Три повести

— Посидим здесь, если вы не торопитесь, — сказала Варя. Они сели на перильца мостков. Набегала волна прилива. Одинокий черный баклан тянул к ночлегу. — Я давно не видела вас, Ян, — добавила она. — Но я часто и хорошо думаю о вас.

— Я хотел… — Он запнулся: он хотел спросить о Свияжинове. — Я хотел спросить, удовлетворяет ли вас ваша работа?

— Сейчас вполне. Сейчас мы близки к жизни. И правда, очень нужный, полезный человек Стадухин?

— Бесспорно. Ему было трудно.

Его плечо чувствовало теплоту ее плеча.

— Вы очень замкнуты, Ян, — сказала она. — Впрочем, вы всегда умели больше слушать, чем говорить.

— Я говорить не умею. А потом… наверно, я слишком прямолинейный, жесткий человек.

— Вы же мягкий человек, Ян! — Какая-то нежность была в ее голосе. — Я ведь знаю, какой вы товарищ и как вы относитесь к людям. И… неужели вы думаете, что я не сумела ничего оценить? Не тогда, конечно, тогда я была девчонкой… впоследствии. Я ведь тоже не умею отдавать себя наполовину, ни брать наполовину от других.

Подростки свертывали свои удочки. Жестяные банки были доверху набиты мелкой серебряной корюшкой.

— Может быть, я к вам приду, чтобы поговорить на одну тему, — добавила она с усилием. — Это — большая тема, по крайней мере для меня. Впрочем, для вас, может быть, она стала уже далекой…

Она протянула руку и поглядела ему в глаза. Да, и он был моложе тогда — упрямый, светловолосый учитель из Таудеминской долины. Песок зашуршал под ее ногами. У нее были прежние легкие шаги. Он сделал было движение, чтобы последовать за ней, но принудил себя остаться. Туча наплывала на звезды. Становилось темно. Волна ударила и обдала его брызгами. Огни в домах погасали. Только консервный завод еще как бы плыл, как освещенный ковчег, в темноте ночной бухты. Дорога белела. Родник одушевленно бормотал между камней. Знакомые хозяйственные запахи возвращали к обычному порядку жизни. Он поднялся по скрипучей лестнице. Двустволка и винчестер висели крест-накрест. Кобура с револьвером привешена к спинке кровати. Он так и не изменил старым военным привычкам. В комнате не было зеркала. Складное зеркальце для бритья лежало в столе. Он достал его и долго и с некоторым любопытством разглядывал свое лицо.

XV

Утром, в десятом часу, Свияжинов пришел на совещание к Медведко. Необычная судьба была у этого маленького глуховатого слесаря. В пятом году был он организатором стачек, собирателем сил революции в далекой Сибири. Его знали во всех железнодорожных депо и мастерских от Уссурийской до Томской железной дороги. Из ссылки он бежал за границу, работал на заводах во Франции, вернулся назад в революцию, кинулся в самую горячку боев, двигался с 5-й армией, брал Иркутск, отвоевывал Дальний Восток. Давно уже был на партийной работе в Москве. Сейчас с комиссией, проверявшей краевую работу, он вернулся в места своей юности. Край отставал. Подбор людей не всегда был удачен. Техника с трудом завоевывала отсталый берег окраины. Многое нужно было проверить, многое организовывать заново. Совещание созывалось по вопросам путины, но вопросы путины были вопросами и техники и условий работы в крае.

Таким же и остался он — маленьким, глуховатым, доступным. Только подсушили его и зажелтили годы. Не было ни особого секретаря, преграждавшего к нему вход, ни торжественности кабинета. Да и горбился он за столом по-домашнему, приставив руки щитками к ушам, чтобы не пропустить ничего из слов собеседника. Поставив на пол желтый огромный портфель в каких-то подпругах и бляхах, сидел перед ним Ельчанинов. Лицо у него было мучнистое, белое; лысинка придавала ему преждевременную положительность. Свияжинов хотел обождать.

