Комнату заполнили мощные звуки рояля. Затем вступил оркестр. — Чайковский. Рихтер играет. Удивительный музыкант, умный и чувственный. Редкое сочетание.

— Сделай потише и расскажи свою длинную историю. У нас времени хоть отбавляй.

— Что тут рассказывать. Она училась в консерватории. Тут, через дом. Я ее снимал. Мои лучшие снимки! Ах, какая это была модель!

— Ну, и куда она делась?

— Ушла искать лучшей жизни. Она материалистка, хотела иметь в руках весь мир. А я пытался увлечь ее другим, высоким, что за деньги не купишь.

— А что не купишь за деньги? — спросила Фатима и с интересом стала ждать ответа.

Миша ее забавлял. Таких чудаков она раньше не встречала.

Хозяин удивленно посмотрел на девушку, снял свои линзы-очки, протер их, подумал и сказал:

— Человечество за много веков накопило огромные богатства. Нет, не золото. Золото — это всего лишь металл. Просто символ и все.

— Какой символ? — Фатима не поняла, о чем ей говорят.

— Символ материальной ценности мира.

Я говорю о другом богатстве. Человечество в каждом веке рождало гениев. Иногда одного, иногда десятками. Гении наполнили кладовую человечества музыкой, живописью, литературой. Но, чтобы войти в эту кладовую, надо готовить себя с детства. Азбука чувств так же сложна, как высшая математика. Ее не постичь, не познав сложения и вычитания. Так же и в искусстве. Не научился человек понимать чувственный мир — остается нищим. Все кладовые гениев для него закрыты.

— Господи, какой ты зануда! Твоя девушка не зря от тебя сбежала. — Фатима заметила, как Миша смутился, достала из сумочки пачку «Мальборо» и закурила.

— Да, она вышла замуж за директора мехового ателье. В Ташкенте меховое ателье.

Смешно подумать…

— Вот я и угадала. Смени пластинку. Поставь что-нибудь попроще. У меня от твоего Чайковского скоро судороги начнутся.

Миша вынул кассету, покопался в ящике и поставил другую. Из динамика поплыл мягкий тенор: «Голубые глаза, в них горит бирюза и простор голубой, словно небо весной…»

Фатиме песня понравилась.

— Это кто поет?

— Лещенко. Тоже удивительный артист.

И судьба ужасная.

— Лещенко я слыхала. У отца была пластинка. «И с полей уносится печаль…»

— Это теперешний Лещенко. А того после войны чекисты расстреляли в Одессе.

Фатима молча слушала песню, потягивала виски и искоса поглядывала на Мишу. Какой чудной мужик, старый, а как ребенок. Беззащитный, некрасивый ребенок. Неужто не найдется на свете девчонки, которая его пожалеет?

— Иди ко мне, — сказала Фатима и скинула блузку.

— Что? — Миша покраснел как рак. Даже руки у него покраснели.

— Не понял? Иди ко мне. — Фатима, как ящерица, выскользнула из джинсов и осталась только в узеньком браслете трусов. Миша не двигался. Он стоял и смотрел на Фатиму расширенными близорукими зрачками.

Фатима подошла к Мише, взяла его за плечи и повела к кровати. Спокойно откинула покрывало, затем так же спокойно принялась раздевать хозяина. Миша стоял, не шевелясь.

Он не сопротивлялся, но и не сделал ни одного движения. Фатима расстегнула ему брюки, спустила их, усадила Мишу на кровать, сняла носки и смешные старомодные трусы, прозванные в народе семейными. Миша не шевелился.

Он ощущал себя птенцом, перед которым раскачивается змея, и завороженно смотрел на прекрасное тело девушки, на ее высокую налитую грудь, впалый живот, на ее немигающие зеленые глаза, шальные и бесстыдные. Покончив с нехитрым мужским гардеробом, Фатима повалила Мишу. И он так же, не шевелясь, лежал на белых крахмальных простынях, что вчера привез из прачечной. Фатима прильнула к нему и провела сосками по лицу, по волосатой Мишиной груди, опустилась ниже. Миша вздрогнул, и вдруг оцепенение прошло. Он обнял Фатиму, поднял ее голову, нашел губы, стал целовать ей грудь, шею, бритую щетинку внизу живота. Фатима глядела, как он близоруко тычется ей в бедра, и улыбалась.

Девушка давно научилась любовным играм.

В четырнадцать лет став женщиной, она повидала немало мужчин, но никогда раньше не испытывала к любовнику такую почти материнскую нежность. Она видела его покатые плечи, покрытые смешными веснушками, спину, поросшую бурой шерстью, прозрачную розовую плешь на его голове и вместо отвращения испытывала только умиление и нежность.

Двое суток до появления Тангиза они так и провели в постели. Миша иногда вставал, покачиваясь, одевался и шел за покупками. Вернувшись с новой порцией виски, всевозможных соков, фруктов и закусок, он, словно лунатик, раздевался, и все повторялось снова…

Через два дня Тангиз привез паспорт. Застав Фатиму в Мишиной постели, он удивленно выпучил глаза. Голая Фатима, не обращая внимания на парня, встала с кровати, достала из сумки сто долларов и, расплатившись за документ, направилась в ванную, прихватив сумку на всякий случай с собой. Миша смущенно напяливал одежду, от волнения не попадая ногой в штанину.

Через десять минут Фатима явилась одетая в дорогу, с сумкой через плечо, бросила Тангизу: «Поехали» — и, не попрощавшись с Мишей, вышла из квартиры. Тангиз, сбитый с толку поведением девушки, молча сопел за баранкой.

— С человеком в Москве договорился? — спросила Фатима, подкрашивая губы.

— Гарик. Машина «Хонда», номер АУ 18377, тут телефон. Позвонишь из Домодедова, тебя ждут.

— Спасибо, Тангиз. Ты все сделал точно.

Паспорт не липовый?

— Обижаешь.

— Прекрасно.

— А кроме благодарности мне ничего не светит? — Тангиз в первый раз отвлекся от дороги и посмотрел на пассажирку.

— Ты стольник за квартиру в карман положил? — Фатима ждала ответа.

— Какая тебе разница? Миша мой приятель. У нас свои счеты. — Тангиз снова уставился на дорогу. — По-моему, ты с ним рассчиталась выше крыши.

— А это не твое дело. У нас с Мишей любовь. Есть, Тангиз, на свете вещи, которые за деньги не купишь.

В самолете Фатима вспоминала счастливое близорукое лицо Миши и улыбалась. Такого подарка в своей жизни этот чудак никогда не получал и вряд ли когда получит.

Внизу под облаками поблескивал Каспий.

Самолет шел на Москву. А в старой ташкентской квартире сталинского дома на смятых простынях в одной штанине сидел Миша и слушал Чайковского в исполнении Рихтера.

10

Сева Кроткин, устроившись на террасе в огромном плетеном кресле индийской соломы, звонил в Лондон. Его сотрудник Фоня Михеев не отзывался второй день. Михеева Сева любил. Сообразительный, с очень обаятельной простоватой внешностью, Фоня не имел равных в решении мелких нудных вопросов, на которые у самого Севы уже не хватало сил и желания. Прочно уходя корнями в деревенскую вологодскую землю, Фоня в деловитой дотошности скорее напоминал немца. Он с трудом освоил английский язык и пользовался им, как ученый робот. Нюансов, шуток и подтекстов Фоня не понимал, и даже англичане, очень любившие подшучивать над иностранцами, быстро оставляли Фоню в покое. Обычно Сева сам ехал на главные переговоры, как трактор распахивал тяжелую целину, а затем запускал Фоню. Фоня методично боронил вспаханное поле, аккуратно удаляя из него камни, которые часто мешают потом успешно исполнить и завершить контракт. Михеев окончил юридический. Сева за счет фонда послал Фоню стажироваться в Америку и теперь имел прекрасного работника.

Кроткин снимал для фонда маленькую квартирку недалеко от Бейкер-стрит, но сам в ней никогда не останавливался. Часто наезжая в Лондон, Сева или жил за счет пригласившей фирмы в дорогом отеле, или у подружки Дресси в ее замке в предместье. Фоня отзвонил три дня назад, когда прилетел в Лондон, и больше не проявлялся. Телефон в квартирке да Бейкер-стрит не отвечал, и Сева злился.

Вера и Люба в одинаковых передниках накрывали к обеду. Май стоял жаркий, и обедать решили на улице. Люба часто приезжала к ним на дачу в Нахабино, и Сева не раз оказывался в дурацком положении, путая жену с сестрой.

Теперь, через полгода семейной жизни, он довольно легко различал сестер. Когда же девушки в шутку подстраивали ему каверзы, попадался легко.

Сегодня к обеду обещала приехать Надя. Но вторая сестра жены не всегда держала слово.

Еще Сева ждал одного из руководителей австрийской фармацевтической компании Ганса Крюгера и его вечного спутника, белорусского еврея Бодровича. Когда Крюгер приезжал в Москву, Бодрович прилипал к нему намертво и принять Ганса без сопровождения Севе ни разу не удалось. Крюгер обожал играть в гольф, а поскольку Бодрович, однажды получив костяным мячом по ноге, на поле выходить боялся, у Севы появилась возможность пообщаться с Крюгером наедине.

Сева выпил стакан минеральной воды, обтер лоб огромным махровым полотенцем и отложил телефон на край стола, сплетенного так же, как и кресла, из индийской соломы.

— Пахнет вкусно, — сообщил Сева в пространство, когда сестры вынесли поднос с закусками.

— Для тебя, милый, Лида готовит крапивный сунчик. На второе получишь жареные шампиньоны и запьешь своей минералочкой, — сообщила Вера в ответ на заявление мужа. Сева тяжело вздохнул, взял в руки «Аргументы и факты» и жалобно спросил:

— Хоть кусок торта к чаю я заработал?

— К чаю для тебя есть мед… Твой Фоня, помнишь, жбан приволок из своей деревни, — ответила Вера и ушла на кухню.

Лида, женщина, работавшая на даче по вызову, готовила пресно, по-деревенски. Перспектива кушать ее крапивный супчик Севу не вдохновляла. Жена заботится о его здоровье и не дает есть. Однако Севу голыми руками не возьмешь. После обеда они с Крюгером зайдут в бар гольф-клуба, и Кроткин тихо и со вкусом позволит себе добрый кусок осетрины с пивом.

Сева улыбнулся и углубился в чтение.

С фасада дачи, где на асфальтированной площадке дремал Севин «СААБ», раздался автомобильный гудок;

— Кто-то к нам приехал, — потер руки Сева, предвкушая обеденное ускорение. Внутри дачи послышался смех и веселая суета. Сева узнал голос Нади. «Прибыла сестричка, не обманула», — подумал Сева, откладывая газету.

Надя, как повелось, подбежала к Кроткину, чмокнула его в щеку и пощекотала ему живот.

— Я не одна. Придется тебе сегодня часть своего обеда отдать моему другу.

— Я бы весь свой обед не прочь отдать…

Мою диету только парнокопытное может принять с радостью…

Сева улыбнулся, но сообщение Нади ему не понравилось. Кроткин не любил незапланированных встреч. Подойти к нему случайному человеку — дело из ряда вон. Но Надя — девочка умная. Абы кого не привезет. Сева держал газету, но не читал, ждал незнакомого гостя. На террасу вышел мужчина возрастом сильно за сорок, но спортивного сложения. Сева имел удивительную зрительную память на лица и сразу понял, что мужчину раньше видел. Небольшое умственное напряжение — и из своего мозгового компьютера Кроткин достал всю имеющуюся информацию. Этот человек был на его свадьбе.

В списке приглашенных его не значилось. Приезжал со своим шефом, генералом Грыжиным.

С Грыжиным Сева познакомился в самолете два года назад. Генерал уже лет десять ходит в замминистрах. Министры меняются один за другим, а он сидит. Сева так же быстро вспомнил, что его новый гость после ранения возглавляет службу безопасности на фирме тестя. Вот фамилию гостя Сева припомнить не мог.

— Петр Ерожин, — протянул руку прибывший спутник Нади.

— Сева. — Кроткий пожал руку, покосившись на Ерожина. Тот здоровался левой рукой. — Рана не совсем зажила?

— Вы в курсе моего ранения? — улыбнулся Ерожин, показав крепкие белые зубы. — Нет, теперь не болит, но пока лечился, привык подавать левую. Заработал рефлекс.

— Вы уже познакомились? Ну и молодцы, — сказала Надя, быстро стащила со стола яблоко и вернулась на дачу. Оттуда продолжали звучать женский смех и возгласы.

— Садитесь, будем вместе ждать обеда. Должен еще Гансик подрулить. Но очень долго мы их ждать не станем. Австрийцы должны демонстрировать немецкую пунктуальность. — Сева указал на соломенное кресло напротив.

— Я, вообще-то, не голоден. Если у вас деловой обед, я с удовольствием прогуляюсь.

Никогда не видел настоящих полей для гольфа. Только на экране. — Ерожин присел по-военному прямо.

— Друзья моей семьи — мои друзья, — ответил Сева и стал соображать, в каком качестве прибыл новый гость. Варианта всего два. Или он охраняет Надю как члена семьи Аксенова, или…

Но Кроткин не любил беспочвенных размышлений За обедом он с интересом изучит этот вопрос. Обед наполнялся новым смыслом, что некоторым образом могло для хозяина компенсировать пресный крапивный супчик.

— Спасибо, — сказал Ерожин и уселся в кресле поудобнее, — А вы, Сева, играете в гольф?

— Даже недурно. Прекрасное занятие.

В нем много такого, чего нет ни в одном виде спорта. — Сева снова вытер лоб полотенцем.

— Ты не хочешь переодеться к обеду? — спросила Вера, выставляя на плетеный стол бутылки с винами.

Кроткин оглядел свой живот, обтянутый майкой белого трикотажа, слегка увлажненного, притянул жену к себе, чмокнул в губы.

— Верочка, я же на даче…

— Как хочешь, но майка твоя давно намокла. Майку я тебя прошу переодеть. — Вера взяла мужа за руку. Тяжелая масса супруга с трудом оторвалась от плетеного кресла и послушно проследовала за женой.

— Прошу прощения. Послушание входит в кодекс семейного счастья.

Оставшись за столом в одиночестве, Ерожин огляделся. Цепкий глаз ищейки мгновенно засек группку иностранцев возле соседнего коттеджа и двух томящихся охранников в тени орешника на скамейке. Поселок от внешнего мира ограждал высокий бетонный забор. Чтобы попасть на территорию, надо миновать шлагбаум с вооруженной охраной. Три парня в камуфляжной форме с короткими автоматами несли службу четко. Надю и ее машину тут знали, но Ерожина попросили выйти и внимательно осмотрели. Обыск произвели только визуальный, но по направлению взглядов Петр понял, что на вахте дежурят профессионалы.

Виллы в поселке прятались в лесу. Заборов между ними не поставили, и от этого комплекс выглядел не по-нашему. Шикарные лимузины, заснувшие возле вилл и ожидавшие хозяев, дополняли впечатление. Ерожин часто бывал на даче бывшего шефа в новой правительственной вотчине на Калужском шоссе. Там шик и богатство начинались с высоченных кирпичных заборов. Перед несколькими домами, смахивающими на дворцы в бутафорском исполнении для сцены провинциальных оперных театров, вместо лимузинов дежурили вертолеты. Торговой точки в новом поселке открыть не успели, поэтому жители поселка часто посещали коммерческую палатку, сооруженную для дачников в чистом поле сообразительным местным фермером.

От поселка до палатки раскинулись полкилометра пашни. Члены правительства преодолевали это расстояние на вертолетах. Один раз Ерожин с удивлением наблюдал, как рядом с палаткой опустился военно-транспортный вертолет МИ-6, Из него высыпала охрана, ощетинив дуло своих скорострелов, после чего из вертолета вышел хозяин и гордо направился к палатке за пивом. В самом поселке часто слышались выстрелы из самого разнообразного оружия. Члены кабинета на досуге любили пострелять. Иногда за пивом прямо по пашне гоняли «БМВ». Ерожин не знал, как чувствовали себя пассажиры внутри, но снаружи зрелище впечатляло. Ничего подобного в поселке Нахабино не происходило. Тут жили тихой цивильной жизнью, а для разрядки ходили в поля для гольфа.

Сева вернулся в кресло, дожевывая на ходу кусок ветчины, украденный им по дороге на кухне.

— Жена меня сильно ограничивает в еде, но я хитер и ловок, — сообщил Сева и подмигнул Ерожину. Крюгер опаздывал.

— Подождем еще минут двадцать? — спросила Вера.

— Нет уж. Пунктуальность — вежливость королей. Гансик не король, а раз не король, чего его ждать. Давай обедать, — ответил Сева и отщипнул от длинного батона горбушку.

Сестры скинули фартуки и уселись за стол.

Сева исподтишка наблюдал за Надей и гостем.

Надя села рядом с Ерожиным и по-хозяйски обеспечила его тарелку закусками. Пили пиво.

Виски и водка стояли на столе. Люба шутила и улыбалась, но в ее глазах Сева сразу заметил затаенную грусть. Волнуется за Фоню, понял он.

Люба так же, как и он, уже четыре дня не имела никаких известий от Михеева. Фоня сделал Любе предложение, и такая рассеянность в отношении невесты логике не поддавалась.