«Во мне мечты мои цветут…»
Во мне мечты мои цветут, Восходят, блещут и заходят, И тучи гневные несут, И бури грозные приводят. Всё предстоящее – лишь тень, И всё мгновенно, всё забвенно, – Но где ж сияет вечный день, Какая тайна неизменна? О чём мечтаю я землёй, Водой, огнём и небом ясным, Ночною быстрой тишиной, И днём медлительным, но страстным? Один ли я томлюсь во всём, В томленьи вечно неутешном, Иль жизнь иная есть в ином, В блаженном Духе, или в грешном? «Державные боги…»
Державные боги, Властители радостных стран! Устал я от трудной дороги, И пылью покрылися ноги, И кровью из ран. «Так надо, так надо», – Мне вещий ваш ворон твердит. В чертогах небесных отрада, – За труд и за муки награда, За боль и за стыд. Меня бы спросили, Хочу ли от вас я венца! Но вашей покорен я силе, Вы тайно меня победили, И к вам я иду до конца. А есть и короче, Прямой и нетрудный есть путь, Лишь только в безмолвии ночи Мгновенною молнией в очи Себе самовольно блеснуть. Его отвергаю, Я вам покориться хочу. Живу и страдаю, и знаю, Что ваши пути открываю, Иду и молчу. «Опять сияние в лампаде…»
Опять сияние в лампаде, Но не могу склонить колен. Ликует Бог в надзвёздном граде, А мой удел – унылый плен. С иконы тёмной безучастно Глаза суровые глядят. Открыт молитвенник напрасно: Молитвы древние молчат, – И пожелтелые страницы, Заветы строгие храня, Как безнадёжные гробницы, Уже не смотрят на меня. «В амфоре, ярко расцвечённой…»
В амфоре, ярко расцвечённой, Угрюмый раб несет вино. Неровен путь неосвещённый, А в небесах уже темно, – И напряжёнными глазами Он зорко смотрит в полутьму, Чтоб через край вино струями Не пролилось на грудь ему. Так я несу моих страданий Давно наполненный фиал. В нём лютый яд воспоминаний, Таясь коварно, задремал. Иду окольными путями С сосудом зла, чтоб кто-нибудь Неосторожными руками Его не пролил мне на грудь. «Я должен быть старым…»
Я должен быть старым, И мудрым, И ко всему равнодушным, С каменеющим сердцем И с презрительным взором, Потому что Ананке, Злая, Открыла мне мой жребий: Жить лишь только после смерти Бестелесною тенью, Лёгким звуком, Пыльною радостью Чудака книгочия… А все же нагое тело Меня волнует, Как в юные годы. Я люблю руки, И ноги, И упругую кожу, И всё, что можно Целовать и ласкать. И если ты, милая, Капризная, но вовсе не злая, Хочешь моего ясного взгляда, Моей светлой улыбки, Моего лёгкого прикосновения, – А что же больше я могу Дать или взять? – Знай, знай, Мне ненавистно Твоё нарядное платье Скрипучего шелка С жёлтыми кружевами, И ароматный дар старого Пино, И даже твои сквозные Рукавички С глупым и смешным названьем. «Короткая радость сгорела…»
Короткая радость сгорела, И снова я грустен и нищ, И снова блуждаю без дела У чуждых и тёмных жилищ. Я пыл вдохновенья ночного Больною душой ощущал, Виденья из мира иного Я светлым восторгом встречал. Но краткая радость сгорела, И город опять предо мной, Опять я скитаюсь без дела По жёсткой его мостовой. «Давно мне голос твой невнятен…»
Давно мне голос твой невнятен, И образ твой в мечтах поблёк. Или приход твой невозвратен, И я навеки одинок? И был ли ты в моей пустыне, Иль призрак лживый, мой же сон, В укор неправедной гордыне Врагом безликим вознесён? Кто б ни был ты, явись мне снова, Затми томительные дни, И мрак безумия земного Хоть перед смертью осени. «Всё хочет петь и славить Бога…»
Всё хочет петь и славить Бога, – Заря, и ландыш, и ковыль, И лес, и поле, и дорога, И ветром зыблемая пыль. Они зовут за словом слово, И песню их из века в век В иных созвучьях слышит снова И повторяет человек. «В овраге, за тою вон рощей…»
