Я проснулся рано — спать на полу было твердо, а одеяла оказались совсем тонкие, — и пошел в кухню, где она жарила сосиски.

— Здорово, милый, — сказала она. — Как жизнь?

— Хорошо, — ответил я. — А вы как поживаете?

— Неплохо. Сколько вас тут?

— Девять, кажется.

— Значит, восемнадцать сосисок, — подсчитала она и добавила: — И девицы тоже есть?

— Нет.

— Ну и отлично, как только в пансионе бабы заведутся, сразу же начинаются ссоры.

— Девушек вы, очевидно, недолюбливаете.

— Знаю я их, вот что, — сказала она и, подняв голову, в упор посмотрела на меня; по ее лицу видно было, что она непоколебимо уверена в собственной правоте.

— У вас есть дочери? — спросил я.

— Одна дочь… с позволения сказать.

— Что ж, девушки проходят через разные этапы, — пробормотал я, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Правильно! Этапы — это точно. Сейчас вот она проходит этап свободной любви.

— Ну да! — воскликнул я. — Подумать только!

— Что подумать только? — переспросила она, застыв со сковородкой в руке и вперив в меня подозрительный взгляд.

— Сам не знаю, — сказал я. — Просто к слову пришлось.

— То-то же, — продолжала она, удовлетворенная моим разъяснением. Совсем несмышленая девка. Сколько я работала, пока на ноги поставила ее, и вот награда — подбросила мне ребенка. Но не думай, что я что-нибудь против него имею, — поспешно добавила она. — Я его очень люблю. — Улыбка смягчила ее отечное лицо. — Он спит со мной. Его силой не вытащить из моей кровати. Не дается, и все тут.

Повариха заинтересовала меня, и я стал проводить немало времени в кухне, разговаривая с ней. Но готовила она отвратительно. Утром она подавала нам на завтрак сосиски, а вечером на ужин «тушеное мясо по-английски». Каждый день одно и то же.

— Нравится тебе «тушеное мясо по-английски»? — как-то спросила она меня.

— Только не каждый день.

— А какого рожна тебе еще нужно? — воскликнула она с возмущением. Может, жареную утку? Меня наняли досмотреть, чтобы вы тут не умерли с голоду, пока старикашка не продаст это заведение. Только черта с два ему это удастся, — добавила она.

Однажды утром я сидел над сосисками — есть их у меня не было ни малейшего желания. Она поставила передо мной на стол чашку чая и, увидев гримасу на моем лице, воскликнула:

— Ты что, не любишь сосиски?

— Нет.

— А я люблю, — сказала она выразительно и, наклонившись, взяла рукой с моей тарелки одну сосиску.

Она тут же съела ее, — и, глядя на это, я внезапно почувствовал, что не в силах буду еще раз сесть здесь за стол.

В тот же вечер один из оставшихся жильцов (а таких было всего трое), сообщил мне, что в доме через две улицы от нас сдается комната. Он видел в окне объявление. Комната без стола за семь шиллингов и шесть пенсов в неделю.

Я пошел посмотреть комнату. Дом был унылый, деревянный, с потрескавшейся и облезшей краской. Дверь мне открыла женщина с усталым лицом, выражавшим тихую покорность судьбе. Она повела меня в кухню, где на простом деревянном столе лежала груда черных женских спортивных костюмов. Женщина работала сдельно для какой-то швейной фабрики. Работа ее заключалась в том, что она выдергивала наметку из готовых вещей, получая по шесть пенсов за штуку.

— Очень глаза устают, когда выбираешь черные нитки из черной материи, пожаловалась она мне, потирая лоб худыми пальцами.

Хозяйка сказала, что завтрак готовить себе я смогу на газовой плитке. Затем она показала мне комнату. Она была больше, чем я ожидал, и в ней стоял стол. Единственное окно выходило на проезд, по обе стороны которого шел высокий забор. Железная кровать не шаталась, когда на нее садились, и одеяло еще не утратило ворсистости. Под столом и кроватью линолеум выглядел совсем новым, с ярким рисунком, но на остальной части пола он истерся до того, что стал ровно-коричневым.

Был в комнате и камин, но известковый раствор между потрескавшимися кирпичами уже давно выкрошился, и теперь трещины были забиты золой. Зола лежала и внутри камина. Дощатые стены были темно-коричневого цвета, только лак, покрывавший их когда-то, с годами вспучился и растрескался, и теперь они стали шершавыми, как наждачная бумага.

В комнате висела одна-единственная картина. На ней был изображен ангел с распростертыми крыльями, в белом одеянии; он держал за ручку златокудрую девочку и по узкому мостику вел ее в темный и мрачный лес. Надпись на картине гласила: «Ее ангел-хранитель».

Когда я разглядывал картину, женщина, до того молча стоявшая за моей спиной, тихо сказала!

— Это не я повесила, — картина уже висела, когда я здесь поселилась.

— Мне она не мешает, — сказал я. — Не беспокойтесь, пожалуйста.

Я снял комнату и в тот же вечере переехал, простившись с кухаркой.

— Желаю тебе удачи, — сказала она. — Я ничего против тебя не имею. Сам живи и другим жить не мешай — вот мое правило.

ГЛАВА 6

В пансионе, каким бы бедным и унылым он ни был, вы всегда ощущаете присутствие жизни в других комнатах. Жильцы ходят, свистят, поют, разговаривают, открывают ящики; из коридора доносятся их шаги. Эти звуки сближают, создают чувство единства и общности интересов, они раздвигают стены, позволяют позаимствовать у других нужные тебе силы.

Между тем комната, снятая в отдельной квартире, находится в некоем вакууме, она изолирована от жизни. В ней царит грусть. Как только вы переступите ее порог, одиночество впивается в вас цепкими пальцами. Вам сопутствуют лишь шорохи вашей одинокой жизни, они звучат, как лишенное смысла эхо. Оставаясь в своей комнате наедине с собой, я начинал испытывать беспокойство. А ведь прежде в мечтах именно такая комната рисовалась мне уединенной кельей, где я смогу читать и учиться, закладывать фундамент, необходимый для того, чтобы я мог возводить на нем здания из слов.

К тому времени я написал несколько небольших рассказов, но в них просто описывались случаи из жизни и даже не делалась попытка что-то обобщить или объяснить. Все они были отклонены редакциями, хотя, как я понял впоследствии, совсем по другим причинам.

Как-то я посетил редактора — одного из немногих приславших мне письмо со словами ободрения, — и он показал мне сделанный тушью рисунок, изображавший женщину в вечернем туалете, которая стояла в небрежной позе у колонны в большом зале и разговаривала с красивым молодым человеком, тоже в вечернем костюме. — В руке она держала бокал с коктейлем и улыбалась своему кавалеру.

— Не могли ли бы вы написать для меня рассказ, который можно было бы иллюстрировать этим рисунком? — спросил меня редактор. — Я заплатил за рисунок, но так и не смог его использовать. Предположим, что она влюблена в него.

Он сделал жест, как бы говоря, что это само собой разумеется.

— Он тоже любит ее, но считает, что какой-то случай из прошлого делает его недостойным ее любви. Или, постойте минутку… Их отцы вместе принимали когда-то участие в какой-то темной торговой сделке, но она этого не знает. Молодой человек решил посвятить свою жизнь реабилитации памяти своего отца но ради этого он должен погубить репутацию ее отца. В общем, что-нибудь в этом роде. Сначала завяжите узел потуже, а потом искусно распутайте. Публике нравятся такие рассказы. Это в ваших силах.

Но выполнить его заказ я не мог. Я хотел рисовать жизнь такой, какова она на самом деле, и представить читателю самому делать выводы. Я долго размышлял, почему мои рассказы отклоняют, и это побудило меня обратиться к другим книгам — я с головой ушел в чтение и на какое-то время совершенно перестал замечать окружающих меня людей. Я переселился в мир книг, авторы которых посвятили себя изучению жизни, и щедро делились с читателями благородными мыслями, возникавшими у них в процессе этих исканий.

