— Какой же ты глупый… Такой большой, такой взрослый и такой глупый. Я мечтаю стать твоей. Мне снятся твои сильные руки, твои губы. Мне не хватает тебя ночью. И, знаешь, мне не стыдно тебе в этом признаться.

Папу ты не бойся. Он умница, он все поймет, и ты ему очень нравишься. Он говорит о тебе с восхищением. Говорит, что ты чудо-сыщик.

Знаешь, мне тоже захотелось стать сыщиком.

Я подумываю перейти на юридический. Мне кажется, у меня есть понимание человеческих поступков. У меня интуиция зверская. Я людей чувствую за километр.

Надя вдруг засмеялась и побежала вперед по дорожке, забежала в лес, присела и стала рвать ландыши. Тут, за бетонным забором, в этом удивительном русском закутке для богатых, ландыши доверчиво цвели на самых видных местах. Надя собрала маленький букетик, вышла к Ерожину и сказала:

— Петя, женись на мне. Я буду хорошей женой. Я тебя никогда не брошу.

Ерожин замер. «Жениться на этой девочке?» — подумал он.

— Ты знаешь, сколько мне лет? Я на четыре года моложе твоего отца!

— Подумаешь, удивил! — спокойно ответила Надя. — Как будто я не знаю, когда ты родился. Ты в сентябре родился. Тебе будет сорок шесть. Ну и что? Нормальная разница.

Не будешь от меня к девчонкам бегать. Хотя черт тебя знает, у тебя лицо кота. Особенно когда уши прижимаешь и скалишься. Давай в сентябре устроим свадьбу и в том самом ресторане на Арбате, где мы первый раз встретились.

Ерожин улыбнулся:

— Ну, давай. Если до сентября меня не разлюбишь или пацана помоложе не встретишь.

На поле показались несколько мужчин, среди них Ерожин сразу заметил массивного Севу и долговязого Крюгера. Крюгер, широко расставив ноги, долго готовился к удару. Он даже снял и снова надел белую лайковую перчатку, затем, смешно замахнувшись, ударил по шару.

Костяной шар поднялся в воздух, описал дугу и опустился в песчаную ловушку. Крюгер крякнул, выругался по-немецки и стал рыться в своем наборе клюшек, подыскивая подходящую. Сева улыбнулся, подошел к своему шару и, продемонстрировав своеобразную пластику, ловко шмякнул клюшкой. Его шар опустился недалеко от флажка с лункой. Сева издевательски махнул Крюгеру и в одно касание утопил шар в лунку рядом с флажком.

— Крюгер, вам, как всегда, не везет: слишком много темперамента и подготовки. Пока вы топчетесь перед ударом, весь пыл уходит. На сам удар сил уже нет…

— Не надо гофорить под руку неприятные фещи, — ответил Ганс и, подняв фонтан песка, ударил. Шар из ловушки не вылетел, а упал тут же, через несколько шагов.

11

Михеев вышел из таможни и, отыскав глазами такси, плюхнулся на заднее сиденье.

— На Плющиху, — скомандовал он шоферу.

—Стольник, — ответил водитель и, приняв молчание за согласие, вырулил на эстакаду.

Михеев молчал, потому что сейчас ему было не до торгов. В другой раз он обязательно стал бы торговаться и с крестьянским прижимом тысяч двадцать бы оттяпал. Но сегодня Фоне не до таксиста. В его жизни случилось чрезвычайное — он принял взятку. В его кейсе в аккуратно сложенных пачках дремали десять тысяч фунтов. Как все это случилось, Михеев до конца не сообразил. Все произошло как во сне.

Прибыв в Лондон и отзвонив в Москву Кроткину, он отправился к Вилли Смиту. Знакомый юрист приготовил для него справку о технических и финансовых возможностях двух фирм.

Для переоборудования завода в Минске фонд Севы должен был найти оптимального производителя пластиковых машин. Шведская и японская фирмы предлагали свое оборудование, и Сева поручил Михееву произвести экспертизу и выбрать партнера. Оба предприятия почти одного уровня. Шведские станки вставали дороже, зато доставка из Японии сводила разницу в цене на нет.

Выдав справку, Вилли предложил Фоне аперитив. Фоня по привычке отказался и, заплатив юристу наличными, хотел распрощаться. Но Вилли улыбнулся и сообщил, что хочет познакомить Михеева со своим приятелем.

В кабинет вошел долговязый брюнет, одетый в прекрасный костюм. Фоня про себя отметил, что костюм тянет фунтов на восемьсот. Брюнет поклонился и, обворожительно улыбнувшись, сообщил на чистейшем русском языке, что его зовут пан Стаховский и он очень рад встрече. Узнав, что Михеев только с самолета, Стаховский предложил ему вместе отобедать.

— Я приглашаю вас в ресторан, в котором вы наверняка не были.

— Советую согласиться, — сказал Вилли. — В ресторанах Лондона барон знает толк.

Фоня стал отказываться, ссылаясь на дела и дорожное утомление. Но отвязаться от Стаховского оказалось не просто. Тот уверил Фоню, что обед даст возможность отдохнуть с дороги, а что касается дел… Тут пан Стаховский весело подмигнул и обещал сделать обед полезным и в деловом, а не только гастрономическом смысле. Фоня Михеев по своей деревенской сути, несмотря на долгий обтес в раутах и презентациях, по-прежнему робел перед светскими хлыщами, а особенно перед их титулами. Постепенно Фоня сдал свои позиции и молча уселся в маленький «Форд» Стаховского. Проехали мост, свернули на Фоодж Роуд. Стаховский нес всякую веселую чепуху, стараясь снять напряжение.

Тайский ресторан «Блю Элефант», а по-нашему «Голубой Слон», и вправду мог поразить воображение. Журчание ручьев и фонтанов доносилось сквозь лианы. Добавляли флеру национальные костюмы обслуги и острая, непонятная, но очень вкусная пища. Михеев сам не заметил, как расслабился. Он даже позволил себе рюмку мутной дикарской водки цвета рисового отвара.

Стаховский начал издалека. Поинтересовался уровнем жизни Михеева, выпытал, что Фоня, решив жениться, мечтает о загородном доме где-нибудь под Москвой в районе Архангельского. За крепким турецким кофе Стаховский сказал:

— Теперь, после десерта, можно немного о деле. — Он отхлебнул из чашки и прикрыл глаза. — Я представляю польскую фирму, которая в состоянии выполнить ваш заказ. Мы оборудуем Минский комбинат не хуже японцев или шведов. Но вы лично получите гонорар, о котором никто никогда не узнает. Гонорар будет равняться десяти процентам сделки.

— Нет, господин Стаховский. Ваше предложение очень заманчиво, но я не вправе решать такой вопрос. Кроткин никогда не пойдет на контракт с малоизвестной фирмой.

Отказ Михеева Стаховского не смутил. Он продолжал доказывать, что их продукция значительно дешевле и потому Фоню никто не заподозрит в пристрастии. Михеев от рисовой водки захмелел. Стаховский продолжал свое наступление уже по дороге на Пикадилли, где они закончили вечер в весьма сомнительной компании юных мулаток.

Очнулся Михеев утром в будуаре с рюшечками. Стаховского не было. Он оставил записку, что летит в Варшаву приступать к реализации их контракта. Благодарил за согласие на польский вариант. Записка лежала рядом с копией контракта. На гербовой бумаге покоилось еще и десять тысяч фунтов. Сдвинув деньги, Михеев с ужасом обнаружил свою подпись.

Он принял душ, постарался собраться. Решил сразу позвонить Севе и все рассказать. Потом покосился на фунты и звонить не стал: необходима личная встреча с Кроткиным.

Побрившись в девять утра в холле небольшой гостиницы напротив борделя, Фоня отправился прямо в Хитроу.

Сейчас семь вечера, и он уже катит по Ленинградскому шоссе. Мост через канал, жилые башни комбината «Правда», справа парк Речного вокзала. Знакомый воздух, знакомый пейзаж, а радости нет. Фоня ощущал себя скверным нашкодившим щенком.

Миновав стадион «Динамо», стал думать, куда направиться — в особняк фонда или домой к Севе. Мобильный телефон Михеев на неделю отключил. Он предполагал вернуться из Лондона только через три дня. Теперь за изменения пришлось бы платить дополнительно.

Фоня всегда относился бережливо и к своим деньгам, и к деньгам фирмы.

Все время поездки Михеев очень переживал, что не позвонил Любе и не попрощался.

Эта дурацкая размолвка после отвратительного видения. Тогда Фоня страшно обиделся. Она назвала его лжецом, кричала на него. Если бы не эта обида, он никогда не остался бы в английском борделе с грязными шлюхами.

И склизкий поляк не смог бы его напоить и получить подпись. Теперь Фоне хотелось броситься невесте в ноги.

Очень хотелось увидеть Любу, но, пока не уладится ситуация со взяткой, к Любе идти нельзя. Фоня поглядел на часы. Стрелка показывала без десяти восемь. В это время Сева часто приезжал домой, ужинал и уже позже отправлялся с Верой куда-нибудь, совмещая развлекательную программу с деловыми переговорами.

— На Плющиху, — повторил Михеев водителю.

Отпустив такси, Фоня вошел в подъезд и набрал код. В лифтерском отсеке дежурил Савелий Лукич. Дед происходил из Вологодских мест и звал Фоню земляком. Увидев Фоню, он расплылся в улыбке:

— Откуда ты, земляк, взялся? Небось опять в своих заграницах?

— Из Лондона прилетел.

— Самого нет, — сообщил Савелий Лукич. — Они с супругой на дачу еще вчера укатили и обещали неделю там оставаться.

Фоня уже собрался уйти, но Савелий Лукич подмигнул:

— Ты все же зайди. Там твоя зазноба цветы поливает. Чуешь свою пользу? Поднимись — помилуетесь, голубки. Я Любе только что ключи отдал. А мне пора внучку из сада забирать. Молодые рожают, а нам отдуваться…

Михеев, не дожидаясь лифта, вбежал на третий этаж и позвонил. Он знал, что перед дверью Кроткина работает видеокамера и Люба сейчас увидит его на экране. Прошла минута, никто не открывал. Затем дверь тихо распахнулась, Михеев вошел. К ванне вели мокрые следы. Шум душа объяснял отсутствие Любы и задержку с дверью. Михеев бросил в холле кейс на маленький столик, снял ботинки и прошел в гостиную. Люба обняла его сзади.

Михеев боковым зрением отметил копну огненных волос и почувствовал прохладу влажного тела. Он обернулся и прижал к себе девушку.

Фоня сразу забыл все свои тревоги, забыл тяжелое тягостное чувство вины, забыл Стаховского с его обворожительной улыбкой, забыл фунты в кейсе, фонд, Севу. Продолжая целовать Фоню, Люба принялась медленно его раздевать. Она уложила его на диван мягкой светлой лайки, и Михеев уплыл. Он гладил золотистое тело девушки, ее упругую маленькую грудь, узкий перехват талии, плоский девичий живот… Рука опустилась ниже, и вдруг он почувствовал вместо мягкого шелковистого пушка между ног легкий укол бритой щетинки. И в этот момент перед глазами блеснуло. Боли не почувствовал. Короткий щелчок под лопаткой, и стало не хватать воздуха. Фоня попытался вздохнуть и, вскрикнув, стал медленно сползать со светлой кожи дивана.

Когда Савелий Лукич, забрав внучку, вернулся на свой пост, он обнаружил ключи от квартиры Кроткиных на своем столике.

«Не дождались, голубки», — подумал лифтер и хитровато улыбнулся. Через полчаса его сменила Зина. Инженерша подрабатывала дежурствами. В институте, где Зина занималась фотосинтезом, зарплату год не платили.

12

Петрович проснулся, как всегда, в шесть часов утра. Ранний майский рассвет уже пробил лучом спальню и дрожал яркой полоской на подушке. Еще не открывая глаз, Петрович ощутил приятное предвкушение дня. День сулил Петровичу праздничное волнение. Отчаянный болельщик смолоду, он за полвека не изменил своей команде. В те годы любимая команда именовалась ЦДКА, поскольку армия звалась Красной. Затем армия переименовалась в Советскую, и команда сменила аббревиатуру.

Теперь Советского Союза нет, но любимая команда продолжает именоваться ЦСКА.

Хотя, по мнению Петровича, таких игроков, как Месхи, Хомич, Бобров, Никаноров, теперь в русском футболе нет и никогда больше не будет, свою команду старый болельщик продолжал поддерживать. Когда позволяло время, он отправлялся на стадион. А чаще посылал импульсы поддержки через экран своего «Рубина». Сегодня полуфинал. Петрович решил глядеть матч дома. Лидия Ивановна на даче. Она оставила мужу список необходимых покупок и ждет его только к вечеру. Жена никогда не разделяла футбольного пристрастия Петровича, и ее отсутствие было болельщику на руку.

Приятно совместить просмотр матча с кружкой «Жигулевского» пива. Еще лучше, когда рядом с тобой болеет квалифицированный, понимающий тонкости единомышленник. Но теперь рядом такого нет. Колю Сивушкина на шестьдесят восьмом году жизни в марте отвезли на Востряковское кладбище. Петрович осиротел. С армейским другом можно было поделиться не только мнением о футбольной игре.

Застенчивый Сивушкин — добрый и ласковый человек — всегда сердцем понимал заботы и тревоги друга. Петрович вспомнил о Коле, вздохнул и спустил ноги с постели. Нащупал шлепанцы, еще немного посидел и пошел умываться.

Обстоятельно намылив щеки, Петрович вынул из кожаного футляра опасное лезвие бельгийской стали, сохраненное с последних месяцев германской войны, аккуратно снял со щеки плотную пену, поболтал лезвием в стакане, сбив кипятком налипшее мыло с остатками щетины, добрил вторую щеку, ополоснул лицо холодной водой и побрызгался «Тройным» одеколоном. Закончив процедуру, вытерся полотенцем и взглянул в зеркало. Еще жив курилка! Старого солдата пули не брали, и время взять не может. Даже плеши нет. Годы выдают седина и морщины.

Петрович медленно побрел на кухню. Завтракать в одиночестве старый вояка не любил.

Не хватало ворчания жены, ее методичного распорядка от каши к чаю с бутербродом или яйцом. Петрович включил газ, наполнил водой чайник и задумался. Тишина в доме удручала.

Отсутствие Путьки отменяло утреннюю собачью прогулку с веселой беготней соседских собак, лишало возможности утреннего обмена домовыми и государственными новостями с местными собачниками. Путька на даче. Петрович представил себе, как маленький белый комок с черным носом и блестящими пуговицами глаз носится с лаем вдоль забора, провожая редкие дачные машины, и улыбнулся. Путьке там хорошо. За зиму насидится в квартире.

Петрович вспомнил про чайник и поставил его на газ. Затем взял ключ, вышел в парадное и отправился на первый этаж. Спускаться на лифте Петрович не любил. В газетный ящик, кроме «Красной Звезды», которую он добросовестно выписывал почти полвека, рекламные разносчики напихали много бесплатных изданий. Петрович их с удовольствием проглядывал. Помимо простого человеческого любопытства — кто, что и где продает — он имел личный интерес. «Победа» Петровича становилась автомобилем антикварным, и запчасти к ней попадались по случаю. Такой случай Петрович искал в бесплатных изданиях и порой находил.

Лифтерша Тоня спала, подложив кулак под голову, и, чтобы ее не будить, Петрович вернулся на свой четвертый этаж пешком. До футбола оставалось еще три часа. Налил чаю и прямо на бумаге отрезал ломоть колбасы — жены нет и ворчать некому, можно обойтись по-походному, без тарелки. Петрович уткнулся в газету. «Красная Звезда» огорчала старика. Из армии бежала молодежь. Были случаи дезертирства с оружием. Новое слово «дедовщина» седого ветерана коробило. Старшие всегда подтрунивали над салагами, но делалось это по-доброму. Солдаты постарше, наоборот, старались помочь мальцам освоиться в части.

Конечно, случались драки, кое-кому доставалась и «темная». Расправы происходили за дело, но то были меры воспитательные. Превратив гнусняка в нормального солдата, его брали под защиту и опекали больше других.

Свой труд по воспитанию мужчины армейский коллектив ценил. Петрович вздохнул, отложив газету и допив остывший чай, пошел в гостиную, где на круглом столе лежал листок с наказом жены.

Когда на голубом экране зазвучали волнующие слух старого болельщика музыкальные позывные, Петрович уже успел сходить в магазины и исполнить наказ Лидии Ивановны. Он не любил оставлять дело на потом. От пива пришлось отказаться. На дачу необходимо выехать пораньше, чтобы успеть на квартире аксеновской дочки Веры полить огромный тропический цветок, подаренный молодым на свадьбу. За пять часов запах от пива может сохраниться, и ушлые гаишники наверняка привяжутся. Особенно в выходные — машин меньше и инспектора выходят на охоту за частником.

Игра шла вяло. Футболисты никак не могли проснуться после зимнего сезона, и отсутствие форвардов, купленных заграничными клубами, сказывалось. Игра не получалась. А когда защитник ЦСКА затырил гол в свои ворота, настроение болельщика совсем испортилось.

Петрович в сердцах выключил «Рубин», угрюмо собрал рюкзак с покупками и, тщательно заперев дверь на два замка, покинул квартиру.

Ехать на дачу, даже с учетом крюка на Плющиху, еще рано. Но Петровичу необходимо выговориться. Он надеялся, что в гараже ему такая возможность представится. Петрович не ошибся. Олег Николаевич по прозвищу «Самоделкин» сидел на ящике перед своим «Мерседесом» времен одной из мировых войн. Прозвище так прилипло к старому механику, что настоящую фамилию Лисичкин многие вовсе не знали, считая прозвище его фамилией. Вокруг Самоделкина образовался небольшой клуб. Пожилой бухгалтер Борисович, плотный белорус, всю жизнь проживший в Москве, являлся по выходным в гараж как на работу. Его первая модель «Жигулей» за пятнадцать лет наездила пятнадцать тысяч. Ровно по одной тысяче в год.

Выезжал на своей машине Борисович только в самых исключительных случаях. Делал это в светлое время суток и по выходным, когда машин в городе мало. Маршрут долго изучал, чтобы меньше поворачивать. Повороты, перестроения из ряда в ряд Борисович называл маневрами и очень не любил.

Основную радость от машины пожилой бухгалтер получал в гаражном общении, куда под предлогом ухода за автомобилем удирал по выходным. Маленькая крикливая супруга Борисовича иногда появлялась с ревизионным обследованием поведения мужа. В таких случаях грузный Борисович терял дар речи. На визгливый голос супруги отвечал тяжкими вздохами и громким виноватым сопением. После ухода на пенсию Борисович заботу о «Жигуленке» приумножил и являлся в гараж почти каждый день.

Третьим членом клуба оказался студент Дима, своей машины не имевший, живший с яростной мечтой ее завести. Дима торчал возле гаражей в свободное время, с удовольствием помогая другим крутить гайки, отдирать прикипевшие болты, латать камеры, мазать железные брюха авто антикоррозийными снадобьями. Сейчас вся компания закончила пивной перерыв часовым перекуром.

Петрович со всеми поздоровался за руку.

Дима свою руку перед этим долго тер о портки.

Петрович сразу сообщил, что ЦСКА проиграл.

Самоделкин симпатизировал «Спартаку» и сильного огорчения не проявил, но с тем, что футбол теперь стал никудышный, легко согласился. От пива Петрович отказался. Для приличия спросив Самоделкина о здоровье «Мерседеса», открыл свой бокс и осторожно пролез внутрь. Середину занимала «Победа», все остальное пространство съедали запасные части и вспомогательные вещи, вроде канистр, ящичков с железяками самого невероятного предназначения. Из деталей самыми громоздкими являлись запасные крылья, капот и крышка багажника. Крыльев Петрович заготовил на несколько машин. Среди гаражного народа такая запасливость считалась нормой. Лишнее всегда можно поменять. Петрович открыл тяжелый капот и надел клеммы на аккумулятор, затем приоткрыл дверцу и с трудом проник в узкую щель. «Победа» чихнула и завелась. Петрович не спеша прогрел двигатель, затем дал задний ход и осторожно выкатил. Переговариваясь с Самоделкиным, Петрович обстоятельно начал готовиться к поездке. Лишнее из багажника отнес в гараж, проверил запасное колесо, домкрат, поглядел, на месте ли трос. Сложил в багажник две заклеенные, но годные камеры, пристроил рюкзак с покупками для жены.

— На дачу? — спросил Самоделкин, погружаясь во чрево «Мерседеса».

— На дачу, только сперва на Плющиху надо, — ответил Петрович, продолжая сборы.

— Бабке привет передай, — улыбнулся Дима. Вся гаражная компания от частого общения пребывала в курсе жизненных событий каждого владельца. Исключением остался только Курехин, хозяин крайнего гаража. Тот молчаливо ставил свой новенький «Опель» в бокс, ограничиваясь «здрасте» и «пока».

Петрович знал, что клуб Самоделкина через часик снова устроит перекур. Диму пошлют в гастроном. В каждом гараже припрятана какая-нибудь закуска, у кого соленые огурчики, у кого банка консервов. Петрович знал и уважал эту мужскую пригаражную жизнь с легким хмельком, байками и всякими розыгрышами и шпильками в адрес друг друга. Но знал он и другое. Стоит у одного из согаражников случиться неприятности, все придут на помощь. Тут самый сложный ремонт обойдется символическим пузырем. Никому даже в голову не придет спросить у товарища денег за работу. Самоделкин часто халтурит, зарабатывая на чужих. Но брать деньги со своих — никогда. Петрович с удовольствием пропустил бы с ними стаканчик, но сегодня нельзя. Протерев кузов «Победы» ветошью и с гордостью оглядев автоветерана, старый вояка пожелал друзьям успеха и вырулил со двора. На воскресных улицах пробок не наблюдалось. Сворачивая на Плющиху, Петрович раздумывал, где лучше заправиться. Тут — на набережной — или дотянуть до выезда из Москвы…

Сегодня при лифте в доме Кроткина дежурил Савелий Лукич. Петрович полгода назад познакомился с лифтером и теперь, поздоровавшись с ним за руку, поделился исходом матча.

Савелий Лукич в футболе понимал, но фанатом не был. Лифтер предложил Петровичу чаю. Он заваривал его по-своему, добавляя листики и травки, что привозил с вологодских болот.

Петрович не спешил и с удовольствием согласился. Савелий Лукич открыл ящик стола и извлек завернутый в тряпицу пирог с рыбой.

Таких пирогов в Москве не пекли. Жена старого лифтера, родом из Архангельска, хранила свои рецепты.

— Пирог что надо, — похвалил Петрович и поинтересовался у лифтера, почему тот не взялся поливать цветы в квартире Кроткиных. — Ты тут сидишь, а мне полгорода надо отрулить.

— Я зарок дал, — сообщил Савелий Лукич, — в чужую квартиру ни ногой. Когда ушел на пенсию и согласился дежурить, меня в первую неделю дамочка из семьдесят пятой упросила кошку кормить. Потом серебряных ложек недосчиталась и скандал закатила. Ложки отыскались, но я дал себе зарок в чужую квартиру ни ногой.

— Народ разный бывает, — согласился Петрович.

— А ты мог сегодня и не приезжать. Люба два дня назад была, цветы полила, да еще своего ухажера дождалась.

— Странно, — удивился Петрович. — Люба должна на даче у сестры неделю жить. Была в городе, почему мне не позвонила?

— Кто ее знает? Может, и хотела позвонить, да любимого встретила и позабыла. Дело молодое.

Петрович поблагодарил за чай, взял ключи и отправился исполнять поручение. Отомкнув хитрый иноземный замок стальной двери, он вступил в темный полумрак подвала. Он забыл, где включается свет, и долго шарил по стене в 1-поисках выключателя. В спертом воздухе нежилой квартиры кроме духоты Петрович учуял странный сладковатый запах. Этот запах старый вояка знал. Наконец рука нащупала кружок выключателя. Мягкий свет залил холл.

Петрович раскрыл двойные двери в гостиную и сразу увидел лежащего возле дивана мужчину. Лужица почерневшей крови засохла длинным подтеком на лаке паркета. Светлая кожа дивана тоже сохранила следы крови.

Поза мужчины, давно засохшая кровь и сладковатый запах уверили Петровича, что перед ним труп. Петрович ахнул и попятился. Сердце старика забилось часто и неровно. Он давно не видел убитых. На войне пришлось повидать всякого. Приходилось складывать руки, ноги и головы, чтобы опознать погибших товарищей.

Но одно дело — труп на поле боя, а другое дело — в тишине мирной квартиры. Петрович схватился за сердце и прислонился к стене.

Затем глубоко вздохнул и медленно стал спускаться по лестнице. В лифтерской ему стало плохо. Савелий Лукич допивал чай. Увидев побледневшего Петровича и его выпученные глаза, лифтер вскочил, подхватил старого водителя и усадил его на свой маленький топчан.

— Звони в милицию. Там труп, — прошептал Петрович и стал заваливаться набок.