В овраге, за тою вон рощей, Лежит мой маленький брат. Я оставила с ним двух кукол, – Они его сон сторожат. Я боюсь, что он очень ушибся, Я его разбудить не могла. Я так устала, что охотно Вместе бы с ними легла. Но надо позвать на помощь, Чтобы его домой перенести. Нельзя, чтобы малые дети Ночевали одни на пути. «Я напрасно хочу не любить…»
Я напрасно хочу не любить, – И, природе покорствуя страстной, Не могу не любить, Не томиться мечтою напрасной. Чуть могу любоваться тобой, И сказать тебе слова не смею, Но расстаться с тобой Не хочу, не могу, не умею. А настанут жестокие дни, Ты уйдёшь от меня без возврата, О, зачем же вы, дни! За утратой иная утрата. «Цветик белоснежный…»
Цветик белоснежный У тропы тележной Вырос в месте незнакомом. Ты, мой друг, простился с домом, Ты ушёл далеча, – Суждена ль нам встреча? Цветик нежный, синий Над немой пустыней Вырос в месте незнакомом. Ты, мой друг, расстался с домом, От тебя хоть слово Я услышу ль снова? «Отвори свою дверь…»
Отвори свою дверь, И ограду кругом обойди. Неспокойно теперь, – Не ложись, не засни, подожди. Может быть, в эту ночь И тебя позовёт кто-нибудь. Поспешишь ли помочь? И пойдёшь ли в неведомый путь? Да и можно ли спать? Ты подумай: во тьме, за стеной Станет кто-нибудь звать, Одинокий, усталый, больной. Выходи к воротам И фонарь пред собою неси. Хоть бы сгинул ты сам, Но того, кто взывает, спаси. «В поле не видно ни зги…»
В поле не видно ни зги. Кто-то зовёт: «Помоги!» Что я могу? Сам я и беден, и мал, Сам я смертельно устал, Как помогу? Кто-то зовёт в тишине: «Брат мой, приблизься ко мне! Легче вдвоём. Если не сможем идти, Вместе умрём на пути, Вместе умрём!» «Я лицо укрыл бы в маске…»
Я лицо укрыл бы в маске, Нахлобучил бы колпак, И в бесстыдно-дикой пляске Позабыл бы кое-как Роковых сомнений стаю И укоры без конца, – Все, пред чем не поднимаю Незакрытого лица. Гулкий бубен потрясая Высоко над головой, Я помчался б, приседая, Дробь ногами выбивая, Пред хохочущей толпой. Вкруг литого, золотого, Недоступного тельца, Отгоняя духа злого, Что казнит меня сурово Скудной краскою лица. Что ж меня остановило? Или это вражья сила Сокрушила бубен мой? Отчего я с буйным криком И в безумии великом Пал на камни головой? «Скучная лампа моя зажжена…»
Скучная лампа моя зажжена, Снова глаза мои мучит она. Господи, если я раб, Если я беден и слаб, Если мне вечно за этим стоном Скучным и скудным томиться трудом, Дай мне в одну только ночь Слабость мою превозмочь И в совершенном созданьи одном Чистым навеки зажечься огнем. «Над безумием шумной столицы…»
Над безумием шумной столицы В тёмном небе сияла луна, И далёких светил вереницы, Как виденья прекрасного сна. Но толпа проходила беспечно, И на звёзды никто не глядел, И союз их, вещающий вечно, Безответно и праздно горел. И один лишь скиталец покорный Подымал к ним глаза от земли, Но спасти от погибели чёрной Их вещанья его не могли. «Постройте чертог у потока…»
Постройте чертог у потока В таинственно-тихом лесу, Гонцов разошлите далёко, Сберите живую красу, – Детей беспокровных, Голодных детей Ведите в защиту дубровных Широких ветвей. Проворные детские ноги В зелёном лесу побегут И в нём молодые дороги Себе обретут, Возделают детские руки Эдем, для работы сплетясь, – И зой их весёлые звуки Окличет, в кустах притаясь. «Целуйте руки…»
Целуйте руки У нежных дев, Широкий плащ разлуки На них надев. Целуйте плечи У милых жён, – Покой блаженной встречи Им возведён. Целуйте ноги У матерей, – Над ними бич тревоги За их детей. «Ты в стране недостижимой…»
Ты в стране недостижимой, – Я в больной долине снов. Друг, томительно любимый, Слышу звук твоих шагов. Содрогаясь, внемлю речи, Вижу блеск твоих очей, – Бледный призрак дивной встречи, Привидение речей. Расторгают эвмениды Между нами все пути. Я изгнанник, – все обиды Должен я перенести. Жизнью скучной и нелепой Надо медленно мне жить, Не роптать на рок свирепый, И о тайном ворожить. «Я верю в творящего Бога…»
