Герой

Неожиданно для Долматова барон протянул ему руку.

– Графиня, я и сам намеревался… Поручик Долматов предостерег меня от самого нелепого поступка в моей жизни.

Долматов смотрел в глаза фон Ливена. Он ждал, что, сжимая его ладонь, барон прошипит: «Я пришлю к вам своих секундантов». Но, кажется, Ливен искренне ждал примирения, да и спора между ними не было. Офицеры пожали руки и разошлись, по залу прошел вздох разочарования. Княжна Вера порывисто обняла графиню.

– Спасибо, крестная!

Фрейлина улыбалась.

– Ну и давайте шампанское пить.

Проходя, Долматов слышал, как в кружке офицеров обсуждают происшедшее.

– А младшая Чернышева недурна. Каков характер, выскочила мирить двух офицеров! Будет о чем посудачить нашим кумушкам…

– Мила, но совсем дикарка. Как же хороша Ирэн! Вот кто умеет себя подать.

Долматов подошел к дивану, отдал поклон старшим дамам.

– Вера Александровна, должен вас поблагодарить за ваше милое заступничество. Поверьте, я очень его ценю.

– Верочке давали слишком много свободы. Она забыла, что здесь la soсiété[15], а не классная комната с гувернанткой, – строго заметила мать.

Вера не слушала. Она смотрела на Долматова таким счастливым сияющим взглядом, что он забыл и барона, и завтрашнее выступление походным лагерем, и всеобщую тревогу о приближающейся войне с Германией. Все беспокойства обыденной жизни отступили перед чувством ясной и глубокой радости.

– Боюсь, все ваши танцы расписаны, и я опоздал…

– Мой первый вальс свободен, – пробормотала она едва слышно.

Распорядитель бала вышел на середину зала и объявил начало танцев.

– Mesdames et Messieurs, le bal est ouvert![16]

Дневник княжны Ирины

Проснулась рано, все в доме еще спят, а я уж пишу в дневник возле раскрытого окна, как девица из романов. Вчера отмечали мои именины с домашним балом. Были соседи, офицеры, штабные и N-ского полка, мои подруги по классу, А. и Д., которые терпеть меня не могут еще с гимназических лет, но зачем-то притворяются, что любят. На Д. было зеленое платье, точь-в-точь как обивка бильярдного стола. Напрасно ее отец слишком часто возил семью в Гомбург, где играют на рулетке.

Приехала крестная, фрейлина Зубцова. Как ей тяжело сейчас, когда всё общество, включая великих князей, так жестоко настроено против императрицы. Как приходится страдать бедняжке! Цесаревны – наши с Верой ровесницы, мы могли быть подругами, если бы Семья не жила так замкнуто, в вечной тревоге за наследника.

Папа́ говорит, Семья окружена льстецами и ревностными обожателями, которые все фальшивы, а за спиной царских особ плетется заговор.

Из офицеров, которые приглашены, мне нравится один капитан Михайленко. Прочие скучны и несносны. Барон фон Ливен постоянно говорит мне дерзости, словно хочет, чтобы его совсем прогнали с глаз. Был еще Алеша Репнин, наш милый кузен – он уже подпоручик, пытается растить усы, а я помню его румяным карапузом в коротких штанишках. Еще был В., который страшно ревновал к барону. Но разве между здешнею молодежью найдешь хоть одного человека, который был бы похож на Михаила Ивановича Терещенко? Я, признаться, немного боюсь его взгляда, пронзительного и полного власти. Кажется, такому человеку, если он спросит, откроешь все свои тайные мысли. Нет, я никому не открою свои!

Да, у нас новость. Верочка влюблена, и кажется, взаимно. Этот поручик Долматов недурен собой, он хорошего рода и умеет держать себя. Но сразу видно, что это очень уж правильный и безупречный молодой человек рыцарского воспитания. Невозможно как скучно! Я бы с таким кавалером не смогла говорить и полчаса. Он как Маврикий Николаевич из «Бесов» Достоевского. А я как Лиза, мне подавай Ставрогина.

В этом дневнике я стану писать не каждый день, а только когда будут из ряда вон выходящие впечатления.

Глупышка Вера уж час как спит, а я все смотрю на луну и мечтаю, сама не знаю о чем.

Июнь 1914 года

Глава 7

Долматов

Андрей Петрович Долматов рано потерял мать; отец его, гвардии полковник, погиб под Мукденом, когда молодой офицер заканчивал учение. Как по отцовской, так и по материнской линии Алтуфьевых семья его дала России немало славных воинов и государственных людей. Предки Долматова служили еще Борису Годунову, царь Петр наградил их землей в Петербурге при начале строительства города. Не имея высоких титулов, Долматовы были в родстве с княжескими семьями Нарышкиных и Гагариных. Никогда не бывали слишком богаты, но состояние свое считали достаточным, дела вели рачительно, поместья их приносили доход. После смерти старшего брата Андрею Петровичу советовали выйти в отставку, жениться и заняться хозяйством в деревне, но ему нравилась служба. Он любил лошадей, любил общество товарищей. Он был молод и полон сил и считал себя обязанным отдать эти силы на пользу отечеству.

Долматов не причислял себя к людям романтического склада, не писал стихов как Алеша Репнин, из поэтов ценил Пушкина да Лермонтова. Не расположен был к разгульному гусарскому веселью, умерен в карточной игре, и многие считали его человеком приземленным. Но сам он знал, что судьба когда-нибудь подарит ему необычайное событие, которое целиком изменит его жизнь, наполнит ее смыслом и обозначит ее предназначение. Теперь ему казалось, что событие это – любовь.

Когда он читал о любви в книгах, чувство это представлялось там или небесным, лишенным всех человеческих свойств, или же плотской страстью, на огне которой требовалось сгорать без остатка. Но его чувство к молодой княжне было совсем иным. С первой их встречи Долматову казалось, что он понимает каждое движение ее души и Вера так же видит его душу до самой глубины. Они быстро стали друзьями. Ни одному из товарищей Долматов не поверял тех вещей, какие мог рассказать этой девушке, почти ребенку. Он удивлялся, как она знает жизнь, как верны ее суждения о самых разных предметах, как она чувствует в людях малейшую неискренность и ложь.

Долматов теперь бывал у Чернышевых часто. Заметив, что прогулки в парке младшей дочери и молодого офицера сделались регулярны, Ольга Андреевна попросила его на разговор.

– Мы успели полюбить вас, Андрей Петрович, вы дружны с Алешей, князь хорошо знал вашего отца. Я вижу, вы прекрасный молодой человек и можете составить счастье любой невесты. Но, надеюсь, вы понимаете, что дочь наша – дитя. Еще в прошлом году она писала письма ей же выдуманному Белому Рыцарю. Прятала их в дупле старого дуба, как Маша в «Дубровском». Верочка росла в любви, она не знает обиды и зла.

Долматов ответил, что его чувства к Вере Александровне и намерения самые серьезные, но он понимает, что для нее их дружба может быть лишь детским увлечением. Узнать, так ли это, поможет только время, и он согласен ждать.

– Конечно, следует подождать. К тому же вы должны знать, что младших дочерей не выдают замуж прежде старших. Пока Ирина не сделала своего выбора, все должны быть терпеливы. Мы либеральные родители, Андрей Петрович, и хотим счастья нашим дочерям.

Андрей был рад этому откровенному разговору и той определенности положения, которую назначила княгиня. Теперь он мог объясниться с Верой и, услышав ее согласие, ждать сколько потребуется. В октябре Чернышевы возвращались в Петербург и встречи их с княжной уже не могли быть такими частыми и свободными, как здесь, в пышном парке, где они катались на лодке, гуляли по аллеям и пересказывали друг другу детские секреты.

Для объяснения он выбрал жаркий день в середине июля, заранее получил увольнительную у полкового командира. Он знал, что навсегда запомнит эту дату, когда лето поворачивает на осень, и его жизнь может повернуться к будущим счастливым переменам. Когда он подошел к воротам парка, Верочка ожидала его на скамейке, которую они в шутку называли «скамьей философских раздумий». Она любила полевые цветы и теперь перебирала их на коленях. Сразу обратилась к Долматову с вопросом.

– Вы умеете плести венки, Андрей Петрович?

– Нет, – признался он.

– Хорошо, я вам сама сплету. Вы думаете, мне пойдет венок? Я буду похожа на древнегреческую вакханку?

– Нисколько, – усмехнулся он.

– Почему?

Долматов хотел пояснить, что вакханки простоволосы, неблагородны. У них грубые пятки, а щеки красны от вина. И если уж сравнивать княжну с мифическими образами, из всех богинь она больше похожа на юную Диану, покровительницу луны, лесов и полей. Но рассуждения эти показались ему не слишком подходящими, и он промолчал.

Они пошли по аллее парка, Вера стала рассказывать о домашних делах. Утром на летней кухне варили малиновое варенье в медном тазу, мама 2 сама помогала кухарке, учила Веру снимать пенку и класть в сироп смородиновый лист. А еще из деревни принесли две корзины маслят, а сын кухарки поймал ужа и пугал им горничных.

Андрей почти не разбирал слов, только смотрел в ее милое улыбающееся лицо и думал: «Вот за тем поворотом я скажу ей. Нет, лучше у моста». Но они проходили поворот, и мост, и лестницу, а он все не решался заговорить.

На солнце нашла туча, послышался сухой раскат грома, на дорожку упали первые тяжелые капли дождя. Вера и не думала прятаться, даже напротив, подставила лицо теплым каплям и закружилась со своим букетом, смеясь и дразня Долматова. Но когда ливень шквалом обрушился на кроны деревьев, поручик протянул руку княжне и они вместе побежали к стоявшему на аллее раскидистому дубу.

«Сейчас откроюсь», – подумал Долматов, глядя, как в ее светлых волосах сверкают дождевые капли.

– Вы, наверное, думаете, Андрей Петрович, что я совсем глупая барышня, что у меня на уме только игрушки и развлечения, – обнимая рукой шершавый ствол, проговорила Вера. – А я уже читала все взрослые романы! Даже Мопассана, хотя мама́ почему-то его прячет от нас…

– Вера Александровна, – начал он. – Вера. Я должен сказать вам…

Она подняла лицо, губы ее дрожали, и Андрей испугался, что она сейчас рассмеется и убежит от него, не дослушав. Но княжна смотрела с беспокойным и радостным ожиданием.

– Что, Андрей Петрович?..

Он решился, полетел как с горы.

– Я знаю, что смешон, глуп… Что не должен надеяться. Но каждое утро я просыпаюсь с одной только радостной мыслью – о вас. Я думаю – как хорошо, что вы живете на свете! Как хорошо, что нам суждено было встретиться!

Княжна смотрела доверчиво и просто. Кажется, она и не думала смеяться.

Поручик замолчал. У него не хватало слов, чтобы передать огромную радость, нежность и волнение, которые он испытывал. Он наклонился ближе, и Вера потянулась к нему. Глаза ее сияли. «Неужели я сейчас поцелую ее?» – успел подумать Долматов, чувствуя, как быстро и горячо бьется сердце.

Но в эту секунду далеко, в казармах, зазвучал тревожный горн. Княжна обернулась, услышав приближающийся стук копыт и отдаленный возглас. По аллее скакал на своей каурой Ночке подпоручик Репнин. Размахивая фуражкой, Алеша что-то радостно кричал. Он вымок под дождем, но юное лицо его сияло восторгом.

– Свершилось! – провозгласил он, приближаясь. – Век спустя после разгрома Наполеона мы, русские, вновь примирим Европу и установим повсюду мир и благоденствие! О, как я мечтал об этом!

Лошадь гарцевала под ним, он едва удерживал поводья, не замечая, что помешал объяснению.

– Да что случилось, Алеша? – в тревоге воскликнула Вера.

– Война, кузина! Вильгельм послал нам вызов… Государь император объявил войну Германии! Поручик, вы слышали?! Война!

Сейчас только Долматов заметил, что кончился дождь, снова явилось солнце. Вера обернулась к нему, словно ждала, что он возразит Алеше, одним своим словом отменит войну и разлуку. Но поручик уже понимал, что на них надвигается будущее, которого никто не в силах отменить.

Глава 8

Княгиня Езерская

Андрей Куликов все так же стоял посреди русского кладбища, прошло не более минуты. Раньше никогда воображение не захватывало его так ярко, и он не мог понять, что за неведомая сила развернула перед ним эту широкую картину прошлого – бал, офицеры, княжна, объяснение в парке. Начало войны.

Чиж ушел вперед. Кажется, он продолжал свои рассказы, не замечая отсутствия слушателя.

«Сплю на ходу? Или схожу с ума?» – спросил самого себя Андрей, снова вглядываясь в портрет давно умершей девушки. Он заметил на памятнике еще одну надпись в старинной орфографии, но буквы были закрыты высоким вьюнком. Андрей наклонился к памятнику, отвел рукой зеленые побеги и прочел: «Вечной памяти Андрея Петровича Долматова, ротмистра лейб-гвардии Конного полка». Вместо даты жизни и смерти над именем был вырезан странный знак. Меч, пересекающий окружность с острыми короткими лучами – то ли моток колючей проволоки, то ли яростный солнечный диск.

– Здесь похоронены ваши родные? – раздался за его спиной мелодичный голос. Куликов обернулся и увидел пожилую даму в темных очках и широкополой шляпе. Она сидела на скамеечке у соседнего памятника и, видимо, давно уже наблюдала за Андреем.

– Нет, – он пожал плечами. – Просто портрет девушки… И эта надпись без даты, без времени.

Дама поднялась.

– Да, здесь много прекрасных лиц. И печальных судеб. Раньше верили – каждый павший за отчизну требует памяти и воздаяния. Поэтому здесь, на Сент-Женевьев, так много пустых могил…

Андрей догадался, о чем она говорит, он как-то слышал об этом.

– Значит, человек мог погибнуть где-то далеко, а памятник ему стоит здесь, на этом кладбище?

Дама величаво кивнула. Они вместе пошли по аллее кладбища вдоль рядов самых разных надгробий – пышных и скромных, ухоженных и забытых. Над куполом церкви в синем небе кружили птицы, апрельский день казался по-летнему жарким.

– Так часто делали близкие. Ведь на Родине у белогвардейцев нет могил. Ни одного креста.

Дама говорила по-русски почти без акцента, но слова произносила четко, выделяя гласные, на старомодный лад. «Наверное, из семьи каких-то знатных эмигрантов», – сообразил Андрей. Она неспешно продолжала.

– Может быть, их души до сих пор кружат над родной землей. Ждут по себе молитвы, пролитой слезы…

Лев Эммануилович спешно направлялся к ним по аллее, размахивая руками, что-то выкрикивая издалека. Пожилая дама остановилась, глядя на комическую фигуру краеведа.

– Елизавета Ивановна, голубушка, мы ведь договаривались! – с упреком обратился к ней Чиж. – Я звоню, ищу вас, бегаю от Кутепова до Нуриева!

Дама протянула руку.

– Здравствуйте, Лев Эммануилович.

Андрей уже понял, что перед ним та самая княгиня, владелица «руссо-балта». Чиж галантно поцеловал ее руку.

– Вы уже познакомились? Это Андрей Петрович Куликов, тот самый молодой человек. Лучший специалист по старинным авто, из России. Имею честь представить – Елизавета Ивановна Езерская…

– Очень приятно, – кивнула княгиня. – Прошу прощения, совершенно вылетело из головы. Хорошо, что вы меня нашли.

– Что ж, друзья мои, идем смотреть машину? – поторопил Чиж, потирая руки.

Открывая ворота каменной пристройки, Езерская пояснила, что при бывших владельцах тут был овощной склад. После покупки дома отец княгини оборудовал в пристройке гараж, теперь же помещение служило кладовкой для садового инструмента и старых домашних вещей. Княгиня исчезла в полумраке, включила свет и пригласила их войти.

Андрей осмотрелся. У стены – облупленные венские стулья, на полках – покрытые слоем пыли стеклянные банки с какими-то травами, статуэтки без рук и голов, треснувшее кашпо. Предметы эти долгие годы не двигались с места, по углам блестела паутина. Скрытый брезентовым чехлом автомобиль стоял посреди гаража.

– Прошу извинить за беспорядок, я давно сюда не заглядывала. Сын мой говорит, что нужно собраться с духом и выбросить весь этот старый хлам, но мне дорога здесь каждая вещь. Раньше думала – пусть они доживают свой век вместе со мной, но теперь обстоятельства переменились…

Окидывая взглядом очертания машины, Андрей все еще не мог поверить, что под брезентом скрывается раритет, за которым охотятся коллекционеры всей планеты. Но когда с помощью Льва Эммануиловича он начал поднимать пыльный чехол, пришлось поверить собственным глазам. Он увидел полукруглые фары, деревянные спицы колес и бронзовые буквы на решетке бампера. Перед ним и в самом деле был «руссо-балт», открытая модель «кабриолет» – точно такой, какой был изображен на фотографии Мишеля.

– Признаюсь, мне жаль продавать машину, это память о моем отце, – отмахиваясь от летучей пыли, проговорила княгиня. – Но я затеяла проект, который требует инвестиций, – так ведь говорят деловые люди? Одним словом, мне срочно требуются деньги.

Чиж, успевший забраться на высокое водительское сиденье, возвел глаза к деревянным балкам потолка.

– Елизавета Ивановна! Если вы найдете на этой земле человека, которому не требуются деньги, разбудите меня ночью, я приду на него посмотреть пешком. Нет, я лучше дочку за него выдам. Сразу двух.

– Насколько мне известно, ваши дочки, Лев Эммануилович, благополучно живут со своими мужьями, – с мягкой улыбкой возразила княгиня.

– Ради такого случая можно пойти на развод.

Андрей тем временем подробно осматривал машину – залез под днище, подсвечивая пороги фонариком и делая фотографии, открыл капот. Он изо всех сил старался скрыть свой восторг и волнение. Автомобиль был в прекрасном состоянии для своих ста с лишним лет. «Нет, это что-то другое, это чудо, этого не может быть», – повторял он про себя. Но в подлинности раритета не было никаких сомнений.

Езерская смотрела с тревожным ожиданием.

– Что скажете, Андрей Петрович? Мишель Теренс… Вы же знаете Мишеля? Он обещал заплатить приличные деньги.

Андрей осторожно закрыл капот, вытер тряпкой руки.

– Елизавета Ивановна, мне нужно пару дней, чтобы подготовить экспертное заключение.

Вздохнув, пожилая дама улыбнулась своей задумчивой и нежной улыбкой, заставляя думать о том, что в молодости княгиня Езерская была пленительно хороша.

Оказавшись в номере своей парижской гостиницы, Андрей Куликов первым делом бросился отыскивать в чемодане папку с документами, которые передал ему Мишель. Он достал старинную фотографию. Тот самый «руссо-балт»! По крайней мере, очень похожи очертания корпуса, полукруглые фары, деревянные спицы в колесах. Только теперь Андрей разглядел на заднем плане старинный дом.