Лизу милый друг спросил: «Лиза, не было ль оплошки? Не сеньор ли проходил По песочной той дорожке? Не сеньор ли подарил И цепочку, и серёжки?» Говорит она: «Колен! Мой ревнивец, как не стыдно! Отдала я сердце в плен, Да ошиблася я, видно. Ты приносишь мне взамен То, что слышать мне обидно. Ревность друга победить Знаю я простое средство. Уж скажу я, так и быть: Старой бабушки наследство Не даёт мне мать носить. Это, видишь ли, кокетство. И надела я тайком И цепочку, и серёжки, Чтоб с тобой, моим дружком, По песочной той дорожке Тихим, тёплым вечерком Прогуляться без оплошки. Не люблю сеньоров я, Их подарков мне не надо. Рвать цветочки у ручья, Днём пасти отцово стадо, Ночью слушать соловья, – Вот и вся моя отрада. На твоих кудрях венок, У тебя сияют взоры, Твой пленительный рожок Будит в рощах птичьи хоры, Я люблю тебя, дружок, – Так на что мне все сеньоры!» «За кустами шорох слышен…»
За кустами шорох слышен. Вышел на берег сеньор. Губы Лизы краше вишен, Дня светлее Лизин взор. Поклонилась Лиза низко И, потупившись, молчит, А сеньор подходит близко И пастушке говорит: «Вижу я, стоит здесь лодка. Ты умеешь ли гребсти? Можешь в лодочке, красотка, Ты меня перевезти?» – «С позволенья вашей чести, Я гребсти обучена». И в ладью садятся вместе, Он к рулю, к веслу она. «Хороша, скажу без лести. Как зовут тебя, мой свет?» – «С позволенья вашей чести, Имя мне – Елизабет». – «Имя славное, без лести. Кем же взято сердце в плен?» – «С позволенья вашей чести, Милый мой – пастух Колен». – «Где же он? Ушёл к невесте? Знать, ему ты не нужна». – «С позволенья вашей чести, Я – Коленова жена». Стукнул он о дно ботфортом, Слышно звякание шпор. Наклонившися над бортом, Призадумался сеньор. «С позволенья вашей чести, Я осмелюся спросить, Мы причалим в этом месте. Или дальше надо плыть?» – «Погулять с тобой приятно, Но уж вижу – ты верна, Так вези ж меня обратно Ты, Коленова жена». И, прощаяся, лобзает Лизу прямо в губы он, И, смеяся, опускает За её корсаж дублон. Три отрока
Александре Николаевне Чеботаревской
с сердечным приветом
«В лунном озарении…»
В лунном озарении, В росном серебре Три гадают отрока На крутой горе. Красный камень на руку Положил один, – Кровь переливается В глубине долин. Красный камень на руку Положил второй, – Пламя полыхается В стороне родной. Красный камень на руку Третий положил, – Солнце всходит ясное, Вестник юных сил. Странник, пробиравшийся Ночью на восток, Вопрошает отроков: «Кто уставит срок?» Отвечают отроки: «Божий человек, Мечут жребий ангелы, День, и год, и век. В землю кровь впитается, Догорит огонь, Колесницу вывезет В небо светлый конь». Госпожа Склока
Имя странное чуть слышу, Говорит едва дыша, Словно дождь упал на крышу, Сором брошенным шурша. «Я – медлительная Склока». Знаю, знаю, кто она, Та, что мучит нас жестоко, Так угрюма и темна. «Ждёшь ли песни лебединой?» Жду с надеждой, госпожа. «Лебедь стонет пред кончиной». Знаю, знаю, госпожа. Ворожить и я умею. Что за мудрость – ворожба! Если ночью верить смею, Что мне тёмная судьба! Пусть приходит, пусть уносит Всё, чем жизнь моя светла. Плен душа охотно бросит, Устремляясь, как стрела. «Но боишься? Но трепещешь?» Да, боюся, госпожа. «Душу каплями расплещешь». Знаю, знаю, госпожа. «Бессмертною любовью любит…»
Бессмертною любовью любит И не разлюбит только тот, Кто страстью радости не губит, Кто к звёздам сердце вознесёт, Кто до могилы пламенеет, – Здесь на земле любить умеет Один безумец Дон-Кихот. Он видит грубую Альдонсу, Но что ему звериный пот, Который к благостному солнцу Труды земные вознесёт! Пылая пламенем безмерным, Один он любит сердцем верным, Безумец бедный, Дон-Кихот. Преображает в Дульцинею Он деву будничных работ И, преклоняясь перед нею, Ей гимны сладкие поёт. Что юный жар любви мгновенной Перед твоею неизменной Любовью, старый Дон-Кихот! Н. Г. Чулковой
Из Элизийской светлой дали Ваш трогательный мальчик мне Томленья кроткие печали Порой приносит в тишине. Я знаю, что в утрате Вашей Утешиться Вам не дано. Склоняйтеся над скорбной чашей И пейте страстное вино, Мы утешенья отвергаем, Забвения не надо нам. Земля не будет нашим раем, Идём по камням к небесам. Забвенье – слабому отрада. Кто знает верные пути, Тому забвения не надо. Достойней тяжкий крест нести. С судьбою беспощадной спорим, Но и печаль душе мила. Душа, измученная горем, Ты безутешна, но светла. «Милая мать, ты – Мадонна…»
Милая мать, ты – Мадонна, А твой сын – младенец Христос. Учи его умирать без стона, Учи его страдать без слёз. Больше ничего от тебя не надо, Его судьбы ты никогда не поймёшь. Завидишь сени Гефсиманского сада, – Сама вонзи себе в сердце нож. «Я испытал превратности судеб…»
Я испытал превратности судеб, И видел много на земном просторе, Трудом я добывал свой хлеб, И весел был, и мыкал горе. На милой, мной изведанной земле Уже ничто теперь меня не держит, И пусть таящийся во мгле Меня стремительно повержет. Но есть одно, чему всегда я рад И с чем всегда бываю светло-молод, – Мой труд. Иных земных наград Не жду за здешний дикий холод. Когда меня у входа в Парадиз Суровый Пётр, гремя ключами, спросит: «Что сделал ты?» – меня он вниз Железным посохом не сбросит. Скажу: «Слагал романы и стихи, И утешал, но и вводил в соблазны, И вообще мои грехи, Апостол Пётр, многообразны. Но я – поэт». – И улыбнётся он, И разорвёт грехов рукописанье. И смело в рай войду, прощён, Внимать святое ликованье, Не затеряется и голос мой В хваленьях ангельских, горящих ясно. Земля была моей тюрьмой, Но здесь я прожил не напрасно. Горячий дух земных моих отрав, Неведомых чистейшим серафимам, В благоуханье райских трав Вольётся благовонным дымом. Машинописные книги стихов
<Стихотворения 1925–1927 годов>
Атолл
«Пой по-своему, пичужка…»
Пой по-своему, пичужка, И не бойся никого. Жизнь – весёлая игрушка, И не стоит ничего. Что бояться? Зачарует Змей, таящийся в лесу, – Или запах твой взволнует Кровожадную лису, – С высоты ли ястреб комом На тебя вдруг упадёт, – Из ружьишка ль с дряблым громом Человечишко убьёт, – Что ж такое! Миг мученья Тонет в бездне роковой, Но не гаснет вдохновенье. Пой же, маленькая, пой! В альбом («Я не люблю строптивости твоей…»)
Я не люблю строптивости твоей. Оставь её для тех, кто смотрит долу. Суровую прошёл я в жизни школу, И отошёл далёко от людей. Противоборствуя земному гнёту, Легенду создал я, и опочил. Я одного хотел, Одну любил, Одну таил в душе моей заботу. Солгу ли я, но всё же ты поверь, Что крепче всякой здешней правды это Моё самовластительство поэта, Эдемскую увидевшего дверь. Сомкну мои уста, простивши веку Всю правду тусклую земных личин. Я жизни не хочу, и я один, Иное возвестил я человеку. Страницы книг моих, как ряд амфор, Простых для невнимательного взгляда, Наполнены нектаром, слаще яда. Нектар мой пьян, и мой стилет остёр. «Открыл, меня создавши, Ты…»
Открыл, меня создавши, Ты Ларец лазоревой эмали, И подарил мне три мечты, Три шороха и три печали, Я сплёл в пылающий венок Твои дары, скрепил их кровью. Один я, но не одинок С моей бессмертною любовью. Приходят и проходят дни, Слабеют страсти и желанья, Но мой венок в ночной тени Хранит безмерные пыланья. «Сатана вошёл во фраке…»
Сатана вошёл во фраке, В лакированных туфлях, С золотым сияньем в лаке От широких пряжек-блях. Руку полную целуя У хозяйки, в шелест лент Кинул он, её волнуя, Очень тонкий комплимент. Он смягчал свои сарказмы, Укрощал он блеск очей, Чтоб не сделалися спазмы У мамаш и дочерей, Чтобы соль игры мятежной Не совсем была остра, Чтоб в груди у дамы нежной Не открылася дыра, Чтоб не пахло адской серой, Ни один не встал бы рог, Чтоб сегодня светской сферой Ограничиться он мог. Ведь недавно адский пламень Из очей его сверкал, И насквозь массивный камень Он слезою прожигал. Нет, огня теперь не надо, Не уронит и слезы Светский выходец из ада Для болтливой егозы. Вот, сидит пред ним Тамара, – Как глупа и как смешна! «Мне она совсем не пара!» – Размышляет Сатана. «Три девицы спорить стали…»
Три девицы спорить стали О красавце молодом. «Он влюблён в меня». – «Едва ли! Чаще к нам он ходит в дом». – «Ошибаетесь вы обе: Он со мной в лесу гулял». Шепчет им старуха: «В нёбе У него свинец застрял. Вы б его не сохранили: Он Далёкую любил. Из земной докучной были Он к Невесте поспешил». «Сошла к земле небесная Диана…»
Сошла к земле небесная Диана, И видит: перед ней Эндимион Лежит, как бы возникший из тумана, И спит, прекрасен, строен, обнажён. Она к нему с улыбкой наклонилась. «Небесный сон безумца посетил, Но на земле ничто не изменилось, Ты сон и явь навеки разделил. Иди опять в пыли земной дороги, Косней во тьме, – в том не твоя вина, – И говори, что мы, святые боги, – Создания мечтательного сна». «Разве все язвы и шрамы…»
Разве все язвы и шрамы Мстительно мы понесём В эту обитель, куда мы В смертный наш час отойдём? «Создал Я мир для тебя ли? – Злобного спросит Отец. – Этой блистающей дали Ты ли положишь конец? Все колебанья эфира Я из Себя излучил. Даром все радости мира Ты от Меня получил. Гневною речью порочишь Ты утомительный путь. Иль, как ребёнок, ты хочешь Сладкое только слизнуть? Если уж так тебе надо, Сам ты свой мир созидай, – Без раскалённого ада Благоухающий рай. В нём ты завоешь от скуки, Вызов ты бросишь судьбе, И недоступные муки Станут желанны тебе. Но не творец ты, игрою Миродержавной рождён, Я же тебе не открою Тайны пространств и времён». «Семь щитов кружатся перед солнцем…»
Семь щитов кружатся перед солнцем, Источая стрелы всех цветов, И за каждым их блестящим донцем Новых стрел запас всегда готов. Все цвета сплелися здесь в единый, Неразрывен он и слитно-бел. Проходя бестенною равниной, Перед солнцем будь не слишком смел. Любоваться горними щитами И одну секунду ты не смей, – Закружатся тотчас пред глазами Фиолетовым гнездом семь змей. Отуманен, странно опечален, Не отклонишь ты от них твой взгляд, И пойдёшь, одной из змей ужален, Унося в себе смертельный яд. Кто увидел пламенные круги И кого ужалила змея, Тот всегда живёт в эфирной вьюге, В несказанном буйстве бытия. «Послушай моё пророчество…»
Послушай моё пророчество, И горькому слову поверь: В диком холоде одиночества Я умру, как лесной зверь. Я окован суровою тайною Всё крепче день ото дня. Теперь даже лаской случайною Никто не порадует меня. Никто Великою субботою Не станет на мой порог, Не скажет с ласковою заботою: «Отведай пасхальный творог». В альбом («Какое б ни было правительство…»)
Какое б ни было правительство, И что б ни говорил закон, Твоё мы ведаем властительство, О светозарный Аполлон. Пускай мы жизнью закопычены, – Уносит в вышину Пегас. Нектары, словно мёды сычены, В избытке дарит нам Парнас. Что нам житейские волнения И грохот неумолчных битв. Мы рождены для вдохновения, И для стихов, и для молитв. В альбом («Весна пленительная ваша…»)
Весна пленительная ваша, – Вернее, тёпленький апрель, – Напоминает мне, Наташа, Стихи Поэта про Адель: «Играй, Адель, Не знай печали! Хариты, Лель Тебя венчали, И колыбель Твою качали!» Венка Адели не стряхнёте Вы с головы, – в нём много сил: Подумайте, ведь вы живёте В том доме, где сам Пушкин жил! На эллинские ваши глазки Здесь царскосельский веет хмель. В них будущего все завязки, – Какую ж изберёте цель? Хоть можно пошалить немножко, – Какой без шалостей Эдем, – Но всё ж не прыгайте в окошко Ни для чего и ни за чем. Недаром Пушкин настороже Там на скамеечке сидит, – Хоть призадумался, а всё же Всех нас он видит и следит, «Добру и злу внимая равнодушно, Не ведая ни жалости, ни гнева». «Всё невинно в Божьем мире…»
Всё невинно в Божьем мире, Нет стыда, и нет греха. Божья благость в каждой лире, В каждом трепете стиха, И в улыбках, и в лобзаньях, И в кровавом буйстве мук, И в полуночных свиданьях, И в томлениях разлук. Тот, кто знает ярость моря, Ценит сладостный покой. Только тот, кто ведал горе, Стоит радости земной. Смертный! Страстной полнотою Каждый день свой оживляй, Не склоняйся пред судьбою, Наслаждайся и страдай. «Эллиптической орбитой…»
Эллиптической орбитой Мчится вёрткая земля Всё дорогой неизбитой, Вечно в новые поля. Солнце в фокусе сияет, Но другой же фокус есть, Чем он землю соблазняет, Что он здесь заставил цвесть. Сокровенное светило. Ты незримо для очей, И в просторах ты укрыло Блеск неведомых лучей. К солнцу голову подъемлет От земли гелиотроп, И тревожным слухом внемлет Коней Феба тяжкий топ. Но мечты к Иному правит Вестник тайны, асфодель. Сердцу верному он ставит Средь миров иную цель. «Слепит глаза Дракон жестокий…»
Слепит глаза Дракон жестокий, Лиловая клубится тьма. Весь этот мир, такой широкий, – Одна обширная тюрьма. Бесстрастный свод бытописаний, Мечтаний радужных приют И строй научных созерцаний Всегда оковы нам куют. Безвыходна тюрьма строений, В ней всем начертаны пути, И в области своих стремлений Не удается нам уйти. Под пыльною тюрьмой одежды Хиреет тело, стынет кровь, И увядают все надежды. К покорству душу приготовь. Под бренною тюрьмою тела Томится пленная душа. Она в бессильи охладела, Освободиться не спеша. Но будет свергнут Змий жестокий, Сожжётся новым Солнцем тьма, И станет этот мир широкий Свободный дом, а не тюрьма. В альбом («Любовь сочетает навеки…»)
Любовь сочетает навеки. В пыланьи безмерной любви Проплывши чрез смертные реки, В раю безмятежном живи. В лирическом светлом покое Простивши земные грехи, Душа прозревает иное, Слова сочетая в стихи. Какая бы нас ни томила Земная и злая печаль, Но песен чудесная сила Уносит в звенящую даль, Где ждёт госпожа Дульцинея, И дивную пряжу прядёт, Где, вечно пред ней пламенея, Бессмертная роза цветёт. «Бежал я от людей далёко…»
Бежал я от людей далёко. Мой мир – коралловый атолл. Живу спокойно, одиноко, И, как в саду Эдема, гол. Никто передо мной не в страхе, Я всё живущее люблю, Не убиваю черепахи, Пугливых рыб я не ловлю. Кокос, банан, – чего же надо Ещё для счастья моего! Тяжёлой кистью винограда Я довершаю торжество. Порой гляжу на дно лагуны, Где дремлет затонувший бот; В часы отлива ночью лунной Там золотой дукат блеснёт. Быть может, там дукатов много; Быть может, бып бы я богат, В часы отлива на отлогий Спустившись прибережный скат. Нет, мне не надо и червонца. Мой мир – коралловый атолл, Где ясны звёзды, ярко солнце, Где я пред океаном гол. «Не скажешь, какими путями…»
Не скажешь, какими путями Приходит к нам в душу печаль, Лицо умывая слезами, Туманом окутавши даль. Не скажешь, какою дорогой Приходит к нам в сердце тоска, Когда к безнадёжности строгой Костлявая движет рука. «Я становлюся тем, чем был…»
Я становлюся тем, чем был. Мы жили все до колыбели, И бесконечный ряд могил Начало приближает к цели, И замыкается кольцо, Навек начертанное строго, И проясняется лицо Владыки светлого чертога. «Огни далёкие багровы…»
Огни далёкие багровы. Под сизой тучею суровы, Тоскою веют небеса, И лишь у западного края Встаёт, янтарно догорая, Зари осенней полоса. Спиной горбатой в окна лезет Ночная мгла, и мутно грезит Об отдыхе и тишине, И отблески зари усталой, Пред ней попятившися, вялой Походкой подошли к стене. Ну что ж! Непрошеную гостью С её тоскующею злостью Не лучше ль попросту прогнать? Задвинув завесы, не кстати ль Вдруг повернуть мне выключатель И день искусственный начать? «Как небо вечернее ясно!..»
Как небо вечернее ясно! Какая там блещет звезда! О жизни, погибшей напрасно, Не надо грустить никогда. Наносит удар за ударом Жестокая чья-то рука. Всё в жизни получено даром, И радость твоя, и тоска. Уродливо или прекрасно, Но всякая жизнь догорит… И небо вечернее ясно, И ярко Венера блестит. «Лишь в минуты просветленья…»
Лишь в минуты просветленья Пробуждённая душа И печаль, и наслажденья Пьёт из полного ковша, Расширяет кругозоры, Расторгает небеса, Видит светлые просторы, Созидает чудеса. Дни обычности нелепой Скудной струйкою текут, Загоняют душу в склепы, Все проходы стерегут. Впечатления все вялы. Где же правда, где же ложь? Точно ложечкою малой Капли кисленькие пьёшь. «Легкокрылою мечтою…»
Легкокрылою мечтою Унесён ты от земли. Посмотри, – перед тобою Страны новые легли. Вот бежит на сонный берег Ветер, волны шевеля. Дальше Африк и Америк Эта новая земля. Но не радужную грёзу Видят дрёмные глаза, И не призрачную розу Поит росная слеза. Видишь, – там твоей невесте Принесли уже фату. Мир иной, но с нашим вместе Заключён в одну черту. Но, конечно, в Путь наш Млечный Не вместится этот мир. Близок нам он бесконечно, Дальше он, чем Альтаир. Мы туда путей не знаем, Не умеем их найти. Мы в пространствах различаем Только три всего пути: Вот длина лежит пред нами, Ширина и вышина. Только этими путями Нам Вселенная видна. Все пути иные стёрты, Мы запиханы в футляр, Не умеем мы четвёртый Строить перпендикуляр. «Угол падения…»
Угол падения Равен углу отражения… В Сириус яркий вглядись: Чьи-то мечтания В томной тоске ожидания К этой звезде вознеслись. Где-то в Америке Иль на бунтующем Тереке, – Как бы я мог рассчитать? Ночью бессонною Эту мечту отражённую Кто-то посмеет принять. Далью великою Или недолею дикою Разлучены навсегда… Угол падения Равен углу отражения… Та же обоим звезда. «Сатанята в моей комнате живут…»
Сатанята в моей комнате живут. Я тихонько позову их, – прибегут. Хорошо, что у меня работ не просят, А живут со мной всегда, меня не бросят. Вкруг меня обсядут, ждут, чтоб рассказал, Что я в жизни видел, что переживал. Говорю им были дней, давно минувших, Повесть долгую мечтаний обманувших. А потом они начнут и свой рассказ. Не стесняются ничуть своих проказ. В людях столько зла, что часто сатанёнок Вдруг заплачет, как обиженный ребёнок. Не милы им люди так же, как и мне. Им со мной побыть приятно в тишине. Уж привыкли, знают, я их не обижу, Улыбнусь, когда их рожицы увижу. Почитаю им порой мои стихи, И услышу ахи, охи и хи-хи. Скажут мне: «Таких стихов не надо людям, А вот мы тебя охотно слушать будем». Да и проза им занятна и мила: Как на свете Лиза-барышня жила, Как у нас очаровательны печали, Как Невесты мудрые Христа встречали, Как пути нашли в Эммаус и в Дамаск, Расточая море слёз и море ласк. «Два блага в мире есть, добро и зло…»
Два блага в мире есть, добро и зло, Есть третье, но неведомое людям. Оно в саду Эдема расцвело. Хоть вспомним мы его, но позабудем. Его назвать я не умею сам, А приблизительно назвать не смею, И утешаюся лишь тем, что там Я этим благом снова овладею. А потому земная жизнь моя Сложилась, людям вовсе непонятна, И мудрая Эдемская змея Таит свои пленительные пятна. Зелёные глаза сверкнут во мгле, Раздвоенный язык она покажет, Прошепчет свой завет немой земле, И снова в свой глубинный мрак заляжет. «Тебя я не устану славить…»
Тебя я не устану славить, Любовь единая моя. Не знаю я, куда мне править, Но мчит стремительно ладья. Незримый Кормчий не обманет. Его словам моя рука Повиноваться не устанет, Хоть цель безмерно далека. Весь мир окутан знойным бредом, Но из ущелий бытия К тебе стремлюсь я верным следом, Любовь единая моя. За Альтаиром пламенея, Уже мне виден твой чертог. Для вечной встречи Алетея Сандалии снимает с ног. В пути безмерном ты устала, Устала так же, как и я, Но скоро снимешь покрывало, Любовь единая моя. «В унылую мою обитель…»
В унылую мою обитель, Вокруг которой бродит злость, Вошёл Эдемский светлый житель, Мальчишка милый, дивный гость. Босыми шлёпая ногами О мой натёртый гладко пол, Он торопливыми шагами Ко мне с улыбкой подошёл, И в кресло тихо сел он, рядом С моим столом, и посмотрел В глаза мне прямо долгим взглядом, Как бы струившим токи стрел. «О, бедный друг мой, как исхожен Перед душой твоей порог! Ты всё ещё неосторожен, И оградить себя не мог. Впустил ты злость, тоску, тревогу, И раздражение, и ложь. С собою в дальнюю дорогу Грехов ты много понесёшь». – «Мой милый мальчик, мой вожатый, Я вижу глаз твоих лучи, Но тьма во мне, и, тьмой объятый, Тебя прошу я: научи. Скрывать я ничего не смею, Тебя не смею обмануть. Скажи мне вновь про Алетею И укажи к ней верный путь. Веди меня, вожатый милый, А здесь всегда меня храни, Из кельи тёмной и унылой Гостей незваных изгони». «Растревожил рану, а зачем?…»
Растревожил рану, а зачем? Что прошло, о том не вспоминай. Тёмен мир, и глух к тебе, и нем, Не найдёшь потерянный твой рай, И того, за что ты изгнан был, Не искупишь смертною тоской В час, когда суровый Азраил Разлучит тебя с земной судьбой. Только верь, что всё ж разлуки нет, Что Господень мир неодолим, Что за гранями несчётных лет Мы в глаза друг другу поглядим. «Моя молитва – песнь правдивая…»
Моя молитва – песнь правдивая, Мой верный, нелукавый стих, И жизнь моя трудолюбивая Горела в ладанах святых. Пускай для слабых душ соблазнами Пылает каждая из книг, – К Тебе идём путями разными, И я в грехах Тебя постиг. Душа пред миром не лукавила, И не лукавил мой язык. Тебя хулою песнь прославила, – Багряной россыпью гвоздик. Тебе слагалась песнь правдивая, Тебе слагался верный стих, И жизнь моя трудолюбивая Горела в ладанах святых. «Ты жизни захотел, безумный!..»
Ты жизни захотел, безумный! Отвергнув сон небытия, Ты ринулся к юдоли шумной. Ну что ж! Теперь вся жизнь – твоя. Так не дивися переходам От счастья к горю: вся она, И день и ночь, и год за годом, Разнообразна и полна. Ты захотел её, и даром Ты получил её, – владей Её стремительным пожаром И яростью её огней. Обжёгся ты. Не всё здесь мило, Не вечно пить сладчайший сок, – Так улетай же, легкокрылый И легковесный мотылёк. «Издетства Клара мне знакома…»
Издетства Клара мне знакома. Отца и мать я посещал, И, заставая Клару дома, С неё портреты я писал. Достигнул я в моём искусстве Высокой степени, но здесь В сентиментальном, мелком чувстве Талант мой растворился весь. Вот эту милую девицу На взлёте рокового дня Кто вознесёт на колесницу Окаменелого огня? А мне ль не знать, какая сила Её стремительно вела, Какою страстью опьянила, Какою радостью зажгла! «Вы мне польстили чрезвычайно!» – Остановясь у полотна, С какою-то укорой тайной Вчера сказала мне она. О, эта сладостная сжатость! И в ней желанный ореол Тебе, ликующая святость, Я неожиданно нашёл! Светло, торжественно и бело, Сосуд, где закипают сны, Невинно-жертвенное тело Озарено из глубины. «Балет классический, тебе ли…»
Балет классический, тебе ли Одежда – мёртвое трико? А впрочем, позабыв о теле, И поглупеем мы легко. Я не заспорю с маской старой, Приму котурны, как и все Трагедии античной чары В их остро-зыблемой красе. Но скудная замена кожи Издельем будничных машин Так смехотворно не похожа На радость эллинских долин. «Ещё немного дней добавить…»
Ещё немного дней добавить, И жизнь окончена моя. Не надо ни хулить, ни славить Ни зла, ни блага бытия. Во времени зыбкотекущем Земная затихает речь. Не надо думать о грядущем, И силы не на что беречь. К последнему теснятся входу Улыбчиво мои мечты. Чтоб обрести свою свободу, Душа, всё потеряла ты. Уходишь нищая, с собою Ты ничего не унесёшь, Но, меткой брошена пращою, Ты Алетею обретёшь. «Чёрный щит и чёрный шлем…»
Чёрный щит и чёрный шлем, Перед белым домом всадник, Но закрыт пред ним и нем В туберозах палисадник. Тихо поднял он с лица Скрежетавшее забрало… Не дала ему кольца, На крыльце не постояла… По калитке он копьём Стукнул раз, другой и третий, Но молчал весь белый дом, И кругом дивились дети. «Дай в залог мне за неё, – Говорит мальчишка смелый, – Щит, и шлем твой, и копьё, И потом что хочешь делай. Знаю, ты отважней всех, Никогда не ведал страха. Я покрою твой доспех Чистым золотом бдолаха. И тебе его отдам В час свершенья светлой грёзы, В час, когда с сестрою в храм Ты пойдёшь от туберозы». Рыцарь бросил быстрый взгляд. «Вижу, мальчик – не плутишка. Я тебе поверить рад, Босоногий мой братишка, Шлем, и щит мой, и копьё, Всё в залог тебе вручая: У тебя, как у неё, Светел взор лазурью рая». Не успел закрыть лицо, Сдвинув тяжкое забрало, – Дева вышла на крыльцо, И кольцо с руки снимала. «Песню сложишь, в песню вложишь…»
Песню сложишь, в песню вложишь Всё, что мреет и кружится Где-то в тёмной глубине. Песней душу растревожишь, И померкнет всё, затмится В этом белом, дневном сне. Если песни мы слагаем, Как мы больно душу раним Прохожденьем верных слов, Мы себя опустошаем И потом тоскливо тянем Сеть пустынную часов. «Горький оцет одиночества…»
Горький оцет одиночества В ночь пасхальную я пью. Стародавние пророчества Пеленают жизнь мою: Ты ходил, куда хотелося, Жди, куда тебя сведут. Тело муки натерпелося, Скоро в яму сволокут. «Подыши ещё немного…»
Подыши ещё немного Тяжким воздухом земным, Бедный, слабый воин Бога, Странно-зыблемый, как дым. Что Творцу твои страданья! Кратче мига – сотни лет. Вот – одно воспоминанье, Вот и памяти уж нет. Страсти те же, что и ныне… Кто-то любит пламя зорь… Приближаяся к кончине, Ты с Творцом твоим не спорь. Бедный, слабый воин Бога, Весь истаявший, как дым, Подыши ещё немного Тяжким воздухом земным. Грумант
П. Пестелю
Из кн. А. Барятинского, с фр.
Товарищ первый наш! Я думаю с тоской: Четыре месяца в разлуке я с тобой. Спокойных вечеров ты не забыл, конечно: К беседам искренним влекомые сердечно, Мы утешалися содружеством умов. Тогда ты отдыхал от множества трудов, И к нашему ты шёл от строгих дум союзу. Тогда твоя рука мою ласкала музу. Тебе начезов двух я начертал грехи. Прости ошибки мне, особенно стихи. Письмо Ивашёву