Я верю в творящего Бога, В святые заветы небес, И верю, что явлено много Безумному миру чудес. И первое чудо на свете, Великий источник утех – Блаженно-невинные дети, Их сладкий и радостный смех. «Забыв о родине своей…»
Забыв о родине своей, Мы торжествуем новоселье, – Какое буйное веселье! Какое пиршество страстей! Но всё проходит, гаснут страсти, Скучна весёлость наконец; Седин серебряный венец Носить иль снять не в нашей власти. Всё чаще станем повторять Судьбе и жизни укоризны. И тихий мир своей отчизны Нам всё отрадней вспоминать. «Всё почивающее свято…»
Всё почивающее свято, В смятеньи жизни – зло и грех. Томила жизнь меня когда-то Надеждой лживою утех. Её соблазны были многи, И утомленья без числа. В великолепные чертоги Она мечты мои звала, И на жестокие дороги Меня коварно увлекла. Но близость кроткой смерти чуя, Уснули гордые мечты. Я жду смиренно, не тоскуя, Благой и вещей темноты. И если жить мне надо снова, С собой я жизни принесу Успокоения святого Невозмутимую красу. «Наслаждаяся любовью, лобызая милый лик…»
Наслаждаяся любовью, лобызая милый лик, Я услышал над собою, и узнал зловещий клик. И приникши к изголовью, обагрённый жаркой кровью, Мой двойник, сверкая взором, издевался над любовью, Засверкала сталь кинжала, и кинжал вонзился в грудь, И она легла спокойно, а двойник сказал: «Забудь. Надо быть как злое жало, жало светлого кинжала, Что вонзилось прямо в сердце, но любя не угрожало». «Изнемогающая вялость…»
Изнемогающая вялость, За что-то мстящая тоска, – В долинах – бледная усталость, На небе – злые облака. Не видно счастья голубого, – Его затмили злые сны. Лучи светила золотого Седой тоской поглощены. «В паденьи дня к закату своему…»
В паденьи дня к закату своему Есть нечто мстительное, злое. Не ты ли призывал покой и тьму, Изнемогая в ярком зное? Не ты ль хулил неистовство лучей Владыки пламенного, Змия, И прославлял блаженный мир ночей И звёзды ясные, благие? И вот сбылось, – пылающий поник, И далеко упали тени. Земля свежа. Дианин ясный лик Восходит, полон сладкой лени. И он зовёт к безгласной тишине, И лишь затем он смотрит в очи, Чтобы внушить мечту о долгом сне, О долгой, – бесконечной, – ночи. «Живы дети, только дети…»
Живы дети, только дети, – Мы мертвы, давно мертвы. Смерть шатается на свете И махает, словно плетью, Уплетённой туго сетью Возле каждой головы. Хоть и даст она отсрочку – Год, неделю или ночь, Но поставит всё же точку, И укатит в чёрной тачке, Сотрясая в дикой скачке, Из земного мира прочь. Торопись дышать сильнее, Жди, – придёт и твой черёд. Задыхайся, цепенея, Леденея перед нею. Срок пройдёт, – подставишь шею, – Ночь, неделя или год. «В тебя, безмолвную, ночную…»
В тебя, безмолвную, ночную, Всё так же верно я влюблён, И никогда не торжествую, И жизнь моя – полдневный сон. Давно не ведавшие встречи, Ты – вечно там, я – снова здесь, Мы устремляем взор далече, В одну мечтательную весь. И ныне, в час лукавый плена, Мы не боимся, не спешим. Перед тобой моя измена, – Как легкий и прозрачный дым. Над этим лучезарным морем, Где воздух сладок и согрет, Устами дружными повторим Наш тайный, роковой завет. И как ни смейся надо мною Жестокий, полуденный сон, – Я роковою тишиною Твоих очей заворожён. Чёртовы качели
