго.
И когда люди, приходившие к ним в гости, спрашивали жену о муже, она объясняла им:
— Понимаете, он сидит в темноте и не желает больше ничего знать.
— Чего он не желает больше знать? — спрашивали люди, и жена отвечала:
— Он не желает знать ничего, совершенно ничего. Он не желает больше знать, что видит собственными глазами. Например, какая на улице погода. Он не желает ничего знать, что слышит. Например, что говорят люди. И он не желает больше ничего знать из того, что знает. Например, как зажечь свет. Вот так-то, — сказала жена.
— Вот оно что, — качали головой люди и перестали к ним приходить.
А человек продолжал сидеть в темноте.
И жена носила ему еду. И она спрашивала:
— Чего ты больше не знаешь?
— Я еще все знаю, — отвечал он ей. И он был очень опечален тем, что знал еще все.
Тогда жена попыталась его утешить и сказала:
— Но ты же не знаешь, какая на улице погода.
— Какая она, я не знаю, — сказал он. — Но я все еще знаю, какой она может быть. Я еще помню дождливые дни, и я не забыл еще и солнечных дней.
— Ты забудешь это, — сказала жена.
И муж ответил:
— Легко сказать. Легко сказать.
И он опять остался в темноте, и жена ежедневно носила ему еду, а он смотрел на тарелку и говорил:
— Я знаю, что это картошка, я знаю, что это мясо, и я знаю, что это цветная капуста; и я всегда буду это знать. И я знаю каждое слово, которое говорю.
И когда в следующий раз жена спросила его:
— Что ты еще продолжаешь знать? — он ответил:
— Я знаю много больше, чем знал раньше. Я не только знаю, какой бывает хорошая и плохая погода, теперь я даже знаю, что такое, когда нет погоды вообще. И я знаю, что когда бывает совсем темно, то темнота эта тоже относительная.
— Но есть вещи, которых ты не знаешь, — произнесла жена и приготовилась уйти, а когда он ее остановил, сказала: — Ты, например, не знаешь, как будет «хорошая погода» по-китайски. — Сказав это, она ушла и закрыла за собой дверь.
Тогда человек, не желавший больше ничего знать, стал думать.
Он действительно не знал китайского, и ему не нужно было говорить: «Я не желаю больше знать и это», потому что этого он еще совершенно не знал.
— Я должен вначале узнать то, чего я не желаю знать! — воскликнул он, распахнул окно и открыл ставни. А за окном шел дождь, и он смотрел на дождь.
Затем он пошел в город, чтобы купить учебники китайского языка. Потом вернулся домой и стал целые недели просиживать за этими книгами. Он рисовал на бумаге китайские иероглифы.
И когда к ним приходили люди и спрашивали у жены про мужа, она отвечала:
— Понимаете, он сейчас учит китайский, вот так-то.
И люди перестали к ним приходить.
Но для того, чтобы выучить китайский, нужны месяцы и годы. И когда он наконец одолел его, он произнес:
— Но я еще знаю недостаточно. Я должен знать все. Лишь тогда я смогу сказать, что не желаю этого больше знать. Я должен знать вкус вина. Я должен научиться по вкусу отличать хорошее вино от плохого. А если я ем картофель, я должен знать, как его выращивают. Я должен знать, как выглядит луна. Иначе я не узнаю, что это луна. И я должен знать, как можно до нее добраться. И я также должен знать названия животных, и как они выглядят, и что они делают, и где они живут.
И он купил книгу о кроликах и книгу о курах. Он купил себе также книгу о диких животных и о насекомых.
А потом он купил книгу о носорогах.
Носорог показался ему красивым животным.
Он отправился в зоопарк и отыскал там носорога. Носорог стоял в загоне и не двигался.
И наш герой ясно увидел, что носорог пытается думать и пытается что-то узнать. И он увидел, какого труда носорогу это стоит.
И всякий раз, когда носорога осеняла идея, он от радости срывался с места, делал в загоне два-три круга и при этом забывал свои мысли и опять надолго останавливался; он стоял так час, другой и вновь начинал носиться, когда его посещала новая идея.
А так как он постоянно начинал свое кружение несколько раньше времени, то идеи к нему не шли.
— Я хочу быть носорогом, — сказал наш герой. — Но сейчас это уже, видимо, поздно.
Он пошел домой и стал думать о своем носороге. И ни о чем другом он больше не говорил.
— Мой носорог, — сказал он, — думает слишком медленно и слишком рано начинает свой бег — все дело в этом.
И он забыл при этом, что он хотел знать, чтобы не желать больше ничего знать.
И он стал жить как раньше. Если не считать того, что теперь он знал еще и китайский.
Корина Бий
© 1974 Éditions Bertil Galland, Lausanne
ГОРОДОК У МОРЯ
Она сидит, зажав в горсть мелкие желтые камешки, вода покрывает ей ноги выше колен. Неподалеку прямо на песке загорает подруга, скучающая и недовольная. Наверно, потому, что не может сегодня купаться.
— Как мне нравится этот цвет! — говорит Маг. — Вон рыбы плавают, пойди посмотри, тут неглубоко. Одна рыба совсем прозрачная, с двумя черными полосками. А вот… о! я вижу еще одну рыбу в выемке скалы. Какая смешная! У нее как будто крылья справа и слева от головы, на теле полосатая тельняшка, нижняя челюсть выпирает… Но ей, по-моему, трудно плавать. Может быть, она ранена? Нет, вряд ли.
Подруга ничего не отвечает. Последний раз отдыхаю с ней… — думает Маг. — Хорошо хоть сегодня вечером или завтра утром приедет знакомая супружеская пара. Им дали наш адрес в туристском бюро. Ведь мы же приехали сюда из Городка у моря.
Подруга поднялась на вершину скалы.
Надеюсь, она сейчас повеселеет. Да, мы приехали издалека, мы побывали в знаменитом Городке[1]. Оставаться там мы не могли, слишком уродливо и грязно там было. Огромная помойка — вот что такое этот Городок! До сих пор у нас о нем не было ни малейшего представления. Мы пытались его вообразить, но никакого образа не возникало. Фотографии не помогали. На фотографиях изображен был только храм-крепость, стоящий среди песков. И как это фотографы ухитряются скрыть уродство, царящее кругом? Ни одного дерева. Терпеть не могу пейзаж без деревьев.
Мы сняли хижину,
— Я разочарована.
Она провела по столу влажной тряпкой, и тряпка сразу стала черной, а когда она приподняла одеяло, ее чуть не стошнило. Подруга пошла в душевую.
— Это просто кран под потолком и тазик! А тазик надо потом идти выливать на улицу…
Она была вне себя.
— Пойдем поглядим на Средиземное море, — предложила Маг.
Они перебрались через каменные глыбы и пошли по мелкому, как пыль, песку, огибая кучи мусора и битой посуды, стараясь не запутаться в палаточных веревках — на берегу было полным-полно туристов. И вот наконец очутились у моря.
Подруга отважно кинулась в воду. Маг была не столь отважна и только смочила ноги. А подруга уже плыла обратно среди размокших обрывков газет, качавшихся на волнах.
— Ох, какая гадость! — И вылезла из этой грязищи.
Они пошли вдоль мутных прибрежных вод, и прогулка оказалась еще хуже купания. На пляже, по всей его многокилометровой длине, все оставляли «сувениры»: лошади и собаки, дети и взрослые — попадались кучки всевозможных цветов и форм.
— Идем назад, надо удирать отсюда.
Знакомая супружеская пара была того же мнения. «Хижина гардиана» в августе стоила тысячу шестьсот франков в месяц. Они добились, чтоб им вернули задаток, и на следующее утро послали детей за такси. Но во всем Городке не нашлось ни единого такси, а в ближайшем городе в этот воскресный день была коррида. Пришлось ждать, пока не кончился праздник.
А здесь все так прекрасно, море зеленое и синее, и можно разглядеть дно. Здесь — поросшие соснами холмы, чистый песок, а пляжей и бухточек столько, что каждый может выбрать себе по вкусу. Здесь дует свежий ветерок. Им удалось снять комнату в поселке, у здешней жительницы. Дом с натертыми полами, куда не доносится ни малейшего шума, в саду растет мирабель, у них в комнате — две просторные кровати с резными завитушками, два зеркальных шкафа и комод с зеркалом.
— Что за чудачка эта вдова с ее зеркалами.
— Она говорит, что это была ее супружеская спальня, после смерти мужа она здесь больше не ночевала и сдает эту комнату без патента. Нам надо быть очень аккуратными…
А подруга не слишком аккуратна.
Здесь — самая чистая и прозрачная вода, какая только бывает на свете, у нее вкус водорослей и соли, без всякой примеси, а сосны спускаются по утесам к песку, накрывая вас волной аромата; а в скалах попадаются ступеньки, невысокие стены из красных камней и даже галереи, прорытые морем. Того, кто бродит по берегу, часто подстерегают неожиданности, даже опасности, но обе мы гибкие и сильные…
Правда, тут валяются какие-то ржавые канистры из-под бензина, но та, что возле нас, застряла между камнями и постукивает, словно тамтам, негромко и ритмично. Вот еще белая пластиковая крышка, она качается на волнах и похожа на облатку для причастия. Да, скорее на облатку, чем на пластиковую крышку. Здесь все
Подруга совсем не бережется от солнца, не надевает шляпу, не пользуется кремом. И Маг боится за нее. «Она такая неосторожная…» Но Маг ничего не говорит: подруга сердится, когда ей дают советы.
Сама Маг бережется от солнца, прикрывает плечи и грудь; и все же, увы, сознает, что некрасива; здорова, но некрасива, а вот подруга очень хороша собой.
Когда они ехали сюда, мужчины в поезде — это были малорослые солдатики с большими черными глазами — смотрели только на подругу, и как смотрели. Будто пожирали ее взглядом своих больших черных глаз. А ее, Маг, мужчины никогда не будут пожирать взглядом. Их глаза просто не видят ее, или почти не видят. И все же она неплохо себя чувствовала в этом поезде, после того как им удалось покинуть те ужасные края, сбежать из Городка. Здешние люди ей нравились, в каждом из них было что-то привлекательное, в то время как там даже элегантные красивые люди были ей несимпатичны. Ей показалась симпатичной только одна старая женщина, одна очень старая дама. Да, это была настоящая дама, хоть она и походила на цыганку в своих огромных серьгах и черном кружевном платье.
Подруга чувствует себя лучше, вот она отломила половинку персика, а вторую половинку протягивает Маг. Словно отдает ей свою щеку. Но Маг больше не хочется есть. Впрочем, когда она ест, подруга всегда отходит подальше: не может слышать, как шумно жует Маг.
А теперь половинка апельсина. Да, они все делят пополам, они ведь подруги.
Сама поездка сюда — какое это было утешение! Когда Маг сошла с поезда и очутилась под застекленными арками вокзала, сердце у нее забилось, тело проняла дрожь, словно она возвратилась на родину. Давно, еще девочкой, она приезжала сюда с родителями, она уже была счастлива здесь. Наверно, она никогда не выйдет замуж. Порой у нее возникает желание иметь ребенка. Но будет ли она стремиться к этому, если ни один мужчина ее не любит?
У здешних скал к серому цвету — в основном-то они красные и желтые — постоянно примешивается оттенок сирени. Маг замечает все. Ах да, единственное, что взволновало ее в том Городке, она обнаружила внутри храма-крепости: мягкий лиловатый цвет камня в сводах крипты. Она разглядывала приношения по обету, искала там одно имя. Да, она искала имя, ведь ради этого имени, ради человека, написавшего о Городке, она поехала туда. Но все теперь стало не так, как прежде, осталась лишь темная лиловость камня.
Вот она снова принялась смотреть на танцующее морское дно, смотреть, как колышутся водоросли — розовые, пепельно-серые, темно-красные; даже галька на дне колышется, даже галька на дне поет. Ей захотелось снова увидеть маленькое страшилище в выемке скалы, но его больше не видно. Может быть, рыбка забилась в щель?
Она сразу же возненавидела людей в том Городке. Особенно их шляпы! Зачем они носят эти ужасные, псевдопастушеские шляпы? Знакомая пара тоже купила себе такие крылатые ковбойские штуковины; одну черную, одну цвета хаки. Смех, а не шляпы.
И уж сплошным огорчением были новомодные трикотажные майки. Одна из них выглядела так, словно ее владелец вывалялся в мазутной луже на берегу. Но зато ей нравились длинные платья, цыганские юбки, хлопающие, как брезент на ветру, вокруг голых ног. Подруга была того же мнения. И обе они купили себе по такой юбке.
Они помирились и теперь болтали без умолку. Подруга рассказала о любовной истории, случившейся с ней на побережье Северного моря. Ей тогда было всего шестнадцать лет, а ему, ее другу, — по меньшей мере сорок…
— Это у меня лучшее воспоминание о любви, потому что все продолжалось только одно лето. Долго такое тянуться не могло. А если бы затянулось, не было бы так хорошо. Что поделаешь… Может, когда-нибудь я захочу увидеть его снова.
— Не стоит! — сказала Маг. — Ты наверняка разочаруешься. Он, должно быть, потолстел, поседел…
— Такую перемену я бы еще стерпела. Боюсь другого: не стал бы он вульгарным.
— Но… если он не был таким от природы?
— Жизнь всех меняет, она может сделать человека вульгарным, может превратить в тупицу. Ты погляди на стариков…
Подруга снова пошла гулять по тропинке в скалах, а Маг опять влезла в воду. Она нашла белый камешек в форме сердца и вспомнила об обломке гробницы, который столь почитали в Городке. Считалось, что он от гробницы святых Марий[2]. Обломок был вмурован в стену храма, видом он напоминал кусок бледной плоти, прорезанный двумя длинными глубокими бороздами, и были на нем гладкие округлости, такие странные, что Маг стала всматриваться в них. Потом она прочла на маленькой табличке вверху, что эти борозды — следы от прикосновений множества паломников. И она искала имя человека, написавшего книгу об этом Городке, человека, которого могла бы любить всю жизнь. Но она не узнавала край, рожденный в ее воображении этой книгой. Чудище покинуло окрестности Городка, переселялось из одного озера в другое и наконец бросилось в клокочущую грязь Большой Бездны, а стада устремились за ним. Чудище исчезло. А имя этого человека нельзя было отыскать в храме-крепости. Впрочем, он ведь умер.
…А здесь даже запах в скалах, не всегда особенно приятный (известно почему), даже этот тяжеловатый запах нисколько не мешает: ведь это запах морского побережья. И почему непременно должно пахнуть розой? Ах! В первый вечер, когда Маг приехала сюда, какое безумное счастье ощутила она! Когда она вышла из здания вокзала, снова увидела город и небо, сердце забилось так, что у нее чуть не затрясся подбородок. И потом, в автобусе, какой-то матрос любезничал с целым пансионом молоденьких девушек, а взгляд у него был такой лукавый, такой невинный! Да, и то и другое сразу, и все, что он говорил (она не всегда понимала, мешал здешний выговор), наверно, было забавно и очаровательно. Да, он был простодушен, но далеко не глуп; она могла бы его полюбить, и его тоже! Он поцеловал одну девушку, потом других, и называл их всех кузинами.
Там, в Городке, была эта высокая дама с морщинистым лицом, с ясными, блестящими глазами. О, как, наверно, прекрасна была она когда-то! Ее словно окружал волшебный ореол трагических любовных историй. Никогда самой Маг не доведется пережить подобное!.. Помнится, дама заговорила с цыганом, заговорила на непонятном языке. Он дерзко ответил ей по-французски:
— Эй, Маркиза, ты оставила на столе бумажник… С этими швейцарками…
Маг поглядела на ветхий бумажник, вышитый крестом, а когда старая дама сказала, что вернет им задаток, возразила:
— Но не весь же! Оставьте себе половину: за беспокойство, за переписку…
— За уборку.
И Маркиза горделивым движением вытащила чековую книжку.
Поделиться книгой: