Самый далекий берег

— Артиллерийской поддержки на таком расстоянии не будет, — сказал коренастый тучный полковник, начальник артиллерии. — Не достанем.

— Положить людей, майор, не хитрая штука, — сказал Славин. — А надо победить.

— Положим и победим, — сказал Клюев. — А надо будет — сами ляжем.

— Это абсурд, — сказал Славин. — Ставка никогда не утвердит такой операции.

— Пойдемте с нами, товарищ полковник, — сказал Шмелев. — Пойдемте и проверим, абсурд или нет.

— Весьма сожалею, капитан, но я не сторонник авантюр. Смерть никогда не считалась доблестью военного искусства.

Прощаясь с командирами, Игорь Владимирович протянул руку Шмелеву:

— Я подумаю над вашим предложением, капитан. Помните Парфино? Я жалею, что тогда не послушал вас.

— Я готов хоть завтра форсировать озеро, товарищ генерал, — сказал Шмелев.

— Не спешите, капитан. Прежде надо накопить силы.

— Я готов, — упрямо повторил Шмелев. — У меня сил достаточно.

— Ой, капитан, не шутите со своим генералом. — Игорь Владимирович улыбнулся и вскочил на лошадь.

— Я не шучу, товарищ генерал, — ответил Шмелев. — Я вообще шутить не умею.

Дорога уходит вдаль, петляет, ведет за собой. Вышла на большак, потом на шоссе, потом опять проселок с васильками, через лес, мимо пруда, мимо кладбища. Дорога нескончаема, мы идем по ней весь век наш и оставляем по пути живых. В кюветах опрокинутые повозки, машины, лошади с вздутыми животами, солдаты с вывернутыми карманами, дети, старики, цари и рабы — дорога всех выбрасывает за обочину. Деревня обуглилась, только могильно торчат печи, и девочка Катя уже не выбежит из дома на дорогу. Мы шли всю ночь, и еще одну ночь, догнали своих и вышли на пыльный шлях. По дороге шли коровы, большое племенное стадо, всеми брошенное, никому не нужное, забытое. Коровы были породистые и медлительные, они шли туда, куда уходили люди. Ноги у них были в кровь разбиты, они отставали от людей и скоро остались одни. Они увидели нас и остановились. В глазах у них стояли слезы, прозрачные, крупные слезы. Коровы были не доены много дней, вымя раздулось и свисало чуть не до земли, им было больно, они плакали — почему они не нужны больше людям? Они запрудили все шоссе, а мы прибавили шагу, чтобы быстрее пройти сквозь стадо. Немец выскочил из-за леса. Мы бросились врассыпную по кюветам, немец развернулся и начал бить. Плотная очередь прошила стадо. Коровы одна за другой опускались на землю и тоскливо мычали. Молодая буренка опустилась рядом со мной в кювет, словно прилегла, и тяжело дышала. Пуля прошла сквозь вымя, розовое молоко било вверх фонтаном прямо на мои сапоги. Вымя оседало, как лопнувший шар, а молоко все темнело, пока не стало совсем красным. Тогда она глубоко и радостно вздохнула и закрыла потухшие глаза. Ногам было сыро от молока. Коровы тоскливо мычали и смотрели нам вслед, а мы пошли своей дорогой и шли еще много дней, и опять было всякое, а коровы остались лежать за обочиной, но я никак не мог забыть, как розовое молоко хлестало фонтаном, — тогда в груди зажегся огонь, он жег, сдавливал сердце и вот горит с тех пор, горит в груди, горит и не дает покоя.

глава IX

Солнце давно село, и закат погас, а Сергей Шмелев все сидел на камне у берега и смотрел в озеро. Вода лежала спокойно и казалась черной и застывшей. Небо тоже было черным, без звезд, но вода были всего чернее, и там, где она соединялась о берегом, тянулась неровная черная линия, а влево от нее в темной глубине берега угадывался черный остов маяка. Джабаров стоял рядом, Шмелев не видел ею в темноте, но чувствовал его и даже знал, что

Джабаров стоит прямо, положив руки на автомат, и тоже смотрит в озеро. Кругом было тихо и спокойно. Шмелев прислушался,

— Хенде хох! — раздалось сзади.

Джабаров резко повернулся, было слышно, как захрустела под его ногами галька, щелкнул затвор автомата. Шмелев негромко засмеялся.

— Чего смеешься? — спросил тот же голос. — Вот возьму тебя и съем.

— А я слышал, как ты подходил, — сказал Шмелев.

— Неправда, — сказал из темноты Чагода. — Меня никто не слышит.

Джабаров снова захрустел галькой и затих.

— Ты у пня наступил на сучок, а потом задел за пень сапогом.

— Скажи, какой ушастый парень. — Чагода возник из темноты, положил руку на плечо Шмелева, сел на камень. — Во всей армии меня никто не слышит. Не учел, что ты такой ушастый парень, а то бы и ты меня не услышал.

— А вот я услышал.

— Держи. Раз ты такой ушастый парень, держи крепче.

Шмелев нащупал в темноте пачку папирос.

— Какие? — спросил он.

— «Катюша». Самая подлинная.

Шмелев вытащил папиросу, протянул пачку обратно в темноту.

— Как жизнь, комбат? Рассказывай, как живешь,

— Охраняем берег от захватчиков.

— И как? Не скучно так охранять?

— Пятый месяц стоим. Привыкли. А когда совсем невмоготу становится, зову Обушенко, идем стрелять в консервную банку.

— Ай да парни, что за молодцы! — Чагода чиркнул зажигалкой и поднес ее к лицу Шмелева. — Дай хоть посмотреть на тебя, на такого молодца.

Шмелев увидел, что кончики пальцев у Чагоды чуть дрожат.

— Устал? — спросил Шмелев.

— Ты расскажи сначала, как вы в банку стреляете? — Чагода засмеялся.

— Берем банку американскую, содержимое предварительно съедаем, а банку вешаем на сучок и стреляем с двадцати метров. Весьма полезно для нервов.

— Американскую? Ай да молодцы! Мне бы с вами пострелять.

Чагода снова чиркнул зажигалкой, прикурил папиросу.

— Давно к тебе собирался, — сказал он. — Генерал рвет и мечет — давай ему языка. И чтоб непременно из Устрикова.

— А ты меня попроси — я достану.

— Ишь ты! Какой ушастый. А я ушастей тебя. Хочешь, пачку папирос тебе подарю?

— Давай. — Шмелев нащупал в темноте пачку, сунул ее в карман шинели.

— Ну как? Научился вспоминать?

— Смотря что...

— Слушай, Сергей, ты один? — Чагода затянулся; лицо его было строгим я задумчивым.

— Почему один? У меня целый батальон. И Джабаров рядом. Мы с ним всегда вместе.

— Я не о том. Вообще. На гражданке. Дома. Один?

— Там один.

— И никого не было?

— Была... Невеста...

— Где же она?

— Война... Потерялись...

— Любила тебя? Расскажи.

— Нет.

— Что — нет? Не любила?

— Рассказывать не буду. Понял?

— Еще нет.

— Я забыл, понимаешь? Забыл все, что было там. Ведь это же было тогда, на другой планете. Я забыл, я должен забыть, понимаешь? — Шмелев скомкал папиросу и бросил ее в воду. — Даже под страхом смерти не стану вспоминать об этом. Она была, а теперь ее нет, и я не хочу, чтобы у меня была надежда. Я хочу, пока война, чтобы у меня никакой надежды не было.

— Не сердись. Откуда я мог знать?

— Все. Уже прошло. Я теперь научился. Сначала было плохо. А теперь научился забывать. Теперь я один. — Он достал папиросу и закурил. — Теперь я только войну вспоминаю...

— И я один, — сказал Чагода. — Так проще. На войне. Когда один, помирать не страшно будет.

— О смерти я тоже научился забывать. Учусь.

— Ах, Сергей, сложная это наука. Не для живых. Как теперь на озере? Не очень холодно?

— Фрицы по утрам блиндажи топят. Вот-вот ледостав начнется. — Шмелев посмотрел на огонек папиросы и спросил встревоженно: — А зачем тебе знать? Разве ты не в гости приехал?

— Конечно, в гости. Куда же мне еще ехать? — Чагода напрягся всем телом и хрустнул пальцами. — Ты, я вижу, парень ушастый, а разведчик из тебя не получится. И хозяин из тебя ни на грош. К нему гости приехали, хоть бы ужином угостил. Сам говоришь, ночи холодные стали.

— Джабаров, — сказал Шмелев, — иди к старшине, распорядитесь там. Мы скоро придем.

Было слышно, как Джабаров четко повернулся и галька захрустела под его сапогами — с каждым шагом тише.

— Судаком тебя угощу, — сказал Шмелев.

— Судак по-польски, — сказал Чагода. — Хорошая закуска.

— А есть? — спросил Шмелев.

— У разведчика всегда есть. Держи. — Шмелев нащупал в темноте флягу и взял ее. Фляга была холодная и тяжелая. Шмелев сделал несколько глотков, передал флягу Чагоде.

— Что же там генерал? — спросил Шмелев. — Зачем ему язык нужен?

— Тыловая крыса ему нужна, а не язык. Тыловая крыса с железной дороги. Тыловая крыса, которая знает пропускную способность, — вот что ему надо. — Чагода снова стал пить. — Задумал операцию. Сидит над картой и дымит. Разрабатывает свою гениальную операцию. Любит над картой сидеть. Голова.

— А когда приказ будет, не знаешь?

— Не торопись. Он там все разработает, стрелки нарисует, а вы потом по этим стрелкам пойдете и ляжете.

— Уж лучше пойти и лечь, чем в американскую банку стрелять. Дорога эта важная — за нее можно и лечь. Я его понимаю.

— Смотри, какой стратег выискался. Это тебе не в банку стрелять. Расскажи, как ты тут за всю армию командовал, когда генерал к вам приезжал? Всю армию, говорят, хотел положить за Устриково.

— Уже легенды пошли?

Над озером зажглась далекая зеленая звезда. Она поднялась круто вверх, описала дугу и стала падать в озеро, потом соединилась со своим отражением и погасла.

— Откуда бросает? — спросил Чагода. — Не из Устрикова?

— Ближе. Из Красной Нивы, — ответил Шмелев.

— А из Устрикова бросает? — спросил Чагода.

— Там меньше, — сказал Шмелев. — Там совсем редко.

— А тут часто? — спросил Чагода.

— А тебе зачем? — с подозрением спросил Шмелев.

— Это он меня боится, — сказал Чагода, — оттого и бросает. Боится, как бы я не подполз к нему и не украл его. Не хочет, чтобы я его крал. На. Хлебни еще.

Шмелев нащупал влажную флягу и сделал глоток.

— Значит, боится, если бросает, — продолжал Чагода. — А я его не боюсь. Я двадцать фрицев приволок. Ох и боялись они меня, дотронуться тошно, а я их все равно приволок.

— Ты молодец, что приехал ко мне. Я страшно рад, что ты приехал.

— Я тоже. Давно к тебе собрался.

— А я тебя ждал. Знал, что ты приедешь.

— Вот я и приехал.

— Хочешь еще?

— Нет. Мне хватит. Сегодня хватит.