Я был потрясен созданными ими картинами и на время забыл о картинах, ждавших, чтобы мое перо показало их людям. Я понял, что пером этим должна водить сильная рука, — чтобы окрепнуть как следует, ей предстояло пожать еще тысячи других сильных рук.

Чтение не могло научить меня писать. Я прочел «Моби Дик» и несколько дней только и думал о широте замысла и силе этой книги. Я проходил мимо женщин с усталыми глазами, которые катили коляски с румяными ребятишками, выглядывавшими из-за груды овощей; мимо скупщиков старых бутылок, громким криком оповещавших о своем появлении, мимо мужчин, о чем-то споривших у дверей гостиницы, мимо детишек, которые, сидя на корточках, гладили щенка, мимо влюбленных, — но все это время я был далеко в море.

Книги помогают лучше понять уроки, которые дает жизнь, объясняют все, что человек видит и чувствует, придают смысл пережитому, но не они зажигают в нашей душе творческий огонь. Это делает жизнь — все то, что видишь, слышишь, переживаешь, впитываешь в себя.

Почти все вечера я проводил вне дома: ходил в кафе с Артуром и на танцы с Полем. Поль обручился с Джин; оценив его, как постоянного спутника, она решила, что у него есть все данные стать верным мужем, и они условились пожениться, как только позволят обстоятельства. Я иногда ходил с ними в кино, но уличная жизнь представлялась мне куда более волнующей, и я подолгу бродил по городу, внося в блокнот все новые записи.

Днем я работал в Похоронном бюро «Корона», где принимались также заказы и на столярные работы. Уже некоторое время я занимал там должность старшего клерка. Платили мне мало, но работа была постоянная, и я наконец избавился от вечного страха перед безработицей, преследовавшего меня с первых дней самостоятельной жизни.

Фирма изготовляла гробы, дверные косяки, оконные рамы и карнизы. Изготовлявшиеся фирмой гробы («служащих компании просят воздерживаться от употребления этого слова, заменяя его термином «похоронные принадлежности») отличались высоким качеством отделки и стоили очень дорого. Только люди состоятельные могли позволить себе покупать их. Фирма «Корона» первой ввела в обиход гробы под бронзу, — золото и серебро — их покрывали обожженным гипсом, обрызгивали специальным раствором, а затем полировали вручную, чтобы придать видимость металла.

Рабочие, опрыскивавшие гробы из пульверизатора, получали бесплатно пинту молока, как это требовалось законом («чтобы смыть порошок с легких» объяснял мне Тед Бостон, сплевывая в платок).

Владелец фирмы мистер Ричард Б. Бодстерн был высокий человек с походкой гвардейца; держался он очень прямо, здороваясь, слегка наклонялся вперед, а выслушивая собеседника, стоял по стойке «смирно», приподняв голову. Он редко улыбался, сторонился людей и постоянно сохранял строгое выражение лица.

Я видел, что он живет в мире условных образов. В этом точно очерченном мире, созданном Бодстерном в соответствии с усвоенными им жизненными правилами, врачи, например, должны были выглядеть и поступать так, как это подобает людям, отличающимся по положению от обыкновенных человеческих существ. Адвокаты должны были делать то, что в представлении Бодстерна полагалось делать образцовому адвокату. Профессор, архитектор, водопроводчик, лавочник, парикмахер, рабочий — все они, с его точки зрения, должны были вести себя соответственно требованиям, предъявляемым к ним обществом: лишь строго следя за соблюдением этих правил, и могло существовать общество, охранителем которого он себя почитал.

Те же, кто отклонялся от установленного им образца, казались ему подозрительными. Выйдя за рамки своего класса, они представляли, по мнению Бодстерна, определенную угрозу. Имея дело с ними, надо было строго следить за правилами, регулирующими жизнь общества, чуть что — требовать объяснения, держать сейфы на замке, а двери на запоре. Или же отойти от этого тревожного мира и замкнуться в тихом, не знающем перемен, благопристойном мирке, населенном образцовыми гражданами, довольными своей судьбой и неспособными к бунту.

В мире Бодстерна мелкая сошка должна была знать свое место, а любой талант калечился в зависимости от требований общества.

Он не допускал и мысли, что люди, на него непохожие, могут быть равны ему. Равенства между людьми инакомыслящими просто не существует. В его понимании равенство означало сходство, единообразие во всем — в одежде, еде, развлечениях, в подборе друзей, в вероисповедании. Будь как все, и одиночество не грозит тебе!

Если вы объединялись с людьми, отличающимися от вас, для достижения какой-то общей цели, сулившей благо и им и вам, — это означало, что вы хотите уклониться от служения немногим избранным. Такой поступок мог иметь роковые последствия для вашей карьеры. Бодстерн изо всех сил старался соответствовать тому образу главы фирмы, который он сам для себя создал. Этот воображаемый глава преграждал доступ в его дом лицам, занимающим не столь высокое положение. Тщательно подбирал ему друзей. Купил ему черный лимузин. Внушал ему чувство превосходства, власти, своего привилегированного положения. По мнению Бодстерна, он полностью соответствовал этому образцу.

Что касается меня, то хотя он и находил во мне сходство с созданным им образом старшего клерка, но считал, что оно недостаточно, и это смущало его. От своих служащих и рабочих он требовал высокой квалификации и полной отдачи. Я производил впечатление человека, который отлично умеет работать, и он поверил, что так оно и есть на самом деле, однако иногда на него находило сомнение, и тогда он призывал меня к себе в кабинет и начинал поучать меня.

— Ваше будущее, — как-то сказал он мне, — в ваших руках. Перед вами открываются блестящие возможности. Мистер Снип (он имел в виду главного бухгалтера) через год-другой уйдет на пенсию, и его место станет вакантным. Если вы будете относиться к делу с подобающим усердием — я не вижу причин, которые помешали бы вам занять это место. Вы — человек добросовестный и честный, но вам не хватает честолюбия. Это большой ваш недостаток. Да, это ваш недостаток. Не чувствуется, что вы целиком посвятили себя делу.

Он прошелся по кабинету, сосредоточенно глядя себе под ноги; он наслаждался сознанием своего великодушия. Остановившись передо мной и вскинув голову, он посмотрел на меня.

— Преданность делу, умение использовать все свои способности, чтобы добиться совершенства в работе, — вот качества, которые вы должны всемерно развивать в себе. Хороший бухгалтер неотделим от фирмы, в которой служит, от его деятельности зависит ее успех или провал. У них общая цель — процветание дела.

Затем, меняя выспренний тон на дружеский, он продолжал:

— Наша работа не прекращается с уходом из конторы. Всегда помните это! Самые блестящие деловые соображения чаще всего приходили мне в голову, когда я сидел за рулем машины, по дороге в контору или домой. Разные системы улучшения работы приходили мне в голову, когда я лежал в постели.

Я стоял перед ним и слушал эти разглагольствования, явно доставлявшие ему удовольствие.

— Вы избрали для себя жизненное поприще — работу бухгалтера. Это вдохновляющий труд. Постарайтесь же быть достойным своего призвания.

Он говорил подолгу, наслаждаясь своими поучениями, а пока он говорил, я мог о многом поразмыслить.

Вернувшись к себе в кабинет, я брал лист бумаги, разлиновывал его и составлял специальную бухгалтерскую схему. С помощью какой-то частицы своего интеллекта, которой я раньше пренебрегал, я наловчился разрабатывать сложные схемы, облегчающие работу, придумывать рациональные методы ведения дела. Я изобрел даже свою систему регистрации документов, которая мне самому внушала мало доверия, но на других производила впечатление.

Все это я вручал Бодстерну в качестве пальмовой ветви.

Эти предложения, повышавшие производительность труда в конторе и на производстве, внушили ему мысль, что у меня есть «данные». Он считал себя экспертом по системам и непрерывно искал путей к более экономичной организации работы в конторе и на фабрике; он вводил в практику все новые картотеки, бланки, способы подшивки документов, сокращавшие затрату труда. Но он редко оставался доволен изобретенной системой. Ему нравилось менять их. Каждая перемена представляла дополнительные трудности для рабочих, от которых требовалось аккуратно заполнять сложные формы, изобретенные им. Многие были неспособны к этому, другие злились и не хотели, и в конце концов система оказывалась несостоятельной или же должна была подвергнуться значительному упрощению.

Мастерам раздавались специальные письменные инструкции, и, оседлав нос очками в стальной оправе, они изучали их в помещениях, заваленных опилками и стружками или же уставленных до самого потолка гробами.

— Нельзя почивать на лаврах, — внушал Бодстерн мастерам. — Ищите все новые и лучшие методы.

Тем, кто не обращал внимания на его инструкции, он долго выговаривал, с трудом сдерживая гнев и намекая на возможность увольнения.

Но он не позволял им долго горевать. Мистер Бодстерн считал, что хотя хозяин должен постоянно делать рабочим строгие, внушения, никогда не следует допускать, чтобы они уходили домой с чувством обиды. Поэтому он поставил себе за правило в тот же день подойти к подвергшемуся разносу рабочему и похвалить его хорошую работу или же его самого. Дружеская улыбка, похлопывание по плечу — верил он — отличное средство, чтобы восстановить хорошие отношения, нарушенные неприятным разговором. В своих служащих он видел проблемы, подлежащие разрешению, а не человеческие существа, нуждающиеся в помощи.

Мало кто мог предположить, что подбор людей, которые должны были помочь ему создать большое и прибыльное предприятие, производил не кто иной, как его жена. Она иногда появлялась на фабрике, знакомилась с мастерами и присматривалась к рабочим, но я с ней знаком не был и знал только, что все, кому довелось поговорить с ней, были от нее в восторге, причем похвалы, расточаемые ей, неизменно заканчивались выражением недоумения: как это такая женщина могла выйти замуж за мистера Бодстерна.

И вот мистер Бодстерн пригласил меня к себе домой на обед. Это явное отступление от обычных правил удивило весь персонал конторы, — оно приписывалось желанию Бодстерна узнать мнение жены о моей особе.

Он отвез меня к себе домой сразу же после работы. Я сидел на заднем сиденье его длинного черного автомобиля и смотрел на улицу, по которой ходил каждое утро и каждый вечер. Я отмечал про себя все трудные и легкие для меня участки пути и крутой подъем в конце улицы, где обычно давала себя знать усталость после долгой ходьбы. Сейчас я пролетел это расстояние без малейшего усилия. Мне страстно захотелось иметь машину.

От ворот к дому мистера Бодстерна шла аллея, извивавшаяся между деревьями и кустами; заканчивалась она круглой асфальтированной площадкой, раскинувшейся перед увитой плющом верандой. Мы поднялись по ступенькам; миссис Бодстерн ожидала нас на пороге. Веселая, чем-то напоминавшая птичку, — она, казалось, дышала счастьем, — а глаза у нее были такие, словно она ждала, что в каждом человеке ей сейчас откроется какое-то чудесное качество.

Она нежно поцеловала мужа, положила руку мне на плечо, как бы приветствуя старого друга, и повела меня в устланную ковром и заставленную креслами комнату, где я и расположился у пылавшего камина.

Мистер Бодстерн ушел к себе в кабинет, жена его хлопотала в кухне, но каждые несколько минут она появлялась оттуда и перебрасывалась со мной несколькими словами. Ее дружеское обращение, самая интонация, казалось, говорили о том, что мы с ней отлично понимаем друг друга и что нам нет нужды знакомиться ближе.

Уже очень скоро она вовлекла и меня в сферу своих забот, основной целью которых было доставлять радость мистеру Бодстерну. Рассказывая, что она приготовила на обед, она закончила описание какого-то мясного блюда словами:

— Я уверена, что мистеру Бодстерну оно понравится. А как вам кажется?

Я поспешил подтвердить ее предположение.

Мне же обед никакого удовольствия не доставил. Между мистером Бодстерном и мной могли существовать только определенные отношения: он был хозяином, а я его служащим. Эти отношения позволяли нам обмениваться репликами, создававшими видимость известного равноправия, на деле же эти реплики свидетельствовали лишь об убежденности мистера Бодстерна в том, что проявление в разумной пропорции дружеских чувств может польстить самолюбию служащего, внушить ему уверенность в своих силах и поощрить в нем желание служить хозяину.

Мое присутствие за столом требовало от мистера Бодстерна некоего балансирования между дружеским расположением и приличествующей хозяину сдержанностью. Он должен был сочетать наши служебные отношения с гостеприимством, подразумевавшим некое равенство. Без содействия жены это было бы для него трудным делом, — но он вышел из положения, возложив проявление дружеских чувств на жену, сам же ограничился ролью благодушного наблюдателя.

Сразу же после обеда он положил конец этой ситуации, удалившись в свой кабинет и оставив меня на попечение миссис Бодстерн, которая села со мной у камина и завела разговор о книгах, музыке и мистере Бодстерне.

— Он кажется очень строгим, — сказала она мне доверительно, — но это милейший человек в мире. Я счастлива, что имею такого мужа.

Мне казалось, что счастливым должен почитать себя он. — но свои мысли я сохранил про себя. Такой комплимент прозвучал бы дерзостью. Да она в нем и не нуждалась.

Хотя, как знать? Может быть, впечатление, которое производил на других ее муж, уязвляло ее самолюбие, и она ждала от меня подтверждения того, что созданный ею идеальный образ — отвечает действительности. Похвала ее мужу была бы похвалой ей самой.

Какое впечатление я произвел на нее — не знаю. Она держалась непринужденно, ничем не давая мне понять, что меня привезли сюда для того, чтобы она составила обо мне мнение, и я без всякой робости рассказывал ей о своей жизни. Я сказал и о том, что хочу писать книги.

— Как часто мне хотелось быть писательницей, — заметила она. — Наверно, почти все проходят через это. Люди склонны воображать, будто то, что пережили они, не пережил больше никто и им обязательно хочется описать свою жизнь. Что и говорить, это печальное заблуждение. Ведь столько сил тратится по-пустому. Лишь очень немногие испытали в своей жизни нечто такое, что достойно описания. Большинство же, — как мы, например, — живут жизнью, в которой ничего не случается. И никогда не бывают довольны тем, что им приходится делать.

Она с улыбкой посмотрела на меня.

— Надо принимать жизнь такой, как она есть. Что толку в мечтах? Если не посвятить себя подходящей работе, никогда не удастся разбогатеть. — Она похлопала меня по плечу. — Разве вам это не ясно самому? Счастье — это то, что вокруг нас. Надо целиком отдаться делу, и в один прекрасный день вы станете богатым человеком.

Я хотел возразить ей, что вовсе не стремлюсь разбогатеть, но знал, что она не поверит, сочтет меня лицемером.

— Муж говорит, что из вас получится отличный бухгалтер, — добавила она.

К такому убеждению мистер Бодстерн мог прийти, лишь произведя на строго научной основе учет всех тех факторов, которые, по свидетельству психоаналитиков, консультантов по выбору профессии и учебников по исследованию характера, определяют облик образцового клерка. Он учитывал эти факторы с помощью сложных анкет, на которых галочки были символами рассудительности и рационального подхода к работе, а крестики свидетельствовали об отсутствии этих качеств. Заполненная анкета сопоставлялась с личным отношением мистера Бодстерна к подвергшемуся анализу служащему, в результате получалось некое уравнение, из которого было видно, соответствует ли данный человек своей работе.

Решив научно подойти к решению этого вопроса, мистер Бодстерн послал соответствующее приглашение профессору Байрону Боггсу — консультанту по выбору профессии. К его услугам за известную мзду обращались фирмы, во главе которых стояли люди, ставшие жертвой модной причуды: подбирать кандидатов на продвижение по службе с помощью примитивных психологических приемов.

Служащие нашей конторы никогда не слышали о профессоре Байроне Боггсе и понятия не имели, что от этого сдержанного, уверенного в себе господина в элегантном костюме, с тонкими бледными руками, зависит их будущее.