В тени косматой ели, Над шумною рекой Качает чёрт качели Мохнатою рукой. Качает и смеётся, Вперёд, назад, Вперёд, назад. Доска скрипит и гнётся, О сук тяжёлый трётся Натянутый канат. Снуёт с протяжным скрипом Шатучая доска, И чёрт хохочет с хрипом, Хватаясь за бока. Держусь, томлюсь, качаюсь, Вперёд, назад, Вперёд, назад, Хватаюсь и мотаюсь, И отвести стараюсь От чёрта томный взгляд. Над верхом тёмной ели Хохочет голубой: «Попался на качели, Качайся, чёрт с тобой». В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: «Попался на качели, Качайся, чёрт с тобой». Я знаю, чёрт не бросит Стремительной доски, Пока меня не скосит Грозящий взмах руки, Пока не перетрётся, Крутяся, конопля, Пока не подвернётся Ко мне моя земля. Взлечу я выше ели, И лбом о землю трах. Качай же, чёрт, качели, Всё выше, выше… ах! «Венком из руты увенчали…»
Венком из руты увенчали Меня суровые печали, – И охладела мысль моя, В душе смирилася тревога, Сужу отчётливо и строго, Моей неправды не тая. Не поклоняюсь я иному, Ни богу доброму, ни злому, Но и не спорю тщетно с ним: Творцу ль сердиться на созданья? Огню ль в минуту угасанья Роптать на пепел и на дым? Всё благо, – только это тело В грехах и в злобе закоснело, Но есть могила для него, – И смерть бесстрастно я прославлю, И так же всё легко поправлю, Как создал всё из ничего. «Забыты вино и веселье…»
Забыты вино и веселье, Оставлены латы и меч, – Один он идёт в подземелье, Лампады не хочет зажечь. И дверь заскрипела протяжно, – В неё не входили давно. За дверью и тёмно, и влажно, Высоко и узко окно. Глаза привыкают во мраке, – И вот выступают сквозь мглу Какие-то странные знаки На сводах, стенах и полу. Он долго глядит на сплетенье Непонятых знаков, и ждёт, Что взорам его просветленье Всезрящая смерть принесёт. Простая песенка
Под остриями Вражеских пик Светик убитый, Светик убитый поник. Миленький мальчик Маленький мой, Ты не вернёшься, Ты не вернёшься домой. Били, стреляли, – Ты не бежал, Ты на дороге, Ты на дороге лежал. Конь офицера Вражеских сил Прямо на сердце, Прямо на сердце ступил. Миленький мальчик Маленький мой, Ты не вернёшься, Ты не вернёшься домой. «Вести об отчизне…»
Вести об отчизне Верьте иль не верьте, – Есть весна у жизни, Есть весна у смерти. Если розы красны, То купавы бледны. Небеса бесстрастны, Мы же, люди, бедны. Истина предстанет Поздно или рано. Здешнее обманет, – В смерти нет обмана. «Есть тайна несказанная…»
Есть тайна несказанная, Но где, найду ли я? Блуждает песня странная, Безумная моя. Дорогой незнакомою, Среди немых болот С медлительной истомою Она меня ведет. Мгновения бесследные Над ней летят в тиши, И спят купавы бледные, И дремлют камыши. Коса её запутана, В ней жёсткая трава, И, дикой мглой окутана, Поникла голова. Дорогой потаённою, Среди немых болот, Где ирис, влагой сонною Напоенный, цветет. Блуждает песня странная, Безумная моя. Есть тайна несказанная, Её найду ли я? «Там, за стеною, холодный туман от реки…»
Там, за стеною, холодный туман от реки. Снова со мною острые ласки тоски. Снова огонь сожигает Усталую плоть, – Пламень безумный, сверкая, играет, Жалит, томит, угрожает, – Как мне его побороть? Сладок он, сладок мне, сладок, – В нём я порочно полночно сгораю давно. Тихое око бесстрастных лампадок, Тихой молитвы внезапный припадок, – Вам погасить мой огонь не дано. Сладкий, безумный и жгучий, Пламенный, радостный стыд, Мститель нетленно-могучий Горьких обид. Плачет опять у порога Бледная совесть – луна. Ждёт не дождётся дорога, – И увядает она, Лилия бедная, бледная, вечно больная, – Лилия ждёт не дождётся меня, Светлого мая, Огня. «Мечтатель, странный миру…»
Мечтатель, странный миру, Всегда для всех чужой, Царящему кумиру Не служит он хвалой. Кому-то дымный ладан Он жжёт, угрюм и строг, Но миром не разгадан Его суровый бог. Он тайною завесил Страстей своих игру, – Порой у гроба весел И мрачен на пиру. Сиянье на вершине, Садов цветущих ряд, В прославленной долине Его не веселят. Поляну он находит, Лишённую красы, И там в мечтах проводит Безмолвные часы. «Как часто хоронят меня!..»