— Заходите, заходите, товарищ. Секретов здесь нет. Ваша фамилия? — Медведко посмотрел на листе. — Разговор у нас на общую тему… полезно послушать. — Свияжинов сел в стороне. Медведко поиграл карандашиком. — Продолжайте, продолжайте… я слушаю, — сказал он Ельчанинову. — Вы только поближе к делу… что у вас там произошло со Стадухиным?

Ельчанинов молчал. Посторонний человек был ему неприятен. Коричневые туфли были хорошо начищены. Самопишущая ручка торчала из карманчика. Он был аккуратен — этот рано полысевший, молодой, с нездоровой толщинкой человек. Золотистые волосики лучиками расчесаны были на лысинке, Медведко слушал. Ладони его были приложены щитками к ушам.

— У Стадухина были вредительские установки, — сказал наконец Ельчанинов. — Я, может быть, затруднился бы сказать, что это шло от сознательной воли. Но объективно это становилось вредительством. Отсюда, конечно, и выводы. Кроме того, он сколотил вокруг себя группу…

— Вредителей? — спросил Медведко.

— Нет, группу молодежи, проникнутой его идеями.

— Вы можете вкратце изложить его идеи?

— Системы у него, конечно, не было… но были отдельные выступления. — Ельчанинов поднял портфель и достал из него аккуратно сложенные бумаги. — Вот, например, стенограммы его прошлогоднего выступления… он говорил… — он поискал в стенограмме место, — «Ограниченность природных ресурсов ставит естественные пределы возможностям вылова». На нашем языке это обозначает правую практику.

— А у вас есть особый язык? — поинтересовался Медведко.

— Я имею в виду науку. Для нашей науки это — вредительская установка.

— Так. Хорошо. Ну, а как же вы увязываете эту правую практику с сегодняшней работой Стадухина? Ведь известно, что он работает во главе бригады научных работников… и работает неплохо, судя по отзывам.

Ельчанинов пожал плечами.

— Эта группа откололась от нашей аспирантуры. Мы настаивали, чтобы трест не отпускал на нее средств, не согласовав вопроса с нами. Об этом я писал и в Хабаровск и в центр.

— Не понимаю. При чем здесь средства?

— Мы возражали против параллелизма в работе. И, кроме того, научная ценность всей этой работы далеко не выяснена.

На этот раз Медведко даже поерзал.

— Но позвольте, товарищ… а как же Стадухин? Что же это — полный неуч, по-вашему?

— Нет, знания у него, конечно, есть. Но в нашем деле… в науке отсталость и объективно вредительские установки могут часто стереть весь познавательный прошлый опыт.

— Это интересно… а вы как понимаете, товарищ? — Медведко вдруг обратился к Свияжинову. — Может быть, отброшен в науке прошлый опыт? Или, может быть, требуется по-новому его осветить? Для этого существуют и современные познания… и наши философские установки. Но ведь это не значит, что человека с тридцатилетним опытом, со знаниями, с книгами надо объявить полным неучем! Я слушаю, слушаю… вы продолжайте. — Он снова повернулся к Ельчанинову. — Вы делали попытки привлечь Стадухина, разъяснить ему ошибочность его установок… вообще обошлись с ним по-товарищески? По совести, в материалах у меня этого нет. — Он даже сокрушенно развел руками. — Наоборот, по моим материалам человека оттолкнули, обвинили, обидели… если бы не молодежь, он не был бы сейчас нам полезен. Да вы и к молодежи, кажется, тоже относитесь с предубеждением?

— Молодежь эта его школы, — ответил Ельчанинов.

— Какая же это особая школа? Ведь если Стадухин — вредитель, вы обязаны были об этом сообщить куда следует.

— Я повторяю: я считаю его установки объективно вредительскими, — сказал Ельчанинов упрямо. — Основное, конечно, в отсутствии у него знаний новой теории.

Медведко даже вжался локтями в стол — так было для него это все интересно. Его ладони торчали двумя лопушками.

