Крадущийся тигр, затаившийся дракон. Меч судьбы

– Ты не должен был туда ходить, – заметила мать.

Вэй-Фан взглянул на неё. Как можно быть такой бездушной? Ведь он откровенно поделился с ней своим горем! «Как это на неё похоже, думать только о себе», – промелькнула мысль.

– Я просто не мог пройти мимо и не отдать ему дань уважения.

Но мать лишь хмыкнула.

– Я думал, вы будете мной довольны. – Вэй-Фан уже жалел о том, что дал волю языку. – Ученик должен почитать своего учителя, именно этому учит Конфуций, не так ли, отец?

– А? – Тот с неохотой оторвал взгляд от украшенного миниатюрами свитка Алмазной сутры. – Да-да, ты совершенно прав.

Позже, когда мать уже удалилась в свою спальню, отец наконец обратил внимание на слова сына.

– Тaк, говоришь, мастер Чжан умер?

– Да, отец. Аптекой заведует какая-то девушка. Мастер вылечил её, и она осталась. Он её удочерил. Наверное, мы снова можем покупать там лекарства. Не думаю, что у неё от клиентов отбоя нет. Это было бы хорошим поступком с нашей стороны.

– Ты совершенно прав. Так мы и сделаем. Есть много способов заработать хорошую карму. Ты добросердечный мальчик, я горжусь тобой.

После слов отца Вэй-Фану полегчало. Тот редко когда говорил что-то подобное, чаще всего лишь бурчал в ответ, не отрываясь от книги или свитка.

– Отец, мне грустно от того, что мастер Чжан умер. Мне кажется, я обязан сходить на его могилу. Я чувствую, что виноват в его смерти.

– Что-что? Разумеется, нет! Он был уже стар, а годы убивают нас. Но затем начинается новый цикл, и мы возвращаемся к жизни. Мастер Чжан наверняка уже возродился в этом мире. Стоит ли горевать, ведь возможно, он живёт сейчас на соседней улице. Там как раз недавно родился ребёнок. А может быть, он стал цыплёнком и пищит сейчас в нашем птичнике? – захохотал отец. – Жизнь – это нескончаемый процесс бытия!

Вэй-Фан робко улыбнулся. Отцовские религиозные воззрения приводили юношу в смущение. Будучи чиновником, отец был солиден и серьёзен, а едва уйдя на покой, начал превращаться в ребёнка.

Посидев ещё немного с отцом, Вэй-Фан поднялся и пожелал ему доброй ночи.

– Ох, разве ты ещё здесь? – удивился отец. – Что-то я зачитался. Спокойной ночи, сынок.

Вэй-Фан поклонился и уже собирался уходить, как отец окликнул его:

– Прими мои соболезнования. Мастер Чжан был достойным человеком. Думаю, тебе действительно стоит пойти на его могилу и воздать положенные почести. Его дух будет доволен.

– Благодарю вас, отец.

– Только смотри не говори матери.

– Не буду, отец.

– Она может разнервничаться. Хорошие дела часто делаются в тишине, главное, что Будда их видит.

– Уверен, он видит сейчас всех нас.

– Разумеется. Я это чувствую. Он всегда рядом со мной, словно тень. Просто поразительно, что он уделяет столько своего драгоценного внимания нашей семье. Не уверен даже, что мы это заслужили.

– Действительно. – Вэй-Фан улыбнулся. – Доброй ночи, отец.

* * *

Могила находилась на склоне холма в двух с небольшим ли от западных ворот. Небольшой скромный камень с вырезанным именем. Вэй-Фан разложил принесённые дары, возжёг курения и произнёс молитву.

Облачённый в простой тёмно-синий халат, он начал приходить на могилу несколько раз в месяц, а также в новолуние. Иногда с ним приходила Цветок Сливы. Обычно в таких случаях она ждала его у ворот и, едва завидев юношу, тут же начинала светиться от счастья.

– Давайте я понесу вашу корзинку, – говорил он ей, а если её нога сильно болела, то он нёс девушку на закорках. – Вы такая лёгкая, как ивовый прутик.

Когда он потом опускал её на землю, девушка всегда краснела.

– Мастер Чжан часто вспоминал о вас, – однажды сказала она ему.

– Правда?

– Говорил, что у него был очень одарённый ученик, которому мать запретила заниматься ушу. «Эти люди собираются сделать из него чиновника. Это всё равно что пустить столетнюю сосну на палочки для еды. Какая потеря! Это совершенно противоестественно!» – так говорил мастер Чжан.

– Может быть, он рассказывал вам о ком-то другом, – возразил Вэй-Фан.

Однако слова Цветка Сливы никак не выходили у него из головы. Ветер шуршал длинными кедровыми иглами, – звук был ласковым, словно журчанье ручейка. Или шорох дождя за окном, когда ты засыпаешь в тёплой постели.

Юноше сделалось грустно. Он думал о горах и далёком монастыре, где обитают мастера ушу. Ведь палочками попользуются какое-то время, а потом выкидывают. Это не то, что ему требовалось от жизни.

Глава 5

Накануне семнадцатилетия Вэй-Фана к нему в комнату зашла его мать, пряча руку в муфте из лисьего меха. Он почувствовал, что царапины на щеке саднят до сих пор. Она держалась скованно, видно было, разговор с сыном требовал от неё усилий. Натянуто улыбаясь, она видела отражение своей тоски в глазах юноши.

– Завтра – твой день рождения. Я приказала приготовить особое блюдо.

– Лапшу долголетия? – вздохнул он.

Это каждый раз была лапша долголетия.

– Да, – кивнула мать и села рядом. – Сожалею, что тогда ударила тебя.

Вэй-Фан кивнул.

– Останется ли между нами всё по-прежнему?

– Я не понимаю вас, матушка.

– Хочу, чтобы ты снова стал моим милым мальчиком.

– Я уже не мальчик.

– Увы, – с грустью согласилась она, уходя в себя. – Как быстро ты вырос…

* * *

На следующий день он посетил мать в Красных покоях. У неё с визитом были две дамы. Тем утром Вэй-Фан дополнил своё простое ученическое платье новой курткой, собственноручно вышитой матерью. Он чувствовал себя в ней неловко, однако тепло поблагодарил мать. Они все сели вокруг стола. Мать взяла палочки и принялась за лапшу, её примеру последовали подруги.

– Ешь! Ешь, Вэй-Фан! – радостно восклицали они.

Их принуждённое веселье тяготило юношу. Одна из дам взяла его пиалу, другая до краёв наполнила её длинной белой лапшой, сдобренной подливой из баранины. Вэй-Фан благодарственно поклонился матери и дамам. Те нетерпеливо oжидали, когда он наконец приступит к еде.

– Ах, как же он будет хорош, когда женится! – сказала одна гостья.

– Благодарю вас, вы правы, – произнесла его мать с некоторой запинкой.

– Женюсь? Я? – вскинулся было Вэй-Фан, но мать торопливо замахала на него рукавом.

– Не слушай их, сынок! Обычные женские пересуды и ничего более. Впрочем, я недавно сама подумала, что надо бы нам попросить тётушку Ма быть твоей свахой.

Тётушка Ма улыбнулась одними уголками губ, слегка обнажив прокуренные чернёные зубы. Она казалась Вэй-Фану тощей ведьмой из сказок: седые волосы сильно стянуты в пучок на затылке, постоянно шевелящиеся узловатые пальцы, огромные выпуклые глазищи и воронья улыбка.

Старуха оценивающе взглянула на молодого человека. Вэй-Фан почувствовал себя гусём на рынке, которого ощупывает кухарка, чтобы определить, достаточно ли тот откормлен. Он вежливо, но отстранённо улыбнулся ей. Тётушка Ма всё поняла и нахмурилась.

– Мать лучше знает, что тебе нужно. Ты с этим согласен? – спросила она.

Вэй-Фан кивнул. Ведьма вновь вперилась в него долгим пронизывающим взглядом, после чего обратилась к матери:

– Любящий сын, говорите?

– Очень любящий, – решительно подтвердила та. Тётушка Ма саркастически покосилась на неё.

– Слушается ли он старших?

– Всегда!

– Не играет ли в азартные игры?

– Ну что вы!

– Опиум курит?

– Даже не пробовал.

– А не посещает ли певичек на Аллее Пипы[1]?

Вэй-Фан возмущённо уставился на мать, но та с достоинством ответила и на этот щекотливый вопрос.

– Разумеется, нет! – отрезала она, ни на секунду не запнувшись.

– Хм-м-м… – Сваха снова посмотрела на юношу и отхлебнула чаю. – В какой день он родился?

Госпожа Фан вдруг умолкла. Словно почуяв неладное, тётушка Ма воззрилась на неё:

– Как, вы не помните? Это плохо. Гороскопы совершенно необходимы. Если я не смогу составить его гороскоп, как же, скажите на милость, мне подбирать девушку, которая станет ему подходящей парой? Горе, если поженить людей, чьи судьбы различны. Всё равно что оставить козла охранять капусту.

– Конечно же я помню! – воскликнула наконец мать Вэй-Фана. – Кому и знать, как не мне, верно? Это произошло зимой, ровно шестнадцать[2] лет назад. На двадцать восьмой день одиннадцатой луны года Змеи, – аккурат в празднование десятилетия правления императора Гуансюя. Вэй-Фан родился вечером, уже после заката. А вот в который час… Нет, боюсь, сейчас мне уж не припомнить.

По мере того, как она вспоминала различные детали, госпожа Фан выглядела всё более уверенно. В углу комнаты сидела, низко опустив голову, служанка Ван, вышивая милующихся уточек на праздничном покрывале. Вэй-Фан нутром почувствовал, что в рассказе что-то не так.

Пока женщины разговаривали, юноша вяло ковырял лапшу. Впрочем, под их любопытными взглядами ему пришлось съесть её до последней крошки. Есть приходилось осторожно, чтобы ни в коем случае не порвать ни единой лапшинки. Плохая примета, если у именинника рвётся лапша долголетия. Сваха чуть ли не в рот ему заглядывала, скаля чёрные зубы.

– Что же, есть у меня на примете подходящая вам девушка, – напоследок сказала она.

* * *

Вечером того же дня Вэй-Фан и Цветок Сливы отправились на могилу мастера Чжана. Она знала, зачем они пришли, и едва сдерживалась. Юноша поклонился три раза, возжёг курения, спалил на их огне немного еды, бумажные «золотые слитки», «деньги» и «монеты», приобретённые в похоронной лавочке. Затем преклонил колени и произнёс молитву четырём ветрам.

– Мастер, вы знаете, что я – неблагодарный сын, – сказал юноша в конце. – Быть может, уже слишком поздно, однако я собираюсь сделать то, что вы мне советовали. Я найду себе нового учителя и постараюсь хоть отчасти исправить зло этого мира, чтобы он стал лучше, чем есть сейчас.

Он ещё раз поклонился, зажёг новые ароматические палочки и воткнул их в землю на могиле старого аптекаря. Ветер обыденно пел что-то своё в кедровой хвое. Вэй-Фан медленно поднялся и поклонился земле, небу и всем четырём ветрам.

* * *

– Пожалуйста, не надо! – просила Цветок Сливы, однако её нога совсем разболелась от долгого пути, и Вэй-Фан, видя её страдания, поднял девушку на закорки.

– Пустяки, вы же ничего не весите! – рассмеялся он.

Тени уже удлинились, когда они вернулись в аптеку.

– Зайдите, пожалуйста, у меня для вас кое-что есть, – застенчиво пригласила Цветок Сливы.

Она подтащила к стене табурет, кое-как влезла на него и достала с верхней полки старую корзину. Сдула пыль, потом начисто тряпкой вытерла крышку из лакированных прутьев.

– Если бы мастер Чжан был ещё жив, он наверняка сам отдал бы его тебе. Это его старое оружие.

Она вытащила из корзины свёрток и положила его на стол рядом с аптечными весами. Вэй-Фан размотал ткань: внутри находились три деревянные палки, соединённые железной цепью, они были тёмными и отполированными от долгого использования.

Сань-цзе-гунь! Трёхзвенные нунчаки, называемые ещё «свернувшимся драконом».

– Спасибо вам, госпожа! – Глаза Вэй-Фана загорелись. – Не знаю, как вас и благодарить.

С благоговением взял оружие в руки.

– Мастер Чжан как-то раз показывал их мне. Сказал, что такие нунчаки изобрёл Чжао Куан-Инь, основатель династии Сун. Взгляните, они сделаны из красного клёна, его древесина тяжела, но упруга. Каждое звено находится в полной гармонии с остальными двумя.

Он встал в позицию и начал быстро вращать сань-цзе-гунь, заводя их за спину. Несмотря на его неопытность, нунчаки приятно жужжали в воздухе. Вэй-Фан постарался припомнить всё, что старый мастер говорил ему об этом оружии.

«…Ими можно бить противника издалека, – объяснял старик, в то время как нунчаки с визгом рассекали воздух. – И подобравшись поближе. А вот теперь, смотри, – совсем вплотную! Удар! Набрасываем, например, на лошадиное копыто или ногу врага – и подтягиваем. Вот так! – Мастер Чжан внезапно шагнул вперёд и встал на ступню Вэй-Фана, удерживая его на месте. – Удар!»

Цветок Сливы отошла подальше, и Вэй-Фан смог двигаться свободнее. Каждый вечер перед сном он повторял слова учителя: «Отправляйся в Двенадцатиугольную пагоду. Там есть великие мастера, они тебя научат!»

Когда он наконец попрощался с девушкой, на Барабанной башне пробили уже закат. Цветок Сливы задержалась в дверях. Воротник её старой куртки был сильно вытерт. Вэй-Фан подумал, что, наверное, скромная семейная жизнь ему бы понравилась. Цветок Сливы была бы верной и любящей женой. Однако его душа стремилась к большему. К великим свершениям, жизни непредсказуемой и постоянно изменяющейся.