Три повести

— Беспокоятся, — сказал шепотом Ленька.

Он подошел к переборке и посмотрел сквозь выпавший сучок. Совсем рядом, так, что вплотную был виден подвижной влажный нос, стоял олень. Его уши были поставлены. Передние ноги потаптывали, готовые к прыжку. Все было тихо, но он волновался.

— Первым выпускаем Бойца, — сказал так же шепотом Ленька.

Он на цыпочках прошел коридором. Коридор упирался в станок для срезки. Егерь остался позади за подвижным щитом. Дверцу стойла поднимала кверху на веревочном блоке невидимая рука. Прислушавшись и потоптавшись, олень выходил в тихий коридор. Здесь было темно, как в зарослях. Подвижной щит позади медленно начинал между тем свое движение. Шаг за шагом двигался невидимый человек, и только постепенно укорачивалась длина коридора. Олень делал прыжок и оглядывался. Никого не было. Он снова делал прыжок и снова оглядывался. Его прекрасные глаза были скошены, он часто перебирал ногами. Через узкий глазок в щите егерь видел его пред собой. Пространство становилось теснее. Олень останавливался. Стена надвигалась и подталкивала его сзади. Он снова отскакивал. Мелкая частая дрожь сотрясала его. Наконец только тесный четырехугольник станка оставался перед ним. Он ступил в это последнее убежище, и сейчас же следивший подручный нажал за стеной рычаг. Пол провалился в станке, и олень остался висеть, зажатый между двух боковин. В тот же миг Ленька, поджидавший с другого конца, открыл деревянные ставни. Егерь уже сидел верхом на олене. Надо было стиснуть его, чтобы он не мог биться. Его глаза были закачены. Пена полезла изо рта. Ему было три года, всего год назад он был саендышем. Олени, которым не в первый раз срезали панты, знали уже, что это не смертельно. Он ничего не знал и верещал детским, полным ужаса голосом, Ленька ремнем притянул его морду к доске. Высунутый розовый язык был зажат на сторону. Олень тяжело сопел, готовясь к гибели. Короткой одноручной пилой Ленька поочередно спилил его нежные, теплые, пульсирующие панты.

— Готов… — сказал он довольно. — Лети.

Он мазнул вазелином по спиленным основаньям пантов, опущенный пол возвратился на прежнее место, боковины освободили оленя, — и как развернутая крутая пружина ударил он в высоту, сделал прыжок, оглянулся и поскакал в сторону. Минуту спустя, все еще потрясенный, он остановился. Все было мирно. Боль утихала. Никто не преследовал его. Не понимая, что́ только что с ним случилось, он двинулся дальше.

— Гуляй… гуляй, — сказал Ленька сочувственно, — до кишок напугался.

Он держал в руке два пушистых раздвоенных столбика. Их нежный ворс был бархатист. Бороздка не обозначила еще первый раздвой: это были прекрасные красновато-золотые панты.

Полчаса спустя Ленька покончил с последним пантачом. Больше не осталось в домашнем оленнике ни одного оленя с пантами. Осень наступила. В пантоварне уже висели гроздья спиленных вываренных, готовых, и еще недоваренных пантов. Пантовары молча стояли возле котла с горячей водой, опускали в нее деревянные зажимы с пантами, добавляли холодную воду, не давая воде закипать, в десятый раз принимались доваривать…

— Двинем завтра со мной на пантовку, — предложил егерь Леньке, — все равно тебе гулять. А на обратном пути фазанов набьешь.

— А не пойду? — Ленька по-мальчишески оживился. — Ты только не бреши по-пустому… патронов дашь?

И он засиял, загорелся охотничьим предвкушением долгого знойного и счастливого дня. Мальчишкой — с кроликами, позднее — с оленями прошел Ленька опытом всю звероводческую науку. Зверя он понимал и любил. Олени в домашнем оленнике бегали за ним, как собаки. Он выкармливал оленят, помечал маток и самцов, вел племенные книги. Оленей узнавал он на глаз, придумывал для них боевые имена, знал все их недостатки и достоинства. Беспокойные дни возни с пантачами были позади. Пятая партия срезанных им в эту осень пантов шла в город. В комбинате его работу ценили. В большом и сложном хозяйстве был он не последний человек. Бородка должна была прибавить серьезности его веснушчатому лицу. Но росла она прядками, больше похожими на косицы.

— Патронов дам на обратный путь… когда справимся с делом. Только я на рассвете уйду, приходи ко мне ночевать, — сказал егерь. — Да к директору сбегай… скажись.

— Мое дело сделано… чего мне спрашиваться?

Ленька все же двинулся к конторе, но сейчас же обернулся и крикнул:

— А может, карабин захватить… козулю срежем?

Трое пантоваров стояли вокруг котлов. Их лица были внимательны и бесстрастны. Поочередно опускали они в горячую воду дощечки с привязанными пантами, делали несколько полуокружных движений, вынимали, давали пантам остыть, принимались за новые. Надо было следить, чтобы тонкая нежная кожа пантов не потрескалась. По многу раз, иногда неделями, принимались они доваривать одни и те же панты. Четвертый подготовлял панты к варке. Гвоздочками прибивал он у кровавого основания кожу, чтобы она при варке не задралась. Пантовары были сосредоточенны, погружены в свое дело.

К вечеру Ленька пришел ночевать к егерю. Знакомо и волнующе пахнул зверем этот уединенный домик. Барсучьи шкуры блестели исчерна-серым своим игольчатым волосом. Висели и коричневатые, в полном зимнем подборе, четыре шкуры енота.

— Счастливое твое дело, Исай, — сказал Ленька завистливо. — За осень все сопки излазаешь… кабаргу возьмешь — не удивишься. Опять же и енот и барсук — всё твоя добыча.

— Да, лучше моего житья нет, — усмехнулся егерь. — Меня и фазаны по батюшке кличут… уважают.

Он достал молока, кусок холодной оленины, собрал к ужину. Рыжий свирепый кобель тыкал холодным носом в босые Ленькины ноги под столом. Из окна дома сквозь заросли был виден залив. Легкая туманная синева уже стлалась, сползала с сопок. Только черные остроконечные кекуры, уходившие со скалистой грядой, раздирали непрочные рубища тумана. Ленька отхлебнул молока и задумался. По одну сторону было море, по другую тайга. Их шумы и запахи еще с детских лет стали спутниками его существования.

— Ты о жизни когда-нибудь думал? — спросил егерь вдруг, глядя в Ленькины синие и как бы выгоревшие от солнца глаза. — Вот, к примеру, о том, что вечером ложится туман, а к утру поднимется. Солнце взойдет, согреет море, и все это наверх полезет, испарится.

— А чего мне об этом думать? — подивился Ленька. — Жив, здоров — и слава тебе господи.

— А я вот думаю, — сказал егерь серьезно. — Для всего свой порядок предназначен… и олень раньше срока гона не начинает. Только человек наперекор норовит. Край этот — цены ему нет… богатства здесь человеку под ноги напиханы — на, бери… И на земле, и в земле, и на море. Тут богатеи хозяйничали, подрядчики… весь край на откупу держали. Чиновников одних развелось, ступить некуда. Рабочий человек кругом был в долгу… паучок паутинку за паутинкой плел… водка да опий. Я еще помню мальчишкой — мак на Амуре десятинами сеяли. Туман. Полсотни лет качались в тумане. А потом взошло солнце… все осветило. Чиновники, как дым, поползли… всех этих хозяйчиков, да подрядчиков, да именитых купцов в море поскинули. Кажется, на́ вот — расти, строй свою жизнь… сам хозяин над берегом, сам над собой. Многие поняли, ничего не скажешь. А многие не поняли… нет. Привыкли в тумане болтаться. Сами не видят и других отвращают. Много еще этой крапивы растет. Но мы ее выполем… начисто выполем! — Он повеселел. — Тебе, курносому, тоже пошевелить башкой не мешает. Ты вот в счастливую пору родился, пришел на готовое.

— Жизнь у меня счастливая сложилась, — согласился Ленька. — Батька мой плохо жил… а я ничего. Я жизнью доволен. Ну, а если кого-нибудь недоскинули в море, можно доскинуть.

Час спустя на скамейке, на подложенных шкурках, со сладким присвистом он уже равномерно дышал. Босые ступни его ног были раскинуты. Барсучьи шкуры под ним пахли дремотно зверем.

На рассвете егерь стал будить Леньку. Было не легко растолкать его налитое счастливым сном тело. Он помычал, побрыкался и еще в полусне спустил ноги. Утро было сырое. Туман наполз в распадки. Море утихло. Начинался отлив.

Полчаса спустя они вышли из дома. Рыжий привязанный кобель поскулил им вслед. Днем олени держались в тени, на западной стороне сопок. Надо было пройти широкую Табунную падь, обойти лагуну, подняться на сопку с подветренной стороны. День начинался приморской обычной сыростью. Тяжелая испарина от обильной субтропической влаги, насытившей воздух, делала влажным тело. Туман приставал к лицу. Сумрачно возник распадок. Стало темнее. В тумане бежал родничок. Егерь шел привычным размеренным шагом. Привычны были и это сырое приморское утро, и туман с его водяною осыпью, и ежедневные выходы на пантовку. Ленька вскоре взмок и стал отставать. Дорога тянулась напрямик, потом пошла в гору. Нескончаемо дубовым подлеском поднималась она по увалу на сопку. Низкое облако рыхло лежало на его вершине. Егерь шел впереди. Ленька хватался за кусты и деревья. Так шли они час и другой. Уставать стал и егерь. Косицы волос из-под его картуза намокли. Внезапно туман на горе осветился. Как бы сдуваемый, он пополз в сторону. Невидимые доселе деревья затемнели стволами. Потом белесый луч слепо просветлил это мешево. Оно засияло молочной ослепительной белизной, стало желтеть, наливаться, теплеть. Солнце шло с востока. Облака и туманы, гонимые его восхождением, переползали, раздираясь в клочки, испаряясь. Егерь поднялся на сопку. Он снял картуз и отер мокрый лоб. Позади, по-медвежьи раздвигая кустарники, поспевал за ним Ленька. Широкий мир был уже наполовину открыт. Желтые полотнища солнца лежали на восточных склонах. Видны были распадки, полные утренних влажных сил, неспокойная бухта по другую сторону полуострова — вся в движенье бурунов, наползающих на скалистые рифы. Медленно и как бы лениво открывала заспанное свое лицо приморская тайга.

Егерь вскинул бинокль. Минуту разглядывал он соседние сопки. Оленей не было видно. Они скрывались еще в зарослях. Теперь снова стали спускаться в распадок. Небо очищалось. Возникал день, полный знойного солнцестояния. Тайга обступила гуще. Дикий виноград со своими зелеными незрелыми ягодами опутывал непроходимую заросль. Ржавые папоротники хлестали по ногам. Проворная змейка с красноватыми полосами проскользнула у ног. Егерь сдернул мгновенно ружье и ударил ее дважды прикладом: змейка была ядовита. Оленья тропа вела книзу. Видны были плешины от лежки оленей. По временам егерь раздвигал папоротники, осматривал след. Копыта самцов были шире копыт маток. Помет был еще свежий. Табун мог быть в распадке или за ближним увалом. Ленька двигался следом. Горный родник спадал по камням и обегал камни и сваленные бурями деревья. Ленька встал на колени и принялся пить воду. Его бороденка намокла. Он оторвался на миг, поглядел затуманенно на лесной мир и снова припал к роднику. Наконец он напился. По каменистой отмели они перешли воду. На земле были частые следы табуна. Олени приходили сюда к водопою. Олененок, видимо, лежал рядом с маткой, судя по оставшемуся помету.

Они пролезли под тугими сплетеньями дикого винограда. Внезапно егерь остановился. Зоркими глазами он смотрел в темную глубину подлеска. Куст жимолости дрожал, как бы сотрясаемый ветром: олень обгладывал его. Желтоватая проворная морда саендыша торопливо срывала листья. Стадо было поблизости. Егерь лег на землю. Ленька повторил его движение. Минуту спустя он пополз за ним следом, скрываясь в траве, раздвигая кустарники. Скоро виден стал весь табунок. Это были матки с десятком оленят и саендышей. Повыше, на сопке, в отдельности паслись три пантача. Олени были беспокойны, брыкались и помахивали короткими своими хвостами: мошкара донимала их. Летняя красноватая шерсть уже выпала. Белые пятна на спине и боках были меньше заметны в осенней окраске листвы.

Егерь стал разглядывать в бинокль пантачей. Ближе всех пасся старый широкий бык. Панты его сидели низко, почти на самом лбу — признак старости. Другие два пантача были моложе. У одного из них был недостаток: широкий развал пантов — они были искривлены в стороны. Зато у второго точным и прекрасным развилком стояла золотисто-коричневая его ветвь. Егерь снова осмотрел всех трех пантачей. Он наметил третьего. Ленька остался на месте. Егерь пополз по траве. Его винчестер был наготове. Едва клонились и снова поднимались раздвигаемые ржавые папоротники. Егерь полз по увалу. Скоро возник перед ним этот намеченный пантач. Он медленно двигался по сопке. На ходу объедали олени лакомые кусты крушины и жимолости, молодые дубки, багульник и вереск. Пастбище было обильное. Егерь подползал с подветренной стороны. Олени не чувствовали человека и неторопливо паслись. Только оленуха, сторожившая маток, беспокойно вдруг закинула голову. Ее белые широкие уши были насторожены. Серый нос быстро двигался. Ветерок подул с южной стороны. Ленька лежал в траве и не шевелился. Внезапно оленуха издала короткий предупредительный свист, и все стадо мгновенно сорвалось. Ленька поднялся. Олени исчезли. Только пантачи, одолевавшие крутой подъем сопки, были еще видны. В стороне хлестнул и дважды повторился в ущелье винтовочный выстрел. Олени перемахнули через хребет и ушли.

Полчаса спустя Ленька нагнал егеря. Егерь был озабочен и зол: он ранил оленя, но не убил. Только по воронью, день спустя, можно было бы его отыскать с протухшими негодными пантами.

— Это ты шевельнулся… черт! — сказал егерь яростно.

— Да разве же я… — и с обиженным надутым лицом Ленька поплелся за ним следом. Они поднялись на сопку. Тучно и огненно, еще не дойдя до зенита, стояло солнце. Егерь опустился на колени и пошарил в траве. Несколько темно-вишневых капель крови блестело на ней. Лежал еще теплый помет. Егерь пошел за подранком. По временам он останавливался и шарил в траве. Кровь из раненого зверя текла сначала обильно. Потом все реже и реже становились кровавые многоточия… Олень ушел в чащу. Солнце застревало в ветвях. Черная уссурийская ворона со своим резким криком «аа» летела впереди, садилась на ветку, поджидала. Наконец следы кончились. Егерь сел на пенек. Его лицо было потно. Ленька обиженно молчал.

— Завел я тебя. — сказал вдруг егерь добродушно. — Может, двое суток проходим, пока не найдем. Все равно, ослабеет — ляжет.

— Только напрасно ты на меня… мало что оленухе почуялось… А я как лег — так и лежал.

— Может, и почуялось, — согласился егерь.

Они отдохнули и снова стали продираться сквозь чащу. Вдруг егерь присмотрелся и снял с колючки шиповника кусочек подшерстка. Подшерсток был влажен от крови. Олень прошел здесь. Теперь потянулись снова следы крови. Кустарник был примят. Олень шел напрямик, не разбирая препятствий. Они осмотрели следы и снова пошли за подранком.

— Готов! — сказал егерь внезапно.

Ленька пошел за ним следом и увидел оленя. Он дотащился сюда, в самую чащу, со своей смертельной раной. Сначала сгоряча он шел прыжками, затем изнемог. Он плелся, приминал кустарники, оставлял на колючках клоки своей шерсти. Теперь он лежал на боку, вытянув морду, даже в предсмертном томленье оберегая панты. Рана была на боку, в подвздошную область. Егерь осмотрел панты: панты были целы. Он вытащил складной охотничий нож, ухватил за длинные уши оленя и тремя крутыми ударами отрезал ему голову. Он дал стечь первому потоку теплой крови. Вместе с Ленькой они опрокинули затем на спину тушу. Егерь ударом ножа взрезал осторожно живот, чтобы не задеть кишок зверя, провел продольную линию до самой грудной кости, вывалил внутренности, удалил легкие, печенку и сердце. Потом он сел отдышаться. Его лицо было мокро. Голые руки по локти в крови.

— Ты не обижайся, — сказал он примирение — Сам видишь — какое дело… хорошо — нашли в день. А то ведь заляжет, уйдет — пропали панты.

Он сделал надрезы в ушах оленьей головы, продел в них палку и приподнял на воздух. Еще капала сукровица из мертвой головы. Глаза были открыты и в стеклянном смертном изумлении смотрели на мир. Мир был жесток и равнодушен. Шероховатый язык свисал на сторону. Только по-прежнему золотисто как бы цвели между белых округлых ушей покрытые тончайшим плюшевым ворсом панты.

— Хороши, — сказал егерь, любуясь, — потянут валюты… старайся, старайся, брат. Помогай пятилетке.

Они дали стечь крови и закидали тушу травой от мух, чтобы вернуться за ней на лошади.

X

Солнце обошло дневной свой круг. Когда выбрались они снова из чащи, оно катилось уже к закату.

Голову оленя егерь нес на палке. Они находились сейчас на южной оконечности полуострова. Отсюда видно было открытое море в беляках. Три золотых луча, как древки скрещенных знамен, поднимались оттуда, куда зашло солнце.

— К дому до ночи нам не прийти. — Егерь достал из кармана призовые серебряные часы. — Если берегом двинуться… переночевать у корейцев.

Они стали спускаться с горы.

Ленька сорвал на ходу и растер на руке лист лимонника. Ладонь стала пахнуть приятно и кисловато. Вскоре за зарослями тростника открылась голубейшая Лебяжья лагуна. Одинокий медлительный ястреб неподвижно распластался над ней. Весной и осенью лагуна оживлялась кочевьем птиц — журавлями, куличками, лебедями, черными бакланами, гусями, утками на пути далеких их перелетов через тайгу и моря. Одним своим голубым рукавом лагуна соединялась с заливом.

К вечеру они дошли до одинокого домика. В стороне, вверх по взгорью, поднимались ровно возделанные, без единой соринки, словно трудолюбиво расшитые огороды. Берег был песчаный, в обломках обмытых раковин. Черные гряды камней замыкали полуокружие бухты. Большая лохматая собака рвалась и изводилась во дворе дома. В доме было пусто, никто не вышел навстречу. Только собака истово оберегала жилище.

— Ушли на огороды, — сказал досадливо егерь, — в шалашах ночуют. У них вдоль берега версты на четыре огороды разделаны.

Но почти сейчас же они увидели под взгорьем корейца. Он шел от родника, на длинном гнущемся коромысле нес два четырехугольных ведра с водой. Он не ускорил шага, равнодушный к людям. Его желтое худое лицо было усталым, грубые, с загнутыми носами унты старчески задевали о камни.

— Здоро́во… Узнаешь?

Губы старика раздвинулись в вежливой улыбке.

— Узнал… узнал…

Однако узнал он позднее — в доме, когда загоревшаяся на секунду цигарка осветила лицо егеря. Мало ли неприятных вооруженных людей бродит по сопкам!

— Сначала не узнал… думал, чужой люди ходи, — признался старик.

Голова оленя с пантами, подвешенная под потолком, внушала ему почтительное уважение. Все товарищи ушли еще с вечера на дальние огороды. На капусте появился червяк. Надо было его обобрать как можно скорее. Бобовая похлебка пенилась в котелке. Ленька разулся, сидел на циновке, на теплых канах, и жадными ноздрями вдыхал запах похлебки. Он был голоден и недоволен. Охота сложилась не так, как он предполагал. Его обвинили в том, что он спугнул оленуху. Он видел днем трех фазанов, но не смел в них стрелять. Его руки были ободраны колючками зарослей, а главное — не было охотничьего удовлетворения. На фазанов поутру, когда придется торопиться с пантами к дому, он мало надеялся. Наконец похлебка была готова. Они сидели втроем на канах, ели, обжигаясь, горячую похлебку. Постепенно довольство от долгого и знойного дня, блужданья по сопкам, продиранья сквозь заросли за подранком, свежеванья оленя, утолительных отдыхов в прохладных распадках у горных торопливых ручьев — довольство все же вернулось.

— Фазаны есть? — спросил Ленька оживленно. — Петухи на огородах гуляют?

И он решил проснуться пораньше, чтобы залечь на час-другой в огороде. Но уже четверть часа спустя, разогретый похлебкой, теплыми канами, копотной тишиной дома, он начал высвистывать в блаженном сне.

Не выпали, однако, для него на рассвете эти два заветных часка. Егерь проснулся раньше и растолкал его. Надо было скорее в эту жаркую пору доставить панты. Старик еще спал. Его трубочка с головкой для двух-трех затяжек лежала рядом с ним на канах. Егерь не стал будить его. Белая собака поскулила им вслед. Утро было парное, в легком тумане. Только на вершинах сопок плотно лежали облака. В широком спокойном отливе простиралась бухта. Они миновали огороды. Тщетно высматривал Ленька фазанов. Был еще слишком ранний даже для птицы час. Надо было перевалить через каменистую кручу, чтобы сократить путь. Скоро они подошли к первым осыпям. Стеклянные зеленые наплава, остатки пробочных буйков, сгнившие обрывки сетей, обломки досок с корабельными большими гвоздями, следы кораблекрушений, — все это год за годом трудолюбиво пригоняло сюда море. В вымоинах и пещерах у основания скалы плескалась вода. Мелкие зеленоватые крабы проворно шныряли боком, загребая клешнями. Егерь начал взбираться на скалу. Все еще сочилась сукровица из мертвой оленьей головы. Перевалив через скалы, они сокращали на треть свой путь к дому. Столетьями выветривались эти черные каменистые глыбы, поросшие в щелях альпийскими эдельвейсами и мясовитыми кактусообразными листьями. Ноги подвертывались на ребринах острых камней. Наконец они перебрались через гребень, прошли еще каменистым широким плато и стали спускаться вниз. Был тишайший час приморского утра. Над морем бродили испарения. Теперь дорога лежала по отлогому песчаному берегу. Полуостров принадлежал заповеднику. Ни один посторонний человек с ружьем или собакой не смел появиться здесь. Егерь по-прежнему шел впереди. Внезапно он остановился.

— Что за черт… — сказал он беспокойно, — что это такое еще?

Он быстро спустился вниз, на морской сероватый песок. Следы, десятки следов босых человеческих ног тянулись по самой обочине отмели — в том месте, где на четверть роста человека стоит в приливы вода. Целый отряд, пять-шесть человек шли здесь следом, один за другим.

— Кто бы это мог быть? — спросил он озадаченно. — Не свежий след, главное… с вечера шли. А вечером вот где стояла вода… значит, по воде шли.

— Может, рыбачили? — сказал Ленька.

— Кто же здесь будет рыбачить… бредень, что ли, в море закидывать? Ты вот что… неси-ка, брат, голову, — и егерь передал ему голову оленя, снял с плеча винтовку и ввел патрон в ствол. — Твое-то заряжено?

— Заряжено, — ответил Ленька поспешно.

Егерь пошел вперед по следам, уже замытым наполовину водой. Люди шли босые: пятнашки пальцев означали следы. Люди шли осторожно, гуськом, по колени в воде. Не рассчитали они только отлива. Отлив начался и открыл длинную цепь их движения. На востоке начинало белеть. Легкое колыханье воды предвещало близкий рассвет. Черный баклан протянул вдоль над берегом. Так прошли они километр, другой. Внезапно следы круто свернули в сторону берега и исчезли. Егерь наклонился и осмотрел песок. Песок старательно был разметен. У последнего, шедшего в цепи, была в руках, видимо, ветка. Он заметал поворот всей партии к берегу. Но сейчас же, где началась трава, лежала дымная жемчужная полоса росы на придавленных стеблях. Полоса шла по взгорью, мимо сетки вольера, и уходила в распадок. Они пошли дальше по следу. Первые птицы просыпались и окликали друг друга. Был еще дремотный, вялый час начала рассвета. Они миновали вольер и стали спускаться в распадок. Вдруг мгновенно, движеньем плеча егерь скинул винтовку. Он сделал несколько осторожных шагов, и в укромной тени распадка, в зарослях папоротников, Ленька увидел из-за его плеча спавших китайцев. Их было пять человек. Спали они по-походному, под промасленными грубыми полотнищами, заменявшими дождевые накидки. Их спящие лица были обращены к рассвету. Егерь поднял ружье, и резкий винтовочный выстрел с грохотом разодрал тишину утра. Китайцы вскочили, оглушенные и перепуганные.

— Кто такие? — спросил егерь строго. — Документы! Тамынь ши шэмма жэнь? Хучжао![1] — повторил он.

По желтым плащам, по неизношенным красноватым улам он сразу определил, что люди побывали недавно в Маньчжурии или Корее. Документов у них не оказалось. Худой красивый китаец, с испуганным посеревшим лицом, достал из-за пазухи конверт с красной полоской во всю его длину. Письмо было для человека, который должен был встретить их здесь. Егерь распечатал конверт, поглядел на вертикальные, написанные тушью иероглифы и спрятал письмо в карман. Возле каждого лежала набитая тугая котомка с лямками.

— Контрабанда? — спросил егерь деловито.

Дело было знакомое. По скрытым, укромным тропкам проносили через границу шелк, спирт, дешевую мануфактуру, табак, а иногда и нечто поосновательнее. Год за годом вскрывали пограничники эти тайные тропы, все опаснее становились исхоженные пути, но кое-кто продолжал действовать, глушили опием, а зачастую и морфием слабых или преступных людей, соблазняя их легкими заработками, пересылая вместе с контрабандными шелком и спиртом руководящие указания своей агентуре и организуя кстати и бандитские шайки. Егерь дал китайцам собраться и повел их за собой. Утро уже разгоралось. Пестрые бурундучки с любопытством высматривали из-за деревьев. Стая уток потянула над берегом — вероятно, к лагуне. Из чащи, прямо перед Ленькой, вылетел тяжелый фазан, ослепив его радужным лирообразным хвостом. Ленька даже крякнул. Но были сейчас дела поважнее. За все вчерашние неудачи по-охотничьи щедро одарило его это утро. Китайцы уже успокоились, шли привычным размеренным шагом, — казалось, довольные концом длинного и опасного путешествия.

В девятом часу утра егерь привел их в контору. Со своими котомками стояли они в один ряд, со вниманием и без особого страха разглядывая человека. Человек был, видимо, начальником, однако не было на нем никаких особых знаков отличия и на его ногах болтались простые опорки.

— По-русски кто понимает? — спросил он не спеша. Китайцы переглянулись.

— Моя понимай, — сказал один из них.

— Откуда идете? Из какого города идете?

— Наша Владивосток иди, — ответил китаец готовно.

— Я понимаю — Владивосток. А откуда идете? Из Маньчжурии?

— Маньчжурия… Маньчжурия… — ответил китаец.

— А как во Владивосток попадете?..

— Шаланда надо… шаланда сюда приходи, дожидай.

— Контрабанду несете?

Китаец снова готовно заторопился:

— Наша кули есть… богатый люди нанимай. Наша думай не надо… наша ходи надо.

Он запотел, тщательно стараясь вникнуть в сложный смысл чужого языка. Постепенно Паукст выяснил: были китайцы — все пятеро — носильщики, кули. В Хунь-Чуне их наняли, чтобы они доставили товар во Владивосток. Они шли через границу пешком. К условленному месту на глухом побережье должна была подойти шаланда, забрать их с товарами и отвезти во Владивосток. За это получала вся их артель триста иен. До границы их довел проводник и указал звероловную тропу через сопки… Они шли три дня, ночевали раз в фанзе у старика, искавшего женьшень, перевалили через горный хребет и через множество сопок. В условленном месте шаланды не оказалось. На море был туман. Они побоялись выдать себя, прошли вдоль берега по пояс в воде, чтобы не оставить следов, и легли спать в тайге — в надежде, что шаланда появится утром. Но утром их разбудил выстрел. И вот они стоят здесь. Ничего угрожающего не было в слушающем их человеке.

— Какие люди должны вас ожидать? — спросил он испытующе. — Фамилию знаете?

— Юцайды жэнь[2], — сказал китаец.

— Юцайды жэнь?.. Ду шоуба![3] — Егерь неуверенно вспоминал далекие уроки своего детства.

Китайцы обрадовались. Они одобрительно посмотрели на человека, знавшего их язык. Все же ни имени ожидавшего, ни его местожительства назвать они не могли. Шаланда не пришла в срок, их дело было — доставить товары к шаланде. Пока вызывали с соседнего поста пограничников, Паукст велел поместить китайцев в каменную сторожку.

Не вполне до конца, однако, открыл егерь подробности этой встречи. В его кармане остался конверт. Загадочно шли, похожие на домики, иероглифы. Может быть, не один только счет означали они в своем вертикальном порядке? Может быть, не только товаров ожидали на этой так и не пришедшей шаланде? Носильщики делали свое дело, шли опасным и длинным путем через границу, перевалили хребет, тянулись гуськом по таежной тропинке. Но не одну контрабанду проносили по этим тропинкам. Письмо лежало в его кармане. Пограничный катер придет не раньше полудня. Егерь прошел во двор, оседлал лошадь, и иноходец зачастил знакомой низовой дорогой. Мокрые папоротники в тени блестели от росы. Влажная свежесть распадка холодила лицо. Егерь не свернул в сторону своего дома, а поехал вдоль побережья. В доме на берегу старшина, знавший немного китайский язык, мог раскрыть значение этих иероглифов.

Ловцы уже вышли на лов. Две шампунки выбирались за мыс, где тянулись мидийные банки. Только трое ловцов возились еще на берегу. Теплые каны хранили запах спавших людей. Егерь сел на циновку и достал письмо.

— А ну-ка прочти, — сказал он и развернул длинный лист.

Старшина поглядел на лист и виновато улыбнулся.

— Понимай не могу… забывай.

Был свой особый язык у многословных прошений, судебных постановлений и приговоров. Годы ушли, переменилась его судьба, выветривалось значение иероглифов. Кореец отставил подальше лист от своих дальнозорких глаз и задумался. Мог одно означать иероглиф, мог и другое. Он думал, соображал и шевелил губами. Постепенно одну за другой стал он как бы приподнимать крыши этих загадочных домиков. Сначала шло длинное приветствие неизвестному получателю. Затем счет. Счет был сложный, натурой. Десять дюжин чулок. Старшина придержал на иероглифе палец.

— Сигареты… — сказал он затем неуверенно. — Двадцать два солнца прошло… посылай сигареты. — Он снова шевелил губами и думал. Наконец он надолго задумался. — Понимай нет, — сказал он опять. — Плохой почерк.

— Читай, читай, — подбодрил его егерь.

— Птица такой, — сказал кореец неуверенно.

— Птица?