Как часто хоронят меня! Как часты по мне панихиды! Но нет дня меня в них обиды, Я выше и Ночи, и Дня. Усталостью к отдыху клонят, Болезнями тело томят, Печалями со света гонят, И ладаном в очи дымят. Мой путь перед ними не понят, Венец многоцветный измят, – Но, как ни поют, ни хоронят, Мой свет от меня не затмят. Оставьте ненужное дело, Направьте обратно ладью, – За грозной чертою предела Воздвигнул я душу мою. Великой зарёю зардела Любовь к моему бытию. Вселенское, мощное тело Всемирной душе создаю. Ладью мою вечно стремите К свершению творческих дел, – И если найдёте предел, Отпойте меня, схороните! «Никто не убивал…»
Никто не убивал, Он тихо умер сам, – Он бледен был и мал, Но рвался к небесам. А небо далеко, И даже – неба нет. Пойми – и жить легко, – Ведь тут же, с нами, свет. Огнём горит эфир, И ярки наши дни, – Для ночи знает мир Внезапные огни. Но он любил мечтать О пресвятой звезде, Какой не отыскать Нигде, – увы! – нигде! Дороги к небесам Он отыскать не мог, И тихо умер сам, Но умер он как бог. «По тем дорогам, где ходят люди…»
По тем дорогам, где ходят люди, В часы раздумья не ходи, – Весь воздух выпьют людские груди, Проснётся страх в твоей груди. Оставь селенья, иди далёко, Или создай пустынный край, И там безмолвно и одиноко Живи, мечтай и умирай. «Этот зыбкий туман над рекой…»
Этот зыбкий туман над рекой В одинокую ночь, при луне, – Ненавистен он мне, и желанен он мне Тишиною своей и тоской. Я забыл про дневную красу, И во мглу я тихонько вхожу, Еле видимый след напряжённо слежу, И печали мои одиноко несу. «Не кончен путь далекий…»
Не кончен путь далекий. Усталый, одинокий, Сижу я в поздний час. Туманны все дороги, Роса мне мочит ноги, И мой костёр погас, И нет в широком поле Огня и шалаша… Ликуй о дикой воле, Свободная душа! Всё в этом тёмном поле Одной покорно Воле. Вся эта ночь – моя! И каждая былинка, И каждая росинка, И каждая струя, – Всё мне согласно внемлет, Мечтой моей дыша. В моём томленьи дремлет Всемирная душа. Далёк предел высокий. Усталый, одинокий, Над влажною золой, Я сам собою светел, – Я путь себе наметил Не добрый и не злой, – И нет в широком поле Огня и шалаша… Ликуй о дикой воле, Свободная душа! «Моя усталость выше гор…»
Моя усталость выше гор, Во рву лежит моя любовь, И потускневший ищет взор, Где слёзы катятся и кровь. Моя усталость выше гор, Не для земли её труды… О, тёмный взор, о, скучный взор, О, злые, страшные плоды! «Если б я был к счастью приневолен…»
Если б я был к счастью приневолен, Если б я был негой опьянён, Был бы я, как цвет тепличный, болен И страстьми безумными спалён. Но легко мне: я живу печален, Я суровой скорби в жертву дан. Никаким желаньем не ужален, Ни в какой не вдамся я обман. И до дня, когда безмолвной тенью Буду я навеки осенён, Жизнь моя, всемирному томленью Ты подобна, лёгкая, как сон. «Передрассветный сумрак долог…»
Передрассветный сумрак долог, И холод утренний жесток. Заря, заря, раскинь свой полог, Зажги надеждами восток. Кто не устал, кто сердцем молод, Тому легко перенести Передрассветный долгий холод В истоме раннего пути. Но кто сжимает пыльный посох Сухою старческой рукой, Тому какая сладость в росах, Заворожённых тишиной! «Суровый друг, ты недоволен…»
Суровый друг, ты недоволен, Что я грустна. Ты молчалив, ты вечно болен, – И я больна. Но не хочу я быть счастливой, Идти к другим. С тобой мне жить в тоске пугливой, С больным и злым. Отвыкла я от жизни шумной И от людей. Мой взор горит тоской безумной, Тоской твоей. Перед тобой в немом томленьи Сгораю я. В твоём печальном заточеньи Вся жизнь моя. «Предметы предметного мира…»
Предметы предметного мира, – