«Рассвет полусонный, я очи открыл…»
Рассвет полусонный, я очи открыл, Но нет во мне воли, и нет во мне сил. И душны покровы, и скучно лежать, Но свет мой не хочет в окне засиять. Докучная лампа, тебя ли зажечь, Чтоб взоры направить на мёртвую речь? Иль грешной мечтою себя веселить, Приникнуть к подушке и всё позабыть? Рассвет полусонный, я бледен и хил, И нет во мне воли, и нет во мне сил. «Я жил как зверь пещерный…»
Я жил как зверь пещерный, Холодной тьмой объят, Заветам ветхим верный, Бездушным скалам брат. Но кровь моя кипела В томительном огне, – И призрак злого дела Творил я в тишине. Над мраками пещеры, Над влажной тишиной Скиталися химеры, Воздвигнутые мной. На каменных престолах, Как мрачные цари, В кровавых ореолах Мерцали упыри. Безумной лаской нежить Во тьме и тишине Отверженная нежить Сбиралася ко мне. И я как зверь скитался В кругу заклятых сил И скверною питался, Но смерти не вкусил. «Не трогай в темноте…»
Не трогай в темноте Того, что незнакомо,– Быть может, это – те, Кому привольно дома. Кто с ними был хоть раз, Тот их не станет трогать. Сверкнёт зелёный глаз, Царапнет быстрый ноготь,– Прокинется котом Испуганная нежить. А что она потом Затеет? Мучить? нежить? Куда ты ни пойдёшь, Возникнут пусторосли. Измаешься, заснёшь. Но что же будет после? Прозрачною щекой Прильнёт к тебе сожитель. Он серою тоской Твою затмит обитель. И будет жуткий страх,– Так близко, так знакомо, Стоять во всех углах Тоскующего дома. «Суровы очи у дивных дев…»
Суровы очи у дивных дев, На бледных лицах тоска и гнев. В руке у каждой горит свеча. Бренчат о пояс два ключа. Печальный, дальний путь избрав, Они проходят средь влажных трав, Среди колосьев, среди цветов, Под тень надгробных крестов. Пророчат что-то свеч лучи, Но что пророчат, о том молчи. «В село из леса она пришла…»
В село из леса она пришла, – Она стучала, она звала. Её страшила ночная тьма, Но не пускали её в дома. И долго, долго брела она, И тёмной ночью была одна, И не пускали её в дома, И угрожала ночная тьма. Когда ж, ликуя, заря взошла. Она упала, – и умерла. «Холодная, жестокая земля!..»
Холодная, жестокая земля! Но как же ты взрастила сладострастие? Твои широкие, угрюмые поля Изведали ненастье, но и счастие. Сама ли ты надежды родила, Сама ли их повила злаками? Или сошла с небес богиня зла, Венчанная таинственными знаками, И низвела для дремлющей земли Мечты коварные с обманами, И злые гости облекли Тебя лазурными туманами? «Я живу в тёмной пещере…»
Я живу в тёмной пещере, Я не вижу белых ночей. В моей надежде, в моей вере Нет сиянья, нет лучей. Ход к пещере никем не иден, И не то ль защита от меча! Вход в пещеру чуть виден, И предо мною горит свеча. В моей пещере тесно и сыро, И нечем её согреть. Далёкий от земного мира, Я должен здесь умереть. «О сердце, сердце! Позабыть…»
О сердце, сердце! Позабыть Пора надменные мечты, И в безнадёжной доле жить Без торжества, без красоты; Молчаньем верным отвечать На каждый звук, на каждый зов, И ничего не ожидать Ни от друзей, ни от врагов. Суров завет, но хочет Бог, Чтобы такою жизнь была Среди медлительных тревог, Среди томительного зла. «Есть правда горькая в пророчестве…»
Есть правда горькая в пророчестве: Ты должен вечным быть рабом. Свобода – только в одиночестве. Какое рабство – быть вдвоём. Свершить ли хочешь пожелания, – Свободные всегда одни. Венчай тиарою молчания Твои отторженные дни. Но бойся, бойся воплощения Твоей надежды и мечты: Придут иные вожделения, И сам окаменеешь ты. «В первоначальном мерцаньи…»
В первоначальном мерцаньи, Раньше светил и огня, Думать-гадать о созданьи Боги воззвали меня. И совещались мы трое, Радостно жизнь расцвела. Но на благое и злое Я разделил все дела. Боги во гневе суровом Прокляли злое и злых, И разделяющим словом Был я отторжен от них. «Что мы служим молебны…»
Что мы служим молебны, И пред Господом ладан кадим! Всё равно непотребны, Позабытые Богом своим. В миротканной порфире, Осенённый покровами сил, Позабыл он о мире, И от творческих дел опочил. И нетленною мечтою Мировая душа занята, Не земною, иною, – А земная пустыня – пуста. Пилигрим
В одежде пыльной пилигрима, Обет свершая, он идёт, Босой, больной, неутомимо, То шаг назад, то два вперёд, – И, чередуясь мерно, дали Встают всё новые пред ним, Неистощимы, как печали, – И всё далек Ерусалим… В путях томительной печали, Стремится вечно род людской В недосягаемые дали, К какой-то цели роковой. И создаёт неутомимо Судьба преграды перед ним, И всё далек от пилигрима Его святой Ерусалим. Лихо
Кто это возле меня засмеялся так тихо? Лихо мое, одноглазое, дикое Лихо! Лихо ко мне привязалось давно, с колыбели, Лихо стояло и возле крестильной купели, Лихо за мною идёт неотступною тенью, Лихо уложит меня и в могилу. Лихо ужасное, враг и любви, и забвенью, Кто тебе дал эту силу? Лихо ко мне прижимается, шепчет мне тихо: «Я – бесталанное, всеми гонимое Лихо! В чьём бы дому для себя уголок не нашло я, Всяк меня гонит, не зная минуты покоя. Только тебе побороться со мной недосужно, – Странно мечтая, стремишься ты к мукам. Вот почему я с твоею душою так дружно, Как отголосок со звуком». «Я тёмным иду переулком…»
Я тёмным иду переулком, Где в воздухе пыльном и гулком Тревога, И чужд я больной укоризне, – Теперь мне осталось от жизни Немного. Не знать и не ждать перемены, Смотреть на докучные стены Досадно, Мечтать же о дне неслучайном, Навеки запретном и тайном, Отрадно. Да, он никогда не настанет, – И кто моё сердце обманет Гаданьем! Не мне утешаться и верить, И тёмные пропасти мерить Желаньем. «В предутренних потьмах я видел злые сны…»
В предутренних потьмах я видел злые сны. Они меня до срока истомили. Тоска, томленье, страх в работу вплетены, В сиянье дня – седые космы пыли. Предутренние сны, безумной ночи сны, – На целый день меня вы отравили. Есть белый нежный цвет, – далёк он и высок, Святая тень, туманно-голубая. Но мой больной привет начертан на песок, И тусклый день, так медленно ступая, Метёт сухой песок, медлительно-жесток. О жизнь моя, безжалостно-скупая! Предутреннего сна больная тишина, Немая грусть в сияньи Змия. Святые ль наизусть твердишь ты имена, Ты, мудрая жена седого Вия, Предутреннего сна больная тишина, Но где ж твои соперницы нагие? Иль тусклой пеленой закроется закат, И кто за ним, то будет Тайной снова, И, мёртвой тишиной мучительно объят, Сойду к Иным без творческого Слова? Мучительный закат, безжалостный закат, Последний яд, усмешка Духа Злого. «Воля к жизни, воля к счастью, где же ты?..»
Воля к жизни, воля к счастью, где же ты? Иль навеки претворилась ты в мечты, И в мечтах неясных, в тихом полусне, Лишь о невозможном возвещаешь мне? Путь один лишь знаю, – долог он и крут, – Здесь цветы печали бледные цветут, Умирает без ответа чей-то крик. За туманом солнце скрыто, – тусклый лик. Утомленьем и могилой дышит путь, – Воля к смерти убеждает отдохнуть, И от жизни обещает уберечь. Холодна и однозвучна злая речь, Но с отрадой и с надеждой внемлю ей В тишине, в томленьи неподвижных дней. «Я спал от печали…»
Я спал от печали Тягостным сном. Чайки кричали Над моим окном. Заря возопила: «Встречай со мной царя. Я небеса разбудила, Разбудила, горя». И ветер, пылая Вечной тоской, Звал меня, пролетая Над моею рекой. Но в тяжёлой печали Я безрадостно спал. О, весёлые дали, Я вас не видал! «Не отражаясь в зеркалах…»
Не отражаясь в зеркалах, Я проходил по шумным залам. Мой враг, с угрюмостью в очах, Стоял за белым пьедесталом. Пред кем бы я ни предстоял С моей двусмысленной ужимкой, Никто меня не замечал Под серой шапкой-невидимкой. И только он мой каждый шаг Следил в неукротимом гневе, Мой вечный, мой жестокий враг, Склонившись к изваянной деве. Среди прелестных стройных ног, Раздвинув белоснежный камень, Торчал его лохматый рог, И взор пылал, как адский пламень. «Шум и ропот жизни скудной…»
Шум и ропот жизни скудной Ненавистны мне. Сон мой трудный, непробудный, В мёртвой тишине, Ты взлелеян скучным шумом Гордых городов, Где моим заветным думам Нет надёжных слов. Этот грохот торопливый Так враждебен мне! Долог сон мой, сон ленивый В мёртвой тишине. «Поклонюсь тебе я платой многою…»
Поклонюсь тебе я платой многою, – Я хочу забвенья да веселия, – Ты поди некошною дорогою, Ты нарви мне ересного зелия. Белый саван брошен над болотами, Мёртвый месяц поднят над дубравою, – Ты пройди заклятыми воротами, Ты приди ко мне с шальной пошавою. Страшен навий след, но в нём забвение, Горек омег твой, но в нём веселие, Мёртвых уст отрадно дуновение, – Принеси ж мне, ведьма, злое зелие. «Грустен иду по дороге пустынной…»
Грустен иду по дороге пустынной Вслед за вечернею тенью, угрюмой и длинной. Сумрачный город остался за мною С чахлою жизнью его и с его суетою. Пусты просторы, томительно-жёстки. Никнут ветвями во сне непробудном берёзки. Грустны вокруг меня сжатые нивы. Чудится мне, что враждебно они молчаливы. «Злой, золотой, беспощадно ликующий Змей…»
Злой, золотой, беспощадно ликующий Змей В красном притине шипит в паутине лучей. Вниз соскользнул и смеётся в шипящем уже. Беленьким зайчиком чёрт пробежал по меже. Злая крапива и сонные маки в цвету. Кто-то, мне близкий, чёрту замыкает в черту. Беленький, хитренький, прыгает чёрт за чертой Тихо смеётся и шепчет: «Попался! Постой!» «Проходит она торопливо…»
Проходит она торопливо На шумных путях городских, Лицо закрывая стыдливо Повязкой от взоров людских: Пожаром её опалило, Вся кожа лица сожжена, И только глаза защитила Своими руками она. В пожаре порочных желаний Беспомощно дух мой горел, И только усладу мечтаний Спасти от огня я успел. Я жизни свободной не знаю, В душе моей – мрачные сны, Я трепетно их укрываю Под нежною тканью весны. «Мечта души моей, полночная луна…»
Мечта души моей, полночная луна, Скользишь ты в облаках, ясна и холодна. Я душу для тебя свирельную настроил, И войны шумные мечтами успокоил. Но мне ты не внимай, спеши стезёй своей, И радостных часов над морем не жалей. Твоя минует ночь, поникнет лик усталый, – Я море подыму грозою небывалой. Забудет океан о медленной луне, И сниться будет мне погибель в глубине, И, полчище смертей наславши в злое море, Я жизнью буйною утешусь на просторе. «Я без цели, угрюм и один…»
Я без цели, угрюм и один, Посреди облетелых куртин И поблеклых деревьев иду В бездыханном и жёлтом саду. Облака надо мною скользят, И к закату торопится день. Безнадёжный и близкий закат, Не твоя ли колышется тень Над моею туманной душой? В ней тяжёлой и горькой слезой Упованье моё сметено, В ней мечты облетели давно. «Ветер тучи носит…»
Ветер тучи носит, Носит вихри пыли. Сердце сказки просит, И не хочет были. Сидеть за стеною, работником быть, – О, ветер, – ты мог бы и стены разбить! Ходить по дорогам из камней и плит, – Он только тревожит, он только скользит! И мёртвые видеть повсюду слова, – Прекрасная сказка навеки мертва. «Цветик белоснежный…»
Цветик белоснежный У тропы тележной Вырос в месте незнакомом. Ты, мой друг, простился с домом, Ты ушёл далеча, – Суждена ль нам встреча? Цветик нежный, синий Над немой пустыней Вырос в месте незнакомом. Ты, мой друг, расстался с домом, От тебя хоть слово Я услышу ль снова? «Птицы чёрные толпою…»
Птицы чёрные толпою Вдруг собрались надо мною, И в зловещей тишине Неотвязчивый их причет Надо мною гулко кичет. Возвещая гибель мне. Над душой моей нависли Неотвязчивые мысли О судьбе моей больной, И надежды заслоняя, Череда их роковая Веет страхом и тоской. «Там, за стеною, холодный туман от реки…»
Там, за стеною, холодный туман от реки. Снова со мною острые ласки тоски. Снова огонь сожигает Усталую плоть, – Пламень безумный, сверкая, играет, Жалит, томит, угрожает, – Как мне его побороть? Сладок он, сладок мне, сладок, – В нём я порочно полночно сгораю давно. Тихое око бесстрастных лампадок, Тихой молитвы внезапный припадок, – Вам погасить мой огонь не дано. Сладкий, безумный и жгучий, Пламенный, радостный стыд, Мститель нетленно-могучий Горьких обид. Плачет опять у порога Бледная совесть – луна. Ждёт не дождётся дорога, – И увядает она, Лилия бедная, бледная, вечно больная, – Лилия ждёт не дождётся меня, Светлого мая, Огня. «Окрест – дорог извилистая сеть…»
Окрест – дорог извилистая сеть. Молчание – ответ взывающим, О, долго ль будешь в небе ты висеть Мечом, бессильно угрожающим? Была пора, – с небес грозил дракон, Он видел вдаль, и стрелы были живы, Когда же он покинет небосклон, Всходили вестники, земле не лживы. Обвеяны познанием кудес, Являлись людям звери мудрые. За зельями врачующими в лес Ходили ведьмы среброкудрые. Но всё обман, – дракона в небе нет, И ведьмы так же, как и мы, бессильны. Земных судеб чужды пути планет, – Пути земные медленны и пыльны. Страшна дорог извилистая сеть, Молчание – ответ взывающим, О, долго ль с неба будешь ты висеть Мечом, бессильно угрожающим? «Обольщения лживых слов…»
Обольщения лживых слов И обманчивых снов, – Ваши прелести так сильны! Утомителен летний зной. На дороге лесной Утешения тишины. Позабудешься ты в тени, – Отдохни и засни. Старый сказочник не далёк. Он с дремотою подойдёт. Вещий лес оживёт, – И таинственный огонёк. Чего не было никогда, Что пожрали года, Что мечтается иногда, – Снова молодо, снова здесь, Станешь радостен весь, В позабытую внидешь весь. «От солнца льётся только колыханье…»
От солнца льётся только колыханье, Небесных сил безжизненно дыханье, Но отчего ж оно животворит? Иль на земле источник нашей жизни, И нет путей к заоблачной отчизне, И не для нас небесный змий горит? Не мёртвая, не скудная пустыня, Своих судеб царица и богиня, От праха ты стремишься к божеству, – А я – одна из множества ступеней Из царства сил в святую область теней, Не тщетно жизнью призрачной живу. И до конца пребуду терпеливым: Что было прахом и страданьем лживым, Что сквозь мои томления пройдёт, – Во мне святыне вечной приобщится, И в ликованьи нежно истончится, Божественной природой оживёт. «Мой ландыш белый вянет…»
Мой ландыш белый вянет, Но его смерть не больная. Его ничто не обманет, Потому что он хочет не зная, И чего хочет, то будет, Чего не будет, не надо. Ничто его не принудит, И увяданье ему отрада. Единая Воля повсюду, И к чему мои размышленья? Надо поверить чуду Единого в мире хотенья. «Иду в смятеньи чрезвычайном…»
Иду в смятеньи чрезвычайном, И, созерцая даль мою, Я в неожиданном, в случайном Свои порывы узнаю. Я снова слит с моей природой, Хотя доселе не решил, Стремлюсь ли я своей свободой, Или игрой мне чуждых сил. Но что за гранью жизни краткой Меня ни встретит, – жизнь моя Горит одной молитвой сладкой, Одним дыханьем бытия. «Давно мне голос твой невнятен…»
Давно мне голос твой невнятен, И образ твой в мечтах поблёк. Или приход твой невозвратен, И я навеки одинок? И был ли ты в моей пустыне, Иль призрак лживый, мой же сон, В укор неправедной гордыне Врагом безликим вознесён? Кто б ни был ты, явись мне снова, Затми томительные дни, И мрак безумия земного Хоть перед смертью осени. «Восходит Змий горящий снова…»
Восходит Змий горящий снова, И мечет грозные лучи. От волхвования ночного Меня ты снова отлучи. Труды подъемлю, – на дороги Пойду безумен, зол и мал, Забыв полночные чертоги, Где я словам твоим внимал. Но из земли возникнут снова Твои холодные ключи, – Тогда меня, всегда земного, Ты в тихий сумрак заключи. «Ты в стране недостижимой…»
Ты в стране недостижимой, – Я в больной долине снов. Друг, томительно любимый, Слышу звук твоих шагов. Содрогаясь, внемлю речи, Вижу блеск твоих очей, – Бледный призрак дивной встречи, Привидение речей. Расторгают эвмениды Между нами все пути. Я изгнанник, – все обиды Должен я перенести. Жизнью скучной и нелепой Надо медленно мне жить, Не роптать на рок свирепый, И о тайном ворожить. «И я возник из бездны дикой…»
И я возник из бездны дикой, И вот цвету, И созидаю мир великий, – Мою мечту. А то, что раньше возникало, – Иные сны, – Не в них ли кроется начало Моей весны? Моя мечта – и все пространства, И все чреды, Весь мир – одно моё убранство, Мои следы. И если ныне в бедном теле Так тесно мне, – Утешусь я в ином пределе, В иной стране. «Наивно верю временам…»
Наивно верю временам, Покорно предаюсь пространствам, – Земным изменчивым убранствам И беспредельным небесам. Хочу конца, ищу начала, Предвижу роковой предел, – Противоречий я хотел, Мечта владычицею стала. В жемчуги, злато и виссон, Прелестница безумно-злая, Она рядит, не уставая, Земной таинственный мой сон. «Если трудно мне жить, если больно дышать…»
Если трудно мне жить, если больно дышать, Я в пустыню иду – о тебе помечтать, О тебе рассказать перелётным ветрам, О тебе погадать по лесным голосам. Я позвал бы тебя, – не умею назвать; За тобой бы послал, – да не смею послать; Я пошёл бы к тебе, – да не знаю пути; А и знал бы я путь, – так боялся б идти. Я холодной тропой одиноко иду, Я земное забыл и сокрытого жду, – И безмолвная смерть поцелует меня, И к тебе уведёт, тишиной осеня. «Безгрешный сон…»
Безгрешный сон, Святая ночь молчанья и печали! Вы, сестры ясные, взошли на небосклон, И о далёком возвещали. Отрадный свет, И на земле начертанные знаки! Вам, сёстры ясные, земля моя в ответ Взрастила грезящие маки. В блестящем дне Отрада есть, – надежда вдохновенья. О, сёстры ясные, одна из вас ко мне Сошла в тумане сновиденья! «Прикован тяжким тяготением…»
Прикован тяжким тяготением К моей земле, Я тешусь кратким сновидением В полночной мгле. Летит душа освобождённая В живой эфир, И там находит, удивлённая, За миром мир. И мимоходом воплощается В иных мирах, И новой жизнью забавляется В иных телах. «Понимать твою игру…»
Понимать твою игру, Может быть, и нелегко. Ослабею – и умру, Этот день недалеко. Я умру, – а ты опять Будешь звёзды зажигать, Сеять чары и мечты, – Будем снова я и ты. Будем дети, будет смех, Будет сладкая любовь, Будет зло, и будет грех, И опять прольётся кровь. Снова круг мой завершив, Стану мёртв и стану жив, И твою игру прерву, Может быть, и наяву. «Я ухо приложил к земле…»
Я ухо приложил к земле, Чтобы услышать конский топот, – Но только ропот, только шёпот Ко мне доходит по земле. Нет громких стуков, нет покоя, Но кто же шепчет, и о чём? Кто под моим лежит плечом И уху не дает покоя? Ползет червяк? Растёт трава? Вода ли капает до глины? Молчат окрестные долины, Земля суха, тиха трава. Пророчит что-то тихий шёпот? Иль, может быть, зовёт меня, К покою вечному клоня, Печальный ропот, темный шёпот? «Земле раскрылись неслучайно…»
Земле раскрылись неслучайно Многообразные цветы, – В них дышит творческая тайна, Цветут в них Божии мечты. Что было прежде силой косной, Что жило тускло и темно, Теперь омыто влагой росной, Сияньем дня озарено, – И в каждом цвете, обаяньем Невинных запахов дыша, Уже трепещет расцветаньем Новорождённая душа. «Сладко ты благоухаешь…»
Сладко ты благоухаешь, Расцвела на радость мая. Отчего ж ты не вздыхаешь, Сад родимый покидая? Сломан стебель в полдень знойный, Сломан злобною рукою, – Непорочной и спокойной Ты сияешь красотою. Подожду до ночи лунной, И тебя, уж неживую, У решётки той чугунной Подыму и поцелую. «Вести об отчизне…»
Вести об отчизне Верьте иль не верьте, – Есть весна у жизни, Есть весна у смерти. Если розы красны, То купавы бледны. Небеса бесстрастны, Мы же, люди, бедны. Истина предстанет Поздно или рано. Здешнее обманет, – В смерти нет обмана. «Невеста тихая приходит…»
Невеста тихая приходит. Какие белые цветы! Кого она с собой приводит? О чём в очах её мечты? Она сложила странно руки, Она склонила взор к земле. Её весна – заря разлуки, Её пути лежат во мгле. Идёт в святом благоуханьи, Колебля белую фату, И в угасающем дыханьи Струя холодную мечту. «В лесу кричала злая птица…»
В лесу кричала злая птица, Едва ручей журчал в кустах, По небу прядала зарница, Туман сгущался на полях. Из-за раскрытого широко Томленья в полночи моей Прозрачный голос издалёка Мне что-то пел, – не знаю чей. И всё, что вкруг меня звучало, – Ручей, и ветер, и трава, – Всё, докучая, заслоняло Его эфирные слова. И я заклятием молчанья Воззвал к природе, – и она Очарованью заклинанья Была на миг покорена. Я ждал, – и в вещем ожиданьи Зажёгся мне великий свет. Далёкий зов погас в молчаньи, Но был в молчании ответ. «Игру Ты возлюбил, и создал мир играя…»
Игру Ты возлюбил, и создал мир играя; Кто мудрости вкусил, Ты тех изгнал из рая. Кто захотел расти, тех смерти Ты обрёк. Зарёю мужества поставил Ты порок. Ты – Отрок радостный, Ты – девственное Слово. Сомненье тёмное отринул Ты сурово. Младенца умертвил посланник грозный Твой, – Ты в царствии Своём младенца успокой. И на земле есть радости, Есть много радостей и в тёмном бытии, – Но все земные сладости – Обманы краткие, прельщения Твои. Обманом очаровано Невинное дитя, И если смертью сковано, То сковано шутя. Обещанное сбудется, – Восстанет милый прах, И радостно разбудится Улыбка на губах. И ждать ли нам наскучило, И скорбь ли нас измучила, – Всему своя пора, А смертное томление, И тёмный гроб, и тление – Всё это лишь игра. Тоскует мать над милым прахом, Тоскует мать. Кого обнять? С безумным страхом Как обнимать? Предстань пред нею, отрок ясный, Как тихий сон, И погрузи в туман безгласный Безумный стон. Потоки слёз и ладан дымный Туманят взгляд. Утеха в них; утеха – гимны И весь обряд. Земные дети шаловливы, – Но крылья есть. О том, как ангелы счастливы, Доходит весть.
