Том 6/1. Статьи. Ученые труды. Воззвания

Учитель. Не хочешь ли ты составить роспись того, что случится в течение 1000 лет, идущих к нам?

Ученик. Предвидение будущего не отрицается этим учением. За этими числами ясна судьба, как за собранной в складки мокрой тканью – тело.

Учитель. Больше ты не знаешь применений своих правил?

Ученик. Нет, еще есть. При у = 0, z = 365 + 48·0 = 365; если x = 8, то z = 2920. Этот срок отделяет начало Египта, 3643, и падение Израиля, 723 год, а также освобождение Египта от власти гигсов, 1683 <до Р. Х.>, и завоевание России монголами, 1237 год, т. е. события обратного значения.

Если Византия освободилась от Рима в 393 году, то освобождение Америки произошло через (365 + 48·3) = 1383, в 1776 году.

Судьба! Не ослабла ли твоя власть над человеческим родом, оттого что я похитил тайный свод законов, которыми ты руководишься, и какой ждет меня утес?

Учитель. Бесцельная похвальба. Число 365 мне ясно; это частное времен года и дня. 48 – нет. Но чем ты объяснишь присутствие этого числа в земных делах? Казалось, им нет никакого дела друг до друга. Но все же твой закон совсем не кажется мне тенью.

Ученик. На силах должны были отразиться сроки вращения, а мы – дети сил.

Учитель. Красиво.

Ученик. Не отрицаю. Высший источник земного сам подает пример точности. Наука о земном делается главой науки о небесном. Но если у = 2, а x = 3, то z = (365 + 48·2)·3 = 1383. Паденья государств разделены этим сроком.

Покорению Новгорода и Вятки, 1479 и 1489 гг., отвечают походы в Дакию, 96 и 106.

Завоеванию Египта в 1250 году соответствует падение Пергамского царства в 133 году.

Половцы завоевали русскую степь в 1093 году, через 1383 года после падения Самниума в 290 году.

Но в 534 году было покорено царство Вандалов: не следует ли ждать в 1917 году падения государства?

Учитель. Целое искусство. Но как ты достиг его?

Ученик. Ясные звезды юга разбудили во мне халдеянина. В день Ивана Купала я нашел свой папоротник – правило падения государств. Я знаю про ум материка, нисколько не похожий на ум островитян. Сын гордой Азии не мирится с полуостровным рассудком европейцев.

Учитель. Ты говоришь, как дитя. Но еще что ты думал в это время?

Ученик. Я думал, Моране или Весне служит русское искусственное слово. Ты помнишь имена этих славянских богинь? Смотри, вот листки, где я записывал свои мгновенные мысли.

«В нашей жизни есть ужас». I.

«В нашей жизни есть красота». II.

Следовательно, писатели единогласны, что русская жизнь есть ужас. Но почему не согласна с ними народная песнь?

Или те, кто пишет книги, и те, кто поет русские песни, два разных народа?

Писатели уличают: дворянство I, военных II, чиновников III, купцов IV, крестьян V, молодых сапожников VI; <народная песнь>: писателей VII.

Ал. Толстой … I

Куприн ……………… II

Щедрин …………………… III

Островский …………………… IV

Бунин …………………………………… V

Алексей Ремизов ……………………… VI

Народная песнь ……………………………… VII

Следовательно, народная песнь в каком-то преступлении уличает русских писателей.

В чем же она их уличает? Во лжи? Что они мрачные лжецы? Они начинают проповедывать. Что они проповедывают?

Чем занимаются русские писатели?

ПРОКЛИНАЮТ:

Значит, на вопрос, чем занимаются русские писатели, нужно ответить: они проклинают! Прошлое, настоящее и будущее!

Не отсюда ли источник проклятий?

Мережковский пророчил неудачу России, взяв на себя обязанности ворона; каково он чувствует себя?

На вопрос, что делать, отвеча<ю>т и песнь сел, и русские писатели.

Но какие советы дают те и другие?

Наука располагает обширными средствами для самоубийств; слушайте наших советов: жизнь не стоит, чтоб жить. Почему «писатели» не показывают примера?

Это было бы любопытное зрелище.

I. Славят военный подвиг и войну.

II. Порицают военный подвиг, а войну понимают как бесцельную бойню.

Почему русская книга и русская песнь оказались в разных станах?