— Так, так… — сказал он, наконец. — Ну, а вот скажите, товарищ Ельчанинов… да и для вас это небесполезно, товарищи… — Несколько человек тоже вошли тем временем в комнату и дожидались в стороне. — Можно при помощи одной только теории поймать рыбу… знаете, самую нехитрую рыбёшку? Рыба — она дура… она на теорию не пойдет, куда ей! Или для этого нужны опыт, знание района, разных там рыбьих законов? А если нужны опыт и знания, следует ли отбрасывать полезного человека, который именно своими знаниями и опытом может помочь? Или вы думаете, что всю интеллигенцию надо спихнуть под откос… коленкой под зад? — уже совсем по-слесарски просто спросил Медведко.

Он достал золотые очки и старательно надел их на нос, — видимо, только недавно прописали ему их из-за дальнозоркости. Но все же не в очки, а по-стариковски поверх них он смотрел на собравшихся.

— Нет, товарищи, я думаю, что одной только теорией мы воза не сдвинем. А вот знаниями, борьбой за технику, за кадры сдвинем… ведь с кадрами плохо, и многое вы сами тут проморгали. Переселенческое дело надо целиком перестраивать. А вот что касательно данного случая, то Стадухина надо, конечно, вернуть. Можно дать ему в помощь ребят… и ошибки надо помочь ему выправить. Но по-товарищески, с уважением, по совести, по-человечески. Мы к обстоятельствам дела еще вернемся, — сказал он Ельчанинову мельком, — потолкуем в горкоме. А сейчас… что ж, можно будет, пожалуй, начать нашу беседу.

Он открыл совещание. Семь часов кряду продолжалось это горячее, в открытую, на полном голосе совещание. Говорили районные уполномоченные, представители треста, представитель горкома, рыбные специалисты. На промыслах недоставало единоначалия. Техника обработки рыбы была низкой, отсталой. Управляющих промыслами перекидывали с места на место, не давая изучить свой район и профиль берега. Механизированный флот отставал. Не хватало технической силы. Плохо было поставлено дело с питанием. Медведко слушал. Золотые очки сидели на кончике его носа. По временам, дальнозорко приглядываясь, он делал заметки в блокноте. День переходил в вечер. Зажгли электричество. Он взял наконец себе слово. Блокнот в точности сберег вопросы, разграничил их, отбросил горячность и пристрастия. В блокноте тщательно записаны были каждый пункт, каждая реплика.

— Я вот не понимаю, по совести, — и Медведко снова снял и старательно запрятал очки, — что это за уполномоченные, которые за все отвечают вообще и ни за что в частности? Если путина — боевое дело, то и работников надо закреплять на ней по-боевому. Каждому должен быть дан свой участок работы, чтобы каждый был за свой участок ответствен. А что это за уполномоченные, которые никакими правами не пользуются? Нет, уж если ты уполномоченный, так ты себе и прав набери… доверили тебе большое дело, так и права тебе надо доверить.

Он вносил разумную ясность в горячие противоречия вопросов. Суховатая рука слесаря ничего не упустила в своих записях. Многое уже перестраивалось, многое правильно он намечал к перестройке. Только вечером кончилось это длительное, жаркое совещание. Практическая проработка вопросов переносилась в комиссии. Люди расходились. Свияжинов вышел на улицу. Уже двигалась взад-вперед вечерняя толпа приморского города: синие и желтые камчатские робы, матросы с иностранных кораблей, да извозчик со своими двумя зажженными фонариками лихо вез под гору загулявших моряков. С бухты дул ветер. Большой пароход с топовым красным огнем медленно двигался к выходу в море. Приятно было после душного многочасового собрания вдохнуть морской воздух. В стороне — в серой кепке, в непромокаемом пальтишке — Свияжинов увидел Медведко. Он шел не спеша, так же, вероятно, вдыхая вечернюю свежесть. Свияжинов нагнал его.

— Вы, товарищ Медведко, Владивосток, наверное, другим еще помните, — сказал он неуверенно: может быть, тот совсем не был расположен к разговору.

— А как же, — ответил Медведко дружелюбно. — В мою пору здесь деревянные домишки стояли сплошь.

Они пошли рядом. Свияжинову многое хотелось спросить у этого старого умного слесаря.

— Я вот тоже, товарищ Медведко, — сказал он с непривычным усилием, — один из тех, которые широко было размахнулись, а в общем ни к чему не прикрепились в отдельности. Этот недостаток я в себе особенно ощущаю.

— А надо знать все в отдельности, чтобы уметь потом связать в систему, — ответил Медведко. — С воздуха ничего не берется, а все из жизни, из практики. Вы, молодые, этим часто грешите… на темперамент надеетесь. А если бы к темпераменту да знаний основательных побольше! Одними пушками берегов этих не защитишь… а вот если покрепче одеть их в технику, поднять повыше, осветить поярче — вот это будет защита. — И морщинки поплыли на его носу и у глаз. — Вот такие-то дела, товарищ! А теперь до свиданья… мне сюда.

И он вошел в подъезд дома, которого — как и многих других каменных домов — не было здесь в пору его молодости.

Три дня спустя при распределении участков работы Свияжинов закрепил за собой отстающий микешинский промысел и рыболовецкий колхоз. С иными целями возвращался теперь он туда, куда влекло его недавно только личное чувство. Катер дожидался в порту. Свияжинов с трудом разыскал его среди других катеров, пароходов, шампунок, шаланд. Почти до самого вечера увязнул в трестовских дебрях Микешин. Он был утомлен и дожидался его на кожухе кубрика. Катер развернулся и стал выбираться из бухты. На Эгершельде зажигались первые огни. За вечереющим полуостровом Шкота, за Токаревской кошкой с ее мигающим сигнальным огнем вода стала зеленеть по-морскому. Это была знакомая изумрудно-глубокая вода Японского моря. Катер тарахтел, тянул старательно. Из машинной пахло керосиновым чадком.

Только теперь Микешин мог вздохнуть после утомительного дня.

— С основным, товарищ Свияжинов, познакомишься, конечно, на месте. Перелом, по правде сказать, только-только наметился. Ребята есть подходящие… сам приглядишься. Однако не хватает людей… четыре бригады идут впереди, а остальные плетутся. Конечно, и недостача с питанием, и с жилищами не справились вовремя… но и влияния есть, не без этого.

Он помрачнел. Начало качать. С моря дул ветер. Волна ударила и рассыпалась брызгами. Свияжинов вдыхал серный запах глубин. Сотни раз носило его так же на зыбких кавасаки к каменистому камчатскому берегу. Пароходы оставались стоять на рейде. Погрузка и выгрузка шли через бары — эти стремительные многосаженные береговые буруны. Кавасаки нырял в волну, в бездну, и только судорожно вцеплялись руки в веревку, протянутую во всю длину судна.

Они шли вдоль залива. Береговая черта начинала линять и стираться. По временам вуалевая стремительная полоса проносилась впереди или сзади — это играли рыбные косяки.

— Добро пропадает, — сказал Микешин горько. — Рыба — вот она ходит. А уловы снижаются. У бережков выжидаем… старые навыки. Однако ломаем помаленьку. Старики еще приглядываются… а молодежь уже с нами. Многие ребята во втузы пошли… тут из одного только рыбного втуза человек пятьдесят на путине. Поучают отцов.

Катер нырял, вновь выправлялся. Только в десятом часу засветились огни побережья. Микешин поеживался в своем легком пальто.

— А ведь красота… — сказал он вдруг, — горит. Завод заново оборудовали… все новенькое, по конвейеру. Промысел за одно мое время в три раза вырос. Каждая бухтешка живет!

Чувство это было знакомо и Свияжинову. Так же оглядывал он береговые огни на далекой Камчатке. Побережье одевалось огнями. На морские карты наносились ежегодно поправки — новые промысла и береговые знаки.

— Лет через пять — десять берегов этих и не узнаешь, конечно, — сказал он задумчиво.

Огни приближались. Скоро стали видны причалы, промысловый флот, освещенные окна завода… Они причалили. Со своим повидавшим виды чемоданом Свияжинов шел к новому жилищу. Сколько случайных ночлегов, болтанья на катерах, на кавасаки… его жизнь как бы продолжала походный порядок. Но люди уже жили в домах. Кочевой ветер сменился метеорологией, промысел вырос, обежал всю дугу этой бухты, его еще расширяли.

Комната, предназначенная Свияжинову, была на втором этаже, над промысловой столовой. Несколько коек стояло здесь, — комната служила для приезжающих. Но он не остался на месте своего ночлега, а пошел один берегом. Трубочка, зажатая в кулаке, согревала ладонь. В палатках было темно. Торопливо вертелась флюгарка метеорологической вышки. В лаборатории еще светился огонь. Женщина стояла на крыльце. Видимо, она вышла подышать перед сном. Он подошел к ней и вгляделся.

— Здравствуйте, Агния… узнаете? Свияжинов.

Она быстро подалась вперед.

— Вы вернулись?

— Да, и на этот раз надолго, по-видимому. Я прикреплен к промыслу до конца путины.

— Вот как, — сказала она выжидательно. — Вы хотели бы видеть Варю?

— Нет, не сегодня. Сейчас уже поздно. А впрочем, если она не спит…

Она разом повернулась и ушла. Он ждал.

— Вот видите, меня снова закинуло сюда… хотя, откровенно говоря, я сам выбрал для себя этот промысел, — сказал он несколько минут спустя Варе. Они сели на ступеньку. Маленькая сердитая женщина больше не вышла. — Не любит меня Агния, — добавил он, усмехнувшись. — Напрасно. На Камчатке, вдалеке, можно было кое-что и продолжить фантазией… винить меня за это не следует. Крепче всего ушибся все-таки именно я.

Косая складочка лежала между ее бровей, — знакомы были и разлет бровей, и маленькое розовое ухо.

— Только давайте условимся: не будем говорить о прошлом. Это и нелегко и не нужно. Пойдем каждый своей дорогой, — сказала она.

Он помедлил.

— Это по-книжному… но хорошо. Обещаю. А впрочем… — Он не удержался и добавил: — Всё это вы наспех придумали… знаете ли, вроде рыбьих хладнокровных законов. Давайте ничего не обещать друг другу, а предоставим все жизни.

Разом вдруг появилась маленькая сердитая женщина. Она как будто отмерила срок для их разговора и теперь недовольно и выжидающе стояла в дверях. Он поднялся.

— Я буду иногда заходить, Агния.

— Заходите, — ответила она коротко.

По-прежнему широко набегала волна. Промысел спал. Знакомое дальневосточное одиночество было в шорохе набегавшей волны, в шуршанье песка под ногами. Он вернулся к своему жилищу и поднялся наверх. На соседней койке, укрывшись с головой, спал неизвестный сосед: видимо, зашел по привычке в поисках походного ночлега и забрался в незанятую постель. Свияжинов достал из портфеля бумаги. Цифры были неподатливы и рассыпались. Он все же заставил себя сосредоточиться, сделал пометки в книжке и лег наконец. Но шумел прибой, ветер гулял над побережьем, и впервые за все эти годы Свияжинов ощутил, что дома у него в сущности нет.

XVI

С вечера были наряжены партии косцов на далекие покосы. Рабочим назначалась южная сторона полуострова, широкую полосу побережья должны были по договоренности совхоза с рыболовецкой артелью скосить взрослые члены семейства ловцов. Как обычно, пришли помогать и корейцы, промышлявшие на берегу. На три дня они оставляли свой промысел. Работа была срочная. Неверная тишина стояла над сопками. Каждый день могли начаться дожди.

В шестом часу утра егерь прискакал к конторе. Лошадь его поводила запотевшими боками. Он привязал ее наспех к террасе.

— Не вышли семейства, Ян Яныч! — сказал он еще в коридоре.

— Как не вышли?

— Не вышли. Вечером порешили не выйти… и не вышли.

— Но я ведь договорился с правлением…

— Правление — это одно, а тут другая сила действует. Я кое-что разведал, поедемте. Седлаю лошадь.

— Седлай. Сейчас оденусь.

Четверть часа спустя они выехали. Утро было в росе. С деревьев спадали и, мятно холодя, уползали за ворот капли. Широко и прохладно возникла падь. Лошади шли ровно, свежей утренней рысью. Только жеребчик егеря по временам норовил обогнать. Через каменистое ложе ручья перешли шагом. Паукст придержал лошадь.

— Скажи толком… в чем дело?

— Я вам, Ян Яныч, уже говорил… тут поглубже прощупать надо. Я не зря вас так рано поднял.

Главное — пропадал день покоса. На всей побережной полосе, лучшей части полуострова, не было ни одного косца. Скоро выбрались на южную сторону сопки, покрытую дикорастущими луговыми травами. Мелкое горное сено со многими листьями особенно охотно поедали олени. Корейцы уже косили полным рядом. Было их шесть человек — почти вся артель. Двое остались присматривать за огородами. Впереди, во главе партии, шел знакомый старшина. Его белая куртка была расстегнута, в худых ключицах шеи лежал пот. Голова была повязана красным платком от солнца. Он сделал еще два широких движения и отставил косу. Остальные тоже прекратили работу. Паукст слез с коня и присел на скошенную пахучую полосу горной травы. Корейцы окружили, тоже присели на корточки. Свертывались цигарки, приятельский огонек обежал весь круг.

— А ну-ка, расскажи, — сказал старшине егерь, — кто вам говорил: ракушку ловите, мол, а косить не надо?

Кореец курил, его лицо блестело от пота. Потом он рассказал следующее. Корейцы жили на полуострове шестой год. Каждую весну они приезжали из Сингхана, добывали ракушку, трепанга. До поздней осени, до самых штормов, болтались в море на своих шампунках, пока можно было разглядеть дно. Каждый год совхоз предоставлял им право на лов, землю под огороды, помогал припасами. Помогали и они совхозу, как могли. В горячую пору покоса шли всей артелью на подмогу. Было так и в этот раз. Они покинули промысел на несколько дней, оставив только двух человек для присмотра за огородами. Три дня назад прослышали они, что ловцы поймали ската. Мясо ската вкуснее свинины. С ловцами не раз обменивались они овощами и ракушкой. Пошли и в этот раз двое промыслить насчет ската. Один был он сам, другой — повар. На промысле от старика артельщика они услышали, что Япония будто бы скоро пойдет войной и что приезжал кто-то от бывшего владельца, говорил, что скоро тот вернется владеть своим промыслом, что владелец обещает всякие льготы, но требует зато, чтобы насчет вылова рыбы ловцы не очень старались, а заработки он возместит; кроме того, по поводу выхода семей на покосы был пущен слух, что совхоз трудом воспользуется, а ничего не заплатит, что так было и в прошлые годы. Некоторые, только недавно прибывшие в эти места, ловцы поверили и свои семейства на покос не пустили, а те, кто даже и не поверил, не захотели ссориться с другими и также не вышли. Приходил и к ним один человек и тоже уговаривал не выходить на покос, угрожая, что если они будут косить, то их с этого берега сгонят, а место, где они промышляют, сдадут другим.

— Подожди, — остановил старшину егерь. — Когда человек приходил?

— Два дня прошло — приходил.

Человек был навеселе. В кармане у него была бутылка водки. Человека этого они прежде не видели.

— Ну, а если показать его вам, узна́ете? — спросил егерь.

Корейцы переглянулись. Был человек недолго, но, может быть, все-таки они и узнают его.

— Вот что, Ян Яныч, захвачу-ка я одного из них на промысел, — предложил егерь. — Ясное дело: кто-то из ловцов это был.

Слух о Японии и о прежнем владельце, который должен вернуться, пущен был не впервые.

— Что ж, попробуем. Подъеду и я.

Корейцы помогли егерю поймать и взнуздать коней. Свесив босые ступни, в широкой соломенной шляпе, один из корейцев сел позади него на круп лошади. Иноходец недовольно потоптался и зачастил в сторону побережья.