Версаль. Мечта короля

– Оставьте нас, – распорядился Филипп.

Толпа в молчании покинула спальню, оставив короля наедине с его первым камердинером и братом.

Людовик быстрыми шагами подошел к стоящему посреди комнаты столу и оперся о него сжатыми кулаками, так, что почувствовал кожей шероховатости дерева.

– Тебе снова приснился тот сон? – спросил Филипп.

Людовик что-то проворчал. Брат слишком хорошо его знал.

– Ты держал ее за руку, – наконец произнес король.

– Ты бы тоже мог.

– Меня они не удостоили такой чести! Моя мать…

Людовик не договорил и принялся расхаживать между столом и окном.

– Кто может позволять королю, кроме самого короля? – настаивал Филипп.

– Тебе этого никогда не понять! Есть нечто, тебе недоступное.

Филипп покачал головой и повернулся, чтобы уйти, однако Бонтан предостерегающе поднял руку:

– Его величество не позволяли вам уйти.

– Мой дорогой Бонтан, я очень хорошо знаю этот взгляд, – насмешливо произнес Филипп. – Сейчас кому-то достанется. Хорошо бы, чтобы не мне.

– Они намерены меня убить, – сказал Людовик, тыча пальцем в сторону брата. – Пусть сунутся. Пусть попробуют!

– Тебе принадлежит власть, – ответил Филипп. – Будь в этом уверен.

Людовик снова остановился возле окна. Его взгляд блуждал, словно ища что-то в струях дождя, в королевских лесах, смутные очертания которых едва виднелись где-то вдали. Его воображение рисовало деревья, природу – величественную, роскошную, и досада, наполнявшая душу, постепенно утихала.

– Олени в наших лесах ходят по тем же тропам, что и их предки, – сказал король. – Ходят сотнями лет. Их водит инстинкт, которому они следуют не задумываясь. Если вы приведете меня в лес, завяжете глаза, а затем заставите крутиться вокруг своей оси хоть сотню раз, я все равно найду обратную дорогу. В окрестных лесах нет ни одной тропинки, по которой бы я не ходил. Нет ни одного дерева, на которое бы я не взбирался. Здесь мои охотничьи угодья. И здесь я останусь.

Людовик повернулся к Филиппу.

– А теперь ступай, – почти весело проговорил он.

Филипп и Бонтан озабоченно переглянулись, а он вновь перевел взгляд на мокрое от дождя стекло.

Наконец, словно устав от себя самого, дождь прекратился, оставив насквозь промокший, озябший Версаль. Люди Маршаля несли факелы, поднимая их как можно выше. Колеблющееся пламя освещало лица идущих и раскисшую дорогу.

Троих оставшихся в живых заговорщиков нещадно избили, отчего те едва держались на ногах, пока гвардейцы обыскивали их одежду. Улов оказался скудным: несколько монет да охотничий нож с зазубренным лезвием. И вдруг в плаще одного из пленных гвардеец обнаружил свернутую трубочкой бумажку. Свою находку он сразу же передал Фабьену.

Маршаль торопливо развернул записку и поднес поближе к пламени. Вдоль кромки тянулся хитроумный шифр, состоявший из букв и непонятных символов. Главе королевской полиции как раз и требовалось нечто подобное.

Довольно ухмыляясь, он кивнул гвардейцу, державшему изъятый нож с зазубренным лезвием.

– Ложись! Носом в землю!

Гвардеец полоснул ножом по ахилловым сухожилиям двоих пленных постарше, причем с такой силой, что едва не отрезал им ступни. Испанцы с воплями рухнули в грязь. Мальчишка закрыл глаза и зашептал молитву.

Жан-Батист Кольбер – главный контролер королевских финансов – был человеком усердным и необычайно трудолюбивым. Сидя в своем скромном кабинете в Версале, он собирал налоги и записывал их суммы в приходную книгу. Ему было под пятьдесят. Кольбер не питал симпатий к роду человеческому, а в особенности к тем, от кого принимал деньги. Но труд, выполняемый им, был поистине титаническим. Отпустив очередного налогоплательщика, от которого нещадно воняло потом, он приказал звать следующего, когда в его кабинет ворвался военный министр Лувуа, сопровождаемый Фабьеном и несколькими гвардейцами. Лувуа выпроводил плательщиков налогов и закрыл дверь кабинета.

– А знаете, господа, – хмыкнув, сказал Лувуа, – вчера я проснулся на перине, набитой гусиным пухом, и любовался своими землями. Они протянулись на несколько лье, до самой реки. Здесь же я вынужден спать в тесной каморке. Все подсчеты мы благополучно завершим в Париже. – Он повернулся к гвардейцам. – Хорошенько закройте сундуки и погрузите их на повозки. По четыре человека на сундук.

– Как прикажете это понимать? – спросил Кольбер, вставая из-за стола. – У меня работы выше головы!

Фабьен поскреб ногтем кровавое пятно на мундире.

– Мы узнали, что четверо испанских наемников готовили покушение на его величество. Осуществить свой гнусный замысел они собирались, когда король поедет охотиться. Сегодня под утро мы их схватили.

– Рад слышать, – сказал Кольбер. – Похоже, они вознамерились одним ударом обезглавить нашу новую кампанию.

– Мадрид не пляшет от радости, зная о наших видах на Фландрию. Кстати, и голландцы тоже.

Кольбер махнул в сторону сундуков, которые гвардейцы стронули с места.

– А ведь могли бы… повернись все по-иному. При таких доходах война нам просто не по карману. У нас едва хватило бы денег на одно сражение.

– Королева должна затребовать свое приданое, – сказал Фабьен Маршаль. – Испанцы не заплатили. По сути, они прикарманили эти деньги.

– Версаль – ужасная глушь, – скрестив руки на груди, заявил Лувуа. – Оборонительные сооружения здесь хлипкие. Считайте, их вовсе нет. Чем раньше мы вернемся в Париж, тем лучше.

– Днем королю будет угодно выехать на охоту. Я очень сомневаюсь насчет того, что мы сегодня тронемся в путь… – начал Фабьен.

– Охоту я отменил, – перебил его Лувуа. – Поохотиться его величество сможет и в Фонтенбло.

– В таком случае господин Бонтан непременно должен…

– Я очень сомневаюсь, что король и его первый камердинер способны в полной мере оценить степень угрозы. В любом случае такие вопросы не решаются единолично королем. Министры, государственный совет – мы все должны стоять у руля и вести корабль. Неужели вы думаете, что страною правит один человек?

Сказав это, Лувуа велел гвардейцам выносить сундуки. Тут дверь распахнулась, и в кабинет Кольбера вошел Бонтан. Лицо обер-камергера было хмурым.

– Бонтан, король уже оповещен о сложившемся положении? – спросил Кольбер. – И каково мнение его величества?

– Я… не знаю.

Фабьен наклонил голову и, по обыкновению, прищурился:

– А где сейчас находится его величество?

– Говорил, что собирается сюда.

– В таком случае мы должны разыскать короля, – заявил Маршаль, стиснув кулаки и шумно дыша.

Бонтан поспешно повернулся к двери. Фабьен схватил его за руку.

– Но только без лишнего шума, – предостерег он первого камердинера.

Стук лошадиных копыт напоминал удары сердца – быстрые, сильные. Их звук проникал в землю и в тело Людовика, отчего он чувствовал себя одним целым со своей лошадью, с туманным утром и – со свободой. Король пригнулся в седле, крепко сжимая поводья. Его кобыла неслась галопом через лесистую часть королевских охотничьих угодий. Естественно, Филипп станет его разыскивать. Да и Бонтан не на шутку встревожится. Наверное, они уже послали на его поиски гвардейцев. Но сейчас все они далеко от него. Людовик вдруг снова ощутил себя мальчишкой, улизнувшим от взрослых, и испытал детскую радость.

– А-а-а-а! – крикнул он небесам.

Людовик свернул с дороги. Подобно громадному крылу, его плащ вздымался и опадал на ветру. Певчие птички стаями взмывали в воздух, спасаясь от копыт мчащейся лошади.

А впереди стволы старинных дубов клонились друг к другу. Их кроны переплетались, образуя густой зеленый покров над головой. Людовик пришпорил кобылу, направляя ее к этому роскошному зеленому туннелю. Он взглянул вверх, на редкие пятна голубого неба, и сейчас же снова припал к седлу. Сделано это было как нельзя вовремя, иначе низкая ветка выбила бы его из седла. Король нагнулся и рассмеялся над бедой, в которую чуть не попал.

Вперед! Только вперед.

Наконец тропа вывела его к речке и рощице. Людовик направил лошадь через подлесок к полянке, где и спешился. Он стоял в молчаливом благоговении, вбирая в себя простую красоту розовых луговых цветов, волнистых трав и подернутой рябью речной воды. Подойдя к берегу, Людовик опустился на влажную землю и некоторое время смотрел на свое отражение в воде. Потом зачерпнул в ладони холодной воды и плеснул на лицо.

Свобода. Ясность.

Неожиданно его лошадь захрапела, ударила копытами и рванулась прочь.

Людовик вскочил на ноги. Обернулся.

Из подлеска показался волк: тощий, облезлый и явно голодный. Увидев человека, волк зарычал. Людовик напрягся. Рука сама потянулась к короткому мечу.

«Ну что, король леса? – подумал он. – Никак ты осмеливаешься бросить вызов королю Франции?»

Краешком глаза Людовик увидел еще двух волков, таких же тощих и голодных. Они вышли из-за кустов и стояли, опустив головы и щурясь на потенциальную добычу. Пальцы Людовика сжали эфес меча. Он тоже сощурился. Он был готов к сражению. Пусть только сунутся.

– Что ты делаешь? – раздался за спиной знакомый разгневанный голос.

Через мгновение на полянку вылетела лошадь и замерла как вкопанная. Лицо всадника было красным и сердитым.

Волки спешно ретировались.

– Брат, они могли бы тебя растерзать! – крикнул Филипп, соскакивая на землю.

Людовик убрал руку с эфеса и пожал плечами:

– Возможно.

– Возможно? – Филипп покачал головой и вдруг невольно рассмеялся. – Порою ты превосходишь даже самого себя!

Людовик оглянулся, желая убедиться, что волки действительно ушли, а не притаились, затем вновь повернулся к брату. Какой редкий момент им выдался! Они с братом – наедине, когда он может говорить свободно, не опасаясь посторонних ушей.

– Мы с тобой очень давно не оставались наедине, как сейчас, – сказал Людовик. – Вряд ли нам опять представится такая возможность. Поэтому я хочу, чтобы ты меня выслушал. Я намерен вытащить нашу страну из тьмы и привести к свету. Вскоре родится новая Франция, и ее отцом станет этот дворец.

– Этот дворец? – сдвинув брови, переспросил Филипп.

– Да, – подтвердил Людовик, и его палец указал на север.

– Охотничий замок нашего отца?

– Версальский дворец.

Издали послышался лай собак и звуки рожков. Они приближались.

– Никто из нас не выбирал себе такую жизнь, – сказал Людовик. – Судьба просто привела нас сюда. И мы должны строить то, что предначертано нам судьбой.

Лай и рожки зазвучали громче.

– Великие перемены обязательно породят новых врагов, – продолжал король. – Вскоре мы в этом убедимся. И потому мне сейчас важно знать только одно. Все остальное не имеет значения. Скажи, брат, ты со мной?

Филипп выдохнул.

– Могу ли я рассчитывать на твою поддержку? – спросил Людовик.

Филипп выдержал пристальный взгляд брата:

– А чем, по-твоему, я занимаюсь сейчас?

Людовик глядел на него еще несколько секунд, затем удовлетворенно кивнул. Где сейчас его кобыла, он не знал, поэтому вскочил на коня Филиппа и помог забраться брату, усадив позади себя. Он пришпорил лошадь и выехал навстречу поисковому отряду.

– Ваше величество! – успел воскликнуть кто-то из гвардейцев, однако августейшие братья проехали мимо, не проронив ни слова. Фабьен, Бонтан и военный министр Лувуа молча смотрели на них, после чего поворотили своих уставших, тяжело дышащих лошадей и двинулись следом.

Вернувшись в Версаль, Людовик присел на скамью в передней, чтобы разуться. Караул и придворная знать с заметным облегчением глядели на него. Король не пострадал!

– Я проголодался, – объявил Людовик, сбрасывая с ноги сапог.

К нему приблизился Лувуа:

– Ваше величество, слава богу. Леса и этот городишко кишат заговорщиками. Вам следует незамедлительно ехать в Париж.

Людовик стянул второй сапог.

– Мы никуда не поедем.

– Но, – смущенно пробормотал Лувуа, – военный совет… Все генералы ожидают вас в Лувре.

Людовик встал, исполненный властного неповиновения. Среди десятков лиц, окружавших его, он заметил физиономию угрюмого аристократа Монкура, по которой было невозможно понять, хмурится тот или улыбается.

– Пригласите генералов на обед, – сказал Людовик, вновь поворачиваясь к Лувуа. – Пусть война пожалует сюда.

Изящные стороны жизни доставляли Фабьену Маршалю мало удовольствия, однако власть он любил и наслаждался ею, как гурман наслаждается любимым деликатесом. Власть получали те, кто ее заслуживал. Власть налагала на облеченного ею круг обязанностей, но имела и свои привилегии.