Во дни торжеств. Острые вопросы в юбилей Победы

4‑го же апреля Врангель первым делом издал секретный приказ № 002430, предписывавший командующему Черноморским флотом тайно подготовить суда для эвакуации в случае необходимости 100 тысяч человек. Однако после этого Врангель предпринял несколько попыток расширить подвластную ему территорию за пределами Крыма. Все попытки оказались неудачны. Тем не менее у генерала имелись еще значительные силы: 23 тыс. штыков, 12 тыс. сабель, 213 орудий, 1663 пулемета, 45 танков и бронемашин, 14 бронепоездов и даже 42 аэроплана. Эту силу 7 ноября 1920 года поперла через Сиваш и Перекоп Красная Армия под командованием Фрунзе. Однако врангелевцы отступали на юг довольно организованно. Их ждали в крымских портах суда, приготовленные по приказу Врангеля. «С 31 по 3 ноября (по старому стилю), — пишет Абданк‑Коссовский, — из портов Крымского полуострова вышло 126 судов военного и торгового флота, имея на борту около 150 тыс. человек: свыше 100 тыс. воинских чинов и около 50 тыс. гражданского населения, в том числе свыше 20 тыс. женщин и около 7 тыс. детей» (ВИЖ № 6’95, с. 79). При такой обстоятельной осведомленности невозможно допустить, что автор не знал о «барже смерти».

Впрочем, нет, одна «баржа смерти» все‑таки была. Это эскадренный миноносец «Живой», который, несмотря на свое имя, не выдержал семибальный шторм и затонул. На его борту находилось 250 человек, в основном — офицеры Донского полка (там же, с. 82). Вот этот скорбный миноносец Михалков и мог изобразить, если бы знал о нем, что очень сомнительно. Но ни Фрунзе, ни кто другой из большевиков морскими владыками, способными поднимать шторм, все‑таки не были…

Ни Крушинский, ни Шамбаров, ни Кунгуров, ни Абданк‑Коссовский «баржи смерти» не нашли. А я, кроме эсминца «Живой», нашел и еще одну. Правда, не на Черном море, а на Неве. О ней поведал еще в 1992 году писатель Владимир Солоухин в книге «При свете дня», изданной на американские деньги. Он писал там, что в ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября) 1917 года в Зимнем дворце арестовали министров Временного правительства и, «не мешкая ни часу, ни дня, посадили их в баржу, а баржу утопили в Неве» (с. 161–162). Буль‑буль…

В книге Солоухина было много «достоверных фактов», взятых с потолка, с чердака и из погреба. Например, автор уверял, взяв с потолка, что в составе первого Советского правительства было 20 евреев и только 2 русских. Во‑первых, в правительстве было не 22 наркома, а 15. Во‑вторых, ведь этот состав СНК давно и хорошо известен: там был один‑единственный, но крайне голосистый еврей — Л.Д. Бронштейн‑Троцкий (Великая Октябрьская революция. Энциклопедия. М. 1987, с.481). (Между прочим, наш президент все время путает известного Эдуарда Бернштейна со сверхизвестным Львом Бронштейном, приписывая второму пресловутый постулат первого: движение — все, цель — ничто. И никто из его многочисленных советников, консультантов и звездочетов не смеет его поправить.).

А с чердака В. Солоухин взял и за американские деньги растиражировал такое: «В 1918 годе Ленин бросил крылатую фразу: пусть 90 % русского народа погибнет, лишь бы 10 % дожили до мировой революции». Тогда‑то Лацис, заместитель Дзержинского (коим он никогда не был. — В.Б.), опубликовал инструкцию своим подчиненным: «Мы истребляем буржуазию как класс… Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти».

На чердаке было очень темно, и писатель сгреб там сразу несколько глупостей. Во‑первых, «крылатую фразу» бросил не Ленин, а Зиновьев. Это не одно и то же. Во‑вторых, в этой «фразе» некрасивые цифры стояли все‑таки в обратном порядке: не 90 и 10, а 10 и 90. Значит, писатель соврал в девять раз. Наконец, Ленин не только не бросал «крылатую фразу», но и немедленно отчитал Лациса: «Вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал товарищ Лацис: «Не ищите (?!!) в деле обвинительных улик о том, восстал ли человек против Советов оружием или словом» (ПСС, т. 37, с. 310).

Воочию видя, что автор работает недобросовестно, Вадим Кожинов, естественно, заподозрил, что и «баржа смерти» взята с потолка, с чердака или из погреба. И начал копаться, проверять. И при его известной дотошности вот что установил. Оказалось, министры Временного правительства действительно были арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость. Но, будучи утоплены писателем Солоухиным, одни все‑таки выплыли из подернутой льдом Невы, а другие вынырнули аж в Сене. Иначе говоря, очень скоро, буквально через несколько дней их выпустили безо всяких последствий и условий на все четыре стороны. Их было пятнадцать человек. Восемь уехали во Францию, семь остались на родине. Как же сложилась их жизнь?

Военно‑морской министр адмирал Д.Н. Вердеревский пережил войну, немецкую оккупацию Франции, а в мае 1945 года был на приеме в нашем посольстве и пил за здоровье Сталина. Он даже успел получить советский паспорт, но не успел вернуться на родину — в 1946 году умер, ему было 73 года.

Министр исповеданий А.В. Карташев стал во Франции выдающимся историком православия, тоже пережил оккупацию и умер в 1960 году в возрасте 85 лет.

Министр‑председатель Экономического совета С.Н. Третьяков, внук знаменитого создателя знаменитой картинной галереи, еще в 1929 году стал во Франции ценнейшим агентом нашей разведки, но в 1943 году немцы его раскрыли и он был расстрелян.

Из тех, кто остался на родине, нельзя не вспомнить генерала А.А. Маниковского, в последние дни Временного правительства исполнявшего обязанности военного министра. Он стал начальником снабжения Красной Армии, но в 1920 году погиб в железнодорожном крушении.

Министр путей сообщения А.В. Ливеровский работал по своей транспортной специальности и сыграл важную роль при прокладке знаменитой «дороги жизни» в дни блокады нашей северной столицы, за что получил медаль «За оборону Ленинграда» и другие награды. Министр земледелия С.Л. Маслов (1873–1943) долгие годы преподавал в МГУ.

Как известно, Временное правительство за восемь месяцев своего существования пять раз меняло состав. Так что на одной и той же должности побывали разные лица. Назову еще несколько имен, ограничиваясь уже самыми краткими сведениями о них, которые, однако, убеждают, что никто из них не угодил на солоухинскую «баржу смерти».

Министр иностранных дел М.И. Терещенко укатил за границу и прожил там до 1956 года. Этот крупный землевладелец едва ли пил в Париже за здоровье Сталина.

Там же оказался и министр торговли и промышленности А.И. Коновалов (1875–1948), заместитель Керенского. А другого министра торговли и промышленности — С.Н. Прокоповича (1871–1955) пришлось в 1922 году выслать из страны за антисоветскую деятельность: он возглавил подпольное Временное правительство. Министр просвещения А.А. Мануйлов (1861–1929) поначалу эмигрировал, но очень скоро вернулся и даже стал марксистом. Другой министр того же ведомства С.С. Слезкин (1862–1932) с 1929 года до самой смерти был директором Ленинградского института экспериментальной медицины. Министр почт и телеграфа А.М. Никитин тоже в 1920 году был осужден за антисоветскую деятельность, но был досрочно освобожден и работал по линии кооперации. Министр государственного призрения Н.М. Кишкин (1864–1930) тоже отсидел за что‑то какой‑то срок, но потом работал в Минздраве. И министр труда К.А. Гвоздев, член ЦК партии меньшевиков, не избег суда, но это было уже в 1931 году. Военный министр генерал А.И. Верховский (1886–1938) с 1918 года служил в Красной Армии.

Все эти факты, имена, даты, признания историков дают полное основание думать, что как Михалков, братан Солженицына, так и его «баржа смерти» — родная сестра барже Солоухина.

Мадам, рукопись на бочку!

(к столетию А.И. Солженицына, почетного гражданина США)

Я прочитал эту книгу раньше многих, приобретя ее еще в 1979 году на Международной книжной ярмарке во Франкфурте‑на‑Майне, где довелось побывать в составе делегации московских писателей. Это был год столетия со дня рождения Троцкого, ну, и не так давно вышел в парижском издательстве YMCA‑PRESS в трех томах мелким шрифтом сей «Архипелаг». Сочинения Льва Давидовича и Александра Исааковича на всех прилавках и красовались. Бери — не хочу. Троцкого я не брал, хотя потом он каким‑то образом появился в моем книжном шкафу. А «ГУЛаг», конечно, схватил. Ведь столько разговоров о нем! Да и с автором я был хорошо знаком и по переписке, и лично.

Когда уже дома я начал читать, то прежде всего был поражен, изумлен, ошарашен элементарной безграмотностью текста, обилием примитивного орфографического вздора. Тот, кто видел это сочинение в издании «Советского писателя» 1989 года тиражом в 100 тысяч или то, что в 2007 году вышло в Свердловске тиражом уже в 4 тысячи (за 18 лет падение в 25 раз. А редактор — сама Н. Солженицына), может мне не поверить, ведь там по крайней мере с орфографией вроде все в порядке. Действительно. А дело в том, что в 1989 году у нас во всех редакциях существовал институт внутренних рецензий, были редакторы, бюро проверки, наконец, корректоры. Только благодаря этому сочинение Солженицына и вышло у нас в грамматически пристойном виде, за одно это ему следовало бы благодарить советскую власть, а не брехать о ней.

Но издание, которое я приобрел во Франкфурте, вышло в Париже в таком зачуханном издательстве, где по скаредности хозяина или директора Никиты Струве нет ни редакторов, ни корректоров — ведь им надо платить! Там книги выходят в таком виде, в каком автор представил рукопись, т. е. тут он голенький, без обработки, правки и прикрас. Что ж, это имеет свои достоинства с точки зрения подлинного знания об авторе.

Некто Николай Андреяшин заявил в отклике на статью в «Литературной газете» о нашем герое: «Обвинять Солженицына в безграмотности может только безграмотный тупица». Это тот самый Андреяшин, который, объявив себя анархистом, всех с ним не согласных объявляет ничтожествами. Тот самый, который заявил, что Шолохов после смерти Сталина назвал его… неприлично повторять. Откуда он это взял? Да у такого же пустопляса или из собственного анархического кумпола. На самом деле, когда Сталин умер, Шолохов написал статью «Прощай отец», которая начиналась словами: «Как внезапно мы осиротели…» (Правда. 8 марта 1953). А потом, отметая клевету на Сталина, говаривал: «Был культ, так была и личность!»

Между прочим, рассказывая, каким держимордой он был на фронте, как помыкал подчиненными, Солженицын откровенно признавался в «Архипелаге»: «Я метал подчиненным бесспорные приказы, убежденный, что лучше тех приказов и быть не может. Сидя выслушивал я их, стоящих по стойке смирно. Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на «ты»… Еще на формировке заставил нерадивого солдатика Бербенева шагать после отбоя под команду непокорного мне сержанта Метлина. А на фронте посылал подчиненных под снарядами сращивать разорванные провода, чтобы только не попрекнуло начальство». То есть из боязни начальственного упрека послал человека на смерть.

Конечно, это никакого отношения к грамотности не имеет, тут скорее нечто мистическое. А свое глумление над солдатами Солженицын, разумеется, оправдывал: «Вот что с человеком делают погоны!» Они, мол, виноваты. Я видел на фронте вблизи немало людей в офицерских погонах, и до сих пор помню их: полковники Горбаренко и Звездич, майор Амбрузов, капитаны Ванеев, Елсаков, Шуст, старшие лейтенанты Ищенко и Савчук, лейтенанты Павлов, Дунюшкин, Михайлин, Эткинд, младший лейтенант Гудкова… И пожалуй, только один‑два из них были с задатками Солженицына. Остальные — вполне достойные люди и командиры. С Алексеем Павловым, ныне полковником в отставке, живущим в Алуште, дружим до сих пор — бывали в гостях друг у друга, переписываемся, я даже стихи ему посвятил в связи с возвращением Крыма.

Что ж, драгоценный Андреяшин, пойдемте прогуляемся по тексту «Архипелага». Вам‑то, анархисту, что, а я сразу — чуть не в обморок: «асС… нивелЛировать… балЛюстрада… агГломерат… мусСаватист… карРикатура и даже — анНальное отверстие…»

Придя в себя, я подумал, что ж, это все‑таки слова иностранного происхождения, не будем строги. Но с другой стороны, ведь автор имел высшее образование, окончил Ростовский университет, был там сталинским стипендиатом, да еще — два курса знаменитого Московского института истории, философии и литературы (ИФЛИ). Как же так? Неужели он там не грыз гранит науки, а только ковырял в отверстии?..

Вот еще: «Военная кОмпания… РККА обладалО… прЕуменьшено». Ну, первое словцо опять иностранного роду‑племени, второе — аббревиатура, тоже случай непростой да и с этими «пре» и «при» многие путаются. Но имеет ли на это право нобелевский лауреат? Как думаете, анархист?

Однако же вот слова исконно, кондово русские, но и тут такая же достослезная картина, и мое изумление подскочило еще выше. Судите сами. Вместо «навзничь» автор пишет «ничком» и наоборот. Или: «западозрЕть… женщина в шелковом платьИ… мы у них в презреньИ… рассказ об одном воскресеньИ… при многолюдьИ… на мелководьИ… в ПоволжьИ… в ЗаполярьИ…» Опять однотипная неграмотность!.. Или: «вещи бросаются в тут же стоящИю бочку… Маркелов стал нЕ много, нЕ мало председателем месткома…» Но если все это были ошибки, так сказать, вполне «доступные» русскому человеку, то вот уж нечто вовсе запредельное: «восСпоминания… подписСи»… Нет, так не мог написать русский человек, это что‑то заморское. А разве может русский человек, русский писатель написать «дети околевали». Как о щенках! Но он же вроде русский? Да и среди тех, у кого отчество Исаакович, редко встретишь такое диво.

И с географическими названиями то же самое. Ну, ладно опять же, он не знал, как правильно писать название немецкого города Вормдитт, в котором его арестовали в феврале 1945 года, простим ему и МанЬчжурию без мягкого знака, не будем стыдить и за то, в США на одном митинге он воскликнул по поводу радостной встречи: «Я должен был встретиться с американцами еще на Эльбе, но меня арестовали!» А на самом деле 48‑я армия, в которой он служил, шла не на Эльбу, а на Вислу в направлении горда Эльбинг, который он спутал с Эльбой… Но не будем стыдить покойника, не будем…

Однако же ведь нобелиат в таком духе упрямо твердил и о советских городах: КишЕнев… АлмЫ‑Аты… И даже знаменитый Халхин‑Гол у него — Халхингол. А казалось бы, незабываемая Таруса, где он провел свой медовый месяц, у него ТарусСа, как и ТартусСкий университет. Не умел правильно написать Лодейное Поле, Наро‑Фоминск, Иваново‑Вознесенск, Хакасия, поселок Железинка, Бауманский район… Пусть бы уж писал, как хочет, иностранные имена: ТрумЕн или Мао‑дзе‑Дун. Но ведь и простые русские имена вышли из‑под его пера в неприличном виде: ВячИслав… КЕрилл… А у Солженицына был друг юности Кирилл Симонян, с которым он во время войны переписывался. Неужели так и писал: «Дорогой Керюша!» А тот не обижался?

И вот что еще изумляет. Он же такой верующий, что аж возомнил себя «мечем Божьим» и однако же библейский ГОлиаф у него ГАлиаф… Еще и КесСарийский… И уж вовсе умопомрачительная трансформация: не Троице‑Сергиева, а ТроицКО‑СергиевСКАЯ лавра. Будто она получила название не в честь святой Троицы и своего основателя преподобного отца Сергия, а в память каких‑то безвестных товарищей Троицкого и Сергиева.

А то вздумал еще блеснуть знанием немецкого, но вместо die Sоwietuniou лихо выдал Soviet Union. Другой раз для понту вставил в текст известную английскую поговорку My home is my castl (Мой дом — моя крепость). Похвально. Только англичане, которые настоящие, предпочитают в таких случаях говорить не home, a haus. В другой раз ввернул nach der Heimat (домой, на родину). Весьма интеллигентно. Но немцы, которые вполне грамотные, говорят в этом случае не nach der, а in die. Или nach Hause, heim. Словом, дикое невежество на любой вкус, в том числе на иностранный! И при всем при этом он еще гневно и презрительно восклицал: «Безграмотная эпоха!». А спустя двадцать с лишним лет предал гласности тот ужаснувший его факт, что какой‑то инспектор райпо в Казахстане в какой‑то ведомственной бумаге написал не «ботинки», а «батинки». Да он, вероятно, и не русским был.

Что же все это означает? Мало того, что человек имел полтора высших образования, но Наталья Решетовская, первая жена сочинителя, вспоминала, что муж был очень аккуратен, дотошен, делал бесконечные выписки из прочитанных книг и мечтал, чтобы в доме стояла ваза с карточками, на которых разного рода цитаты и даты, а он, проходя мимо, запускал бы руку в вазу, вытаскивал несколько карточек и проверял себя. Голубая мечта зубрилы…

Но ведь дело не только в столь загадочной орфографической безграмотности. В этой великой книге мы на каждом шагу встречаем еще и великое множество нелепостей совсем иного рода — исторических, географических, житейско‑бытовых и т. д.

Вот один из ее персонажей говорит, что в 1812 году из‑за лесов и болот «Наполеон не нашел Москвы». Ну, этот персонаж, может быть, дурак дураком, но его словам никто же не удивляется, никто не возражает, не переспрашивает, принимают как само собой разумеющееся. Выходит, что и автор, и все другие персонажи этой сцены согласны, что не было ни Бородинской битвы, ни пожара Москвы, ни Березины, ни гибели 600‑тысячной армии двунадесяти языков, а наткнулся Наполеон на болота, повернулся и пошагал домой, где его ждала красавица Жозефина. И Ватерлоо не было, и русской армии в Париже не было. Интересная история… Замечу, что эту дичь, как и многое другое, столь же высококачественное, вдова писателя, не шибко превосходящая его на поприще знаний, в помянутом екатеринбургском издании 2007 года, которое редактировала лично своею любящей рукой, — эту дичь оставила в неприкосновенности (том 1, с. 356).

А вот мы читаем, что после революции и Гражданской войны население у нас было 180 миллионов. Это супруга милосердно поправила: 150. Может, вспомнила поэму Маяковского, так и называвшуюся «150 миллионов» (1919). В другом месте читаем, что в 1941 году население у нас было 150 миллионов, а на самом деле, как известно, около 195 млн. Иначе говоря, в одном случае ему в лживых и клеветнических целях захотелось уменьшить цифру на 45 млн., в другом в тех же целях — увеличить на 30 млн., и он без колебания в обоих случаях манипулирует цифрой населения родины либо действительно не знает ее. Писал также, что за каждым из руководителей Беломорканала числится тысяч по 30 загубленных душ. Вдове показалось мало, добавила 10: по 40 тысяч (2007, с. 79). Все, что он писал о Беломорканале, великой стройке первой пятилетки, имевшей огромное народнохозяйственное и военное значение, — первоклассная туфта. Кстати, как нам пригодился Беломорканал в 1941 году!..

Есть в этом сочинении и о кошмарах в какой‑то Михневской области, и атаман Платонов, и Кипр вместо Крита, и подарил он Марксу книгу Энгельса «О положении рабочего класса в Англии», которую тот написал еще до знакомства с Марксом… Вот это очень примечательно. Ведь Солженицын до тех пор, пока не сделался «мечем Божьим», считал себя завзятым марксистом, намерен был написать книгу «Люби революцию», считал, что Сталин отступает от марксизма, и негодовал по этому поводу, писал жене с фронта, чтобы она закупала марксистскую литературу, т. к. опасался, что она исчезнет — и вот, пожалуйста, путает Маркса с Энгельсом! Вдове надо бы поправить, да она и не знает, кто это такие, так и печатает лажу (т. 2, с. 221).

Ну, ладно, он приписывает Бернсу стихи, которые тот никогда не писал, но как цитирует любимого Пастернака, его «Лейтенанта Шмидта»! Шмидт у него говорит на суде:

Я тридцать лет вынашивал Любовь к родному краю, И снисхожденья вашего Не жду и не теряю!

Как это — не теряю? Чтобы потерять, надо иметь. Бессмыслица же! И это сталинский стипендиат? У Пастернака, конечно же, — «и не желаю».

Я уж не говорю о таких приступах слабоумия, как байки о целом составе, в каждое вагонное купе которого, рассчитанное на четверых, запихивали, мол, по 36 заключенных, т. е. в 9 раз больше, чем полагается, и три недели зачем‑то везли с Камчатки в Москву; или о камерах на 20 человек, в которых‑де отбывали срок 323 заключенных, т. е. в 16 раз больше; или о тюрьмах, рассчитанных, дескать, на 500 человек, а в них сидело 10 тысяч, т. е. в 20 раз больше. Слышите, анархист, — врет в двадцатикратном размере! Да уж не был ли и он анархистом?

Кому этого мало, может прочитать и такое: «Роту заключенных около ста человек ЗА НЕВЫПОЛНЕНИЕ ДНЕВНОЙ НОРМЫ ЗАГНАЛИ НА КОСТЕР — И СОЖГЛИ» (выделено им). В другой раз за то же самое заморозили в лесу 150 человек. Итак, истребили 250 человек. А кто за них будет завтра выполнять план? Ведь за план‑то начальство взыщет! Кто будет выполнять? Да, видно, сам Солженицын, его жена, сыновья да вот этот самодельный анархист. Но это что! А еще был случай, говорит, когда просто так от нечего делать, просто патроны были лишние, взяли и за три дня расстреляли 950 человек. Вот так же писатель Ч., ныне покойный, уверял, что маршал Жуков на Ленинградском фронте «батальонами расстреливал». Я ему говорил: «Ну, допустим, расстрелял два‑три батальона. А кто же вместо них оборону держать будет?». Этого Ч. не знал… Удивительно, как желание сказать гадость убивает способность здраво соображать.

Ну, на этом, я думаю, пора сделать вывод. По‑моему, совершенно ясно, что иметь такого уровня грамотность, нагородить столько несусветного вздора (а тут лишь малая часть) не мог психически нормальный взрослый русский человек, имеющий высшее образование. И есть веские основания полагать, что «Архипелаг» написан если не целиком другим человеком, не русским, или несколькими иностранцами, плохо знающими и русский язык, и русскую историю, то во всяком случае при их весьма активном участии.

В нашей прессе неоднократно приводились такие вот строки из воспоминаний бывшего американского посла в СССР и разведчика Д. Бима: «Когда мои сотрудники в Москве принесли мне ворох листов за подписью Солженицына, я вначале не знал, что мне делать с этим бредом. Когда же я посадил за редактирование и доработку десяток опытных и талантливых редакторов, я получил «Архипелаг ГУЛаг» (Н. Федь. Литература мятежного века. М.: 2003, с. 512).

Действительно, француженка по рождению Ольга Андреева‑Карлайль, внучка известного писателя Леонида Андреева, в книге «Возвращение в тайный круг» (М.: 2004) рассказывает, что Солженицын первоначально планировал издание своего бессмертного «Архипелага» в крупном американском издательстве «Харпер энд Роу», где до этого с помощью Ольги Вадимовны и ее мужа Генри роскошно был издан роман «В круге первом». Она писала: «Я представляла себе, что мы — наша тайная организация с базой в США была телом, а голова этого тайного организма находилась в Москве. Получая распоряжения от головы, тело претворяло их в жизнь» (с. 110). Супруги пять лет возились с рукописью «Архипелага», устроили ее перевод на английский, и все было готово к изданию, но вдруг у «головы» поехала крыша, она заподозрила «тело» в финансовых махинациях и написала супругам, что они могут перевод сжечь, «голова» отказалась от их услуг да еще по своему лагерному сексотскому обыкновению обвинила их в том, что по их вине она была выслана из СССР. А книгу издали во Франции.

А вот еще и докладная записка председателя КГБ Ю.В. Андропова в ЦК от 10 апреля 1972 года, в которой есть такие строки: «По полученным данным, РОСТРОПОВИЧ, на даче которого продолжает проживать СОЛЖЕНИЦЫН, 27 марта посетил посла США Д. Бима и беседовал с ним в течение двух часов» (Кремлевский самосуд. М.: 1994., с. 221). О чем они могли беседовать, как не о Солженицыне! О чем, кроме тогда уже готового «Архипелага».

Ну, а талантливость упомянутых Бимом редакторов, если они действительно работали над рукописью, как мы могли убедиться, не высокого полета. Но они могли быть именно людьми, плохо знающими и русский язык и русскую историю. О чем говорить, если в США даже президенты путают Ливию и Ливан, Австрию и Австралию, если их фильм о нашей Отечественной войне назывался у них «Неизвестная война». Вполне могли они думать, что и «Наполеон не нашел Москвы».

И вот что опять примечательно. В своем «Теленке» (М.: 1996) Солженицын орет на переводчиков Бурга и Файфера: проходимцы! Рычит на переводчика Р. Паркера: прихлебатель! халтурщик! Визжит на издателя Фляйснера: лгун! И поносит всех вместе: «Они испоганили мне «Один день Ивана Денисовича»!..

Что ж, такое буйство можно понять, если они действительно перевели и издали плохо. Но ведь все‑таки это лишь не очень большой рассказ, а тут — эпопея в 1500 страниц, Книга Жизни, но издана позорнейшим образом, однако — ни слова упрека в адрес Никиты Струве. В чем дело? А судя по всему, вот в чем. Если это своя собственная непотребщина, то — на кого же орать? Сам виноват, что предстал перед читателем телешом. Ты же знал, что это за издательство, в котором даже корректоров нет. И он уверяет, что именно сам: «Всю весну 1968 года мы печатали «Архипелаг» с Воронянской, Люшей Чуковской и Надей Левитской». И называет их «умными‑умными людьми» (Там же., с. 332). Да неужто все три умницы были так малограмотны? Неужели ни одна из них не решилась сказать Солженицыну: «Батюшка гений, ну, что ж вы врете‑то так беззащитно?» Невозможно поверить!

С другой стороны, если это дело рук бимовских «талантливых редакторов», то батюшке опять лучше промолчать, чтобы скрыть их участие в создании своей Книги Жизни. Вот и молчал…

В декабре 1962 года вскоре после известной встречи руководителей партии и государства с деятелями культуры Солженицын безо всякого повода вроде юбилея или награды написал Шолохову, с которым виделся на этой встрече, весьма чувствительное письмо:

«Многоуважаемый Михаил Александрович!

Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, — помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство, как высоко я ценю автора бессмертного «Тихого Дона». От души хочется пожелать Вам успешного труда, а для того прежде всего — здоровья!

Ваш Солженицын».

«Неизменное чувство»… Но прошел недолгий срок, и он о той встрече с Шолоховом уже пишет в «Теленке» так: «Хрущев миновал Шолохова стороной, а мне предстояло идти прямо на него, никак иначе. Я шагнул, и так состоялось (словно без его участия. — В.Б.) рукопожатие. Ссориться на первых порах было ни к чему (При первой встрече ссорится — из‑за чего? Из‑за места за столом на банкете? Да еще на правительственном приеме! — В.Б.). Но и — тоскливо мне стало (Не из‑за того ли, что «Тихий Дон» написал не ты? — В.Б.) и сказать совершенно нечего, даже любезного (А через несколько дней наговорил столько любезностей, что хоть святых выноси. — В.Б.).

— Земляки? — улыбнулся он под малыми (!) усами (у самого‑то и таких тогда не было. — В.Б.) растерянный (Еще бы! С такой глыбой встретился. — В.Б.), и указывая путь сближения.

— Донцы! — подтвердил я холодно и несколько угрожающе (О Господи, он еще и угрожал Шолохову! Уже! Да чем же? Словцо‑то сказано самое безобидное. — В.Б.)».

И дальше уже совершенно как Бенедикт Сарнов, критик: «Невзрачный Шолохов… Стоял малоросток и глупо улыбался… На трибуне он выглядел еще более ничтожным». Тут не хватает только слов Сарнова: «Совершенно неписательская внешность…».

И еще: «Мое сердце терзали чекистские когти — именно в эту осень сунули Нобелевскую премию в палаческие руки Шолохова». «Сунули» не осенью, а зимой 1965 года. И все честные люди радовались. А вот тебе не «всунули», а впарили, как потом Горбачеву. И все честные люди плевались так, что повысился уровень Тихого океана.

Тут не обойти «палаческие руки». В лагере, где, по собственному признанию в «Архипелаге», Солженицын был сексотом, 22 января 1952 года заключенные хотели устроить массовое выступление и потребовать освободить из карцера своих товарищей, оказавшихся там, как они считали, несправедливо. Пронюхав об этом, Солженицын 20 января написал начальству донос, будто готовится восстание. Этот донос неоднократно печатался и за границей, и у нас. Вот его текст:

«Сов. секретно

Донесение с/о от 20.1.52 г.

В свое время мне удалось, по вашему зданию, сблизиться с Иваном Мегелем. Сегодня утром Мегель встретил меня у пошивочной мастерской и полузагадочно сказал: «Ну, все, скоро сбудутся пророчества гимна, кто был ничем, тот станет всем!» Из дальнейшего разговора с Мегелем выяснилось, что 22 января з/к Макушь, Коверченко и Романович собираются поднять восстание. Для этого они уже сколотили надежную группу, в основном из своих — бандеровцев, припрятали ножи, металлические трубки и доски. Мегель рассказал, что сподвижники Романовича и Маклуша из 2, 8 и 10 бараков должны разбиться на 4 группы и начать одновременно. Первая группа будет освобождать «своих». Далее разговор дословно. «Она же займется и стукачами. Всех знаем! Их кум для отвода глаз тоже в штрафник затолкал. Одна группа берет штрафник и карцер, а вторая в это время давит службы и краснопогонников. Вот так‑то!». Затем Мегель рассказал, что 3 и 4 группы должны блокировать проходную и ворота и отключить запасной электродвижок в зоне.

Ранее я уже сообщал, что бывший полковник польской армии Кендзирский и военлет Тищенко сумели достать географическую карту Казахстана, расписание движения пассажирских самолетов и собирают деньги. Теперь я окончательно убежден в том, что они раньше знали о готовящемся восстании и, по‑видимому, хотят использовать его для побега. Это предположение подтверждается и словами Мегеля «а полячишка‑то, вроде, умнее всех хочет быть, ну, посмотрим!

Еще раз напоминаю в отношении моей просьбы обезопасить меня от расправы уголовников, которые в последнее время донимают подозрительными расспросами.

Ветров.

20.1.52.»

(ВИЖ № 12’90. Перепечатка из журнала «Neue Politik № 2’78. Гамбург).

Это фрагмент из книги «Der Bart ist ab» («Без бороды») швейцарского писателя Франка Арнау. Его, как сказано в редакционной врезке, «сильно занимал миф, который возник на западе вокруг личности и сочинений Александра Солженицына, и особенно вынашивался теми, кто хотел бы возродить холодную войну». Арнау удалось собрать обширный материал о Солженицыне, он ездил для изучения этого в Советский Союз, встречался с его однолагерниками Л. Копелевым и др. В предисловии сказано, что книгу «ни одно издательство не хочет публиковать, хотя автор — писатель, пользующийся успехом». Он умер в феврале 1978 года. И фрагмент напечатан с согласия его вдовы Этты Арнау.

Донос Ветрова своей чрезмерной обстоятельностью, дотошностью и некоторыми другими особенностями должен был бы вызвать сомнение у тех, кому он поступил. В самом деле, при совершенно случайной встрече с Ветровым не в каком‑то укромном месте, а у пошивочной мастерской Мегель ведет себя, по описанию доносчика, чрезвычайно странно: излагает план бунта до мельчайших подробностей вроде отключения движка. С какой стати? Он же крайне заинтересован в сохранении полной тайны, но вдруг выкладывает все до точки такому человеку, как Ветров. Ясно, что тот все выдумал, и позже, описывая это событие в «Архипелаге», признал, что вопреки его доносу никакое восстание не планировалось. Донос был чистой провокацией, каких Солженицын устроил в жизни немало. Но эта оказалась — с кровью, с трупами.

У администрации лагеря времени разобраться в доносе уже не оставалось, надо было действовать срочно. Утром заключенные действительно собрались на плацу, стали требовать, страсти накалились, как может повернуться дело, было неясно, и администрация, видимо, в растерянности и страхе, применило оружие. Несколько человек погибли. На чьей это совести?..

Да еще нельзя не вспомнить Елизавету Воронянскую, покончившую самоубийством после того, как у нее изъяли этот самый «Архипелаг», врученный ей Солженицынам. Так какие же у него руки?

А Шолохов своими «палаческими руками» не только написал действительно бессмертный «Тихий Дон», но и отчаянными письмами Сталину в 1933 году спас от голодной смерти десятки тысяч этих своих земляков.

А все дело с возрождением клеветы о плагиате «Тихого Дона», видимо, в премиях. Солженицына выдвинули в 1963 году на Ленинскую — и прокатили, а Шолохов в 1965‑м получил Нобелевскую, которую заслужил еще лет тридцать тому назад. Стерпеть этого Солженицын не мог. Уверял в «Теленке», будто Твардовский сказал завотделом культуры ЦК В.Ф. Шауро: «Вы думаете, первый русский писатель — кто? Михаил Александрович? Ошибаетесь!». Вот сказанул и побежал к Солженицыну порадовать его. Это Твардовский‑то, который уже прозревал от «новомирской» мороки и говорил ему: «У вас нет ничего святого… Ему с… в глаза, а он — Божья роса!.. Вы страшный человек. Если бы я пришел к власти, я бы вас посадил». (О. Андреева. Возвращение в тайный круг. М.: 2004., с. 132).

Да, он тут же возродил возню вокруг «проблемы авторства «Тихого Дона», которая началась еще в 1929 году, когда появились первые изумившие всех первые части этой великой книги. И ведь, на первый взгляд, сомнение понять можно: автор так молод! Но вот мы отмечаем юбилей Лермонтова, прожившего всего 26 лет. И кто‑нибудь сомневается в его гениальности? А Пушкин однажды заметил: «Гений постигает истину с первого взгляда».

Тогда была создана комиссия во главе с М.И. Ульяновой, и после того, как Шолохов представил рукопись, во всем разобрались, об этом было напечатано в газете, и возня прекратилась. И вот спустя тридцать пять лет — снова. Конечно, у Солженицына нашлись подпевалы: С. Стариков, Рой Медведев, а некая И.Н. Медведева‑Томашевская целую книгу накатала, но то ли надорвалась от чрезмерной спешки, то ли совесть заела, — тотчас почила в бозе. И все шумели: «А где рукопись? Представьте рукопись! Нет же рукописи!» И действительно, с тех давних пор она куда‑то запропастилась. Долгое время не знали, что ответить. Но вдруг рукопись наконец нашлась у вдовы погибшего на войне приятеля Шолохова Василия Кудашева, которому писатель тогда в 1929 году отдал ее, не очень‑то заботясь о сохранности. И рукопись с предисловием Феликса Кузнецова, знатока проблемы, много тут поработавшего, была опубликована. Читайте.

Так вот, курам на смех аж за четыре с половиной года (целый президентский срок!) специальным Указом создана Комиссия по празднованию 100‑летия Солженицына. Времени много. Первым делом эта высокая Комиссия пусть и займется поисками рукописи «Архипелага» и опубликует ее. А мы почитаем.

А как же иначе, мадам?

Не будите спящую собаку

Сложность и ложность

«Право голоса»… «Право знать»… «Вечер с Владимиром Соловьевым»… «Список Норкина»… «Политика»… Разве за всем уследишь! Но некоторые передачи все‑таки удается посмотреть. Какие страсти, какие прозрения, какая дремучесть… Порой уж такой умственный самум бушует, что ничего понять невозможно. Но случаются моменты и кристальной прозрачности, особенно в сфере дремучести. Вот с этого я и начну.

Опять появился куда‑то было исчезавший Леонид Гозман. А без него скучно. Поседел, лоб избороздили благородные морщины достойного мужа, можно заподозрить, что многое осознал, осмыслил, помудрел. Но вот он разверз уста:

— Бездарное советское руководство во время войны… И тотчас все узнали прежнего твердокаменного Гозмана, битого и Прохановым, и Зюгановым, и Михалковым, и Пустяковым…

— Да как же такое руководство, — сразу дает отпор Вячеслав Никонов, — смогло привести страну к победе против почти всей Европы?

Ответить нечего, но Гозман бросает в атаку засадный полк:

— Борис Львович Васильев, фронтовик, ненавидел и Сталина, и советскую власть…

Ну, во‑первых, их ненавидели и ненавидят многие — от Деникина до Гитлера, от здравствующей Хакамады до покойной Новодворской. Так что тут ничего нового нет. Во‑вторых, Борис Васильев ненавидел не только Сталина и советскую власть… Но прежде хочу напомнить, что когда отмечалось 85‑летие писателя, то мы услышали с телеэкрана, прочитали в статьях о нем, в беседе самого юбиляра с корреспондентом американской газеты «Нью таймс» много интересного, неожиданного и загадочного.

Вот смотрю я на книгу, в которой портрет Васильева, где он под руку с Ельциным, а в другой руке роскошный букет, видимо, только что подаренный державным тезкой, и вспоминаю… Нам тогда поведали, например, что мать писателя, «утонченная красавица с грустной улыбкой происходила из старинного дворянского рода, ветви генеалогического древа которого сплетались с ветвями Пушкиных и Толстых». Представляете? Мы едва пришли в себя от новости о том, что ветви Егора Гайдара сплетались с ветвями Лермонтова, как тут на тебе — родство сразу с двумя титанами нашей литературы! Он имел полное право взять псевдоним Толстушкин, но скромность не позволила. А если бы Борис Львович дожил до 90 лет, глядишь, разыскали бы родство с Данте и Шекспиром.

Так вот, потомок Пушкина, как старший брат Сванидзе, Радзинского, Млечина, люто ненавидел Сталина. Есть основание думать, что еще в юности перед портретом или бюстом вождя, или проходя 1 мая по Красной площади, он шептал сквозь зубы стихи своего прародителя с небольшой поправочкой:

Самовластительный злодей, Тебя, твой Кремль я ненавижу! Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу.

А в беседе с американским журналистом потомок Толстого сказал свое «Не могу молчать»: «Сталин карту читать не умел, он был тупица, дурак похлеще Гитлера». Ах, как не к лицу это столбовому дворянину… Тут поневоле надо защищать от дворянина даже Гитлера, ибо что ж это получается — дурак сумел дойти до Москвы, а потом до Волги? И мы победили тупицу? Да что за радость? Глядите, он тупостью хочет отравить нам весь праздник Победы.