Не есть ли спор русских писателей и песни спором Мораны и Весны?

<Почему> бескорыстный певец славит Весну, а русский писатель Морану, богиню смерти?

Я не хочу, чтобы русское искусство шло впереди толп самоубийц!

Учитель. Но что за книга у тебя на коленях?

Ученик. Крижанич. Я люблю говорить с мертвыми.

<1909–1912>

«Изберем два слова…»*

Изберем два слова: лысина и лесина. Горы, лишенные леса, зовутся лысыми; самое место исчезнувшего леса – лысиной; отдельное дерево, часть леса – лесина.

Не должно ли приписать обратность смысла в этих различающихся гласной словах переменой ять на ы? Считать носителем величины сходства л-с, а путями неравенства – ять и ы?

Смысл неделимого л выступает из сравнения речений льнуть и тянуть или также легкость и тяжесть, течение и тын.

Т указывает на увеличиваемость траты сил, а ль – на ослабление этой траты.

Ль указывает на уменьшаемость расстояния между познающим разумом и познаваемым; вещь льнет к человеку. Ат – на уменьшение расстояния между познающим и сознаваемым силами познающего: человек тянет вещь.

Отсюда лес, как то, что, существуя, растет, течет и изменяется в величине, помимо силы тяжести, но самовольно.

<Можно> сказать и так: т озвуковывает движение одной из двух приближающихся, как следствие, точек силой неподвижной, а ль – движение точки из своей собственной силы.

Это же различие выступает в залогах глаголов. Действительно: он бил и он бит имеют обратное значение; в выражении би + л деятель сам из своей воли льнет к действию, в выражении же би + т – действие тянет. Движение направлено от действователя к действию силами действователя; 2-е же течение лица к действию вызвано силами, вне его лежащими.

В речении бить лицо не само родило действие, а тянется им, действие льнет. Залог, где действователь льнет к действию, основывается на л лёта, а залог, где действие есть стекание к лицу, основывается на т тяжести.

Лишь только лес попадает в круг действия от т, он становится тесом. Итак, лес, который льнет к небесам и изменяет свое расстояние от всего неподвижного, так же и от созерцающего сознания, самочинно, независимо от него, начинае<тся> с л. Но лишь только он делается мертвым и может изменять свое расстояние, вызывая затрату сил с его стороны, он делается «тес», «тесовая крыша».

Итак, можно установить л самовольного движения к неподвижной и т движения зависимого со стороны причины точки в сторону неподвижной, и т уменьшаемости расстояния со стороны подвижной в сторону неподвижной.

Действительно, тяжелый предмет тянет руку вниз, легкий, сравненный с тяжелым, как бы льнет к руке несущего, осязаясь как лежащий на руке без затраты усилий.

Отсюда лихо и тихо; лихой тот, кто есть, как высшая точка, самохотно и своим изволом действующих сил; тихий тот, в ком эти силы отсутствуют, кто льнет к счастью, но требует повиновения другим, но кто повинуется и поддан влиянию извне. Действительно, лихими людьми звались разбойники, не останавливавшиеся для осуществления своих целей перед убийством и грабежом. Лихие люди – это как бы бурные весенние потоки, несущиеся с гор; между тем, тихие – это как бы сухие пруды, открытые для всех влияний извне. Льгота (льзя) есть как бы очертания этого буйного бытия, как бы русло его потока, а туча, туск – граница упадочного бытия, замирающего и ослабленного.

Лень, луч, отлыниваю и тень, туча и тын разделены тем же расколом лит.

Действительно, подобно лесу, луч выделен из природы, как своей дорогой мчащийся в пространстве; в слове лень заключено противоречие направления своей силы с его трудом; так же и в отлынивании. Везде л начинает слова движения своеначального, вразрез с окружающим.

Как слова песни бывают спеты, так и время, когда лес льнет к небесам, – лето.

Луч, движущийся мимо земли и лесов, лук, придающий стрелам свое особое движение, лень и отлынивание, или располагайте силами вразрез с обязанностями, свобода от долга, начина<ю>тся с л самоволия. Так же и своевольное обращение с знанием – лгание.

А источники прекращения льгот, свободы и лучей – с m.

Тяж и лежать; тяж – это тот предмет, который испытывает силы, направленные от него, который тянут силы.

Во время сна, лежки, наоборот, все влияния из другого мира прекращаются. Если среди обязанностей дня человек в разнообразных отношениях тяж, то ночь – его льготное время, и [можно сказать], что ночью он [грубит и лжет дню].

В частях речи так, тот, междометии те те-те чувство как бы сдается перед превосходящим знанием; эти выражения суть повиновение личного начала мировому.

Здесь покорность чувства судьбе выражается тягой, идущей от чувства к знанию, сковывающему чувство. Наоборот, в частице ли чувство как бы врывается в область знания; эта частица есть частица сомнения. Но не есть ли сомнение – крамола к мировому началу и мятеж?

В словах так, тот есть железная неподвижность тяжелых вещей, чувствуются окованные углы, которые так притягиваются к земле, что никакой трепет не шевельнет их, а в частице сомнения ли есть оторванность личного начала от мирового, какой-то полет вверх, на крыльях ветра.

Походит, что знание суть силы тяготения, и свобода от этих сил называется ли, а покорность, прикованность к ним, – предлогом так.

Эта связь познавательных соотношений сил и сил тяготения замечательна. Кажется, что начало, которое есть язык, больше нас знает о тяготении.

В отличие от других движений, вода течет, будучи притягиваема низкими пространствами, повинуясь силе тяжести. Напротив, птица летает крамольно по отношению к этой силе; отрываясь от земли, птица своим полетом будто сомневается в силе тяжести, ее природа – частица ли по отношению к великой силе земли. Птица есть воплощение частицы ли, сомнение в силу тяготения. Точно так же вода, которая течет, вечно лепечет «так, так», послушная земле и соглашаясь с силой тяготения – ив этом ее текучая природа.

И летунья птица легка, другая – текучая – тяжка.

Эти примеры убеждают в существовании л – себинного движения и т – [служебного] движения.

Первое образует действительный залог (бил), второе – страдательный (бит).

Это л, в смысле устремления кверху, начинает два слова: лес и лысый, лысина.

Означая в части своих значений то бытие, то небытие одной и той же области, эти слова отличают заместители ять и ы. Ять соприсутствует бытию льнения кверху, определяющему природу леса; ы – небытию этого льнения.

Понимая ять как самого краткозвучного носителя смысла бытия, мы легко объясняем эти два слова через толкование лы и ле, как родительного и дательного падежей (рыбы, рыбе); действие родительного падежа означает уменьшаемость, вычитание дательного слоговым сложением.

Существительное, прибавленное к стремлению кверху, дает лес, существительное, отнятое от стремления кверху, – лысину.

Раньше было упомянуто, что тес – лес, подвергшийся обработке человеком, обратное ему по своему происхождению слово: отсюда же тысяча – такая степень множества, которое неподвластно никакому воздействию извне.

Весь и высь; здесь то же ять дательного падежа и ы родительного дают обратные отчасти понятия. Вяжу, вязкий, весить, везу, вить, в смысле творить связь между отдельными и независимыми, дает понятие о связи как бы колец; с, прибавлением к дательному падежу ее, дает существование этой связи (вещи и земли) и с, соединяемое с родительным падежом вы, озвуковывает то направление, где этой связи вещей с чем бы то ни было не существует.

Действительно, камень падает к земле точно на привязи и не летит далеко кверху; и в есть представление о слабой удаляющейся силе, побеждаемой удерживающими.

Действительно, пых – гордость, надменность, кто как бы пинает, не извиняясь.

Пешка – обозначение ничтожества и всеобщего послушания, кто терпит отовсюду толчки.

Мешкает тот, кого все минует.

Мышь – в смысле «быстрая».

Течь – это падать сверху вниз. Но налить можно и снизу вверх.

Лес – это та часть видимой природы, которая льнет к небу, в противоречии с силами тяжести двигаясь кверху.

Наконец, тот же ять дательного и ы родительного сказываются в выдре и ведре.

Выдра – дочь воды, вышла, отряхиваясь, из нее.

Ведро – вместилище и объем воды.

Выдру хранит и лелеет вода; ведро хранит воду, держит ее, несет.

Чувствуются какие-то силы знания, которые струятся между словами и вокруг них, как частный случай силы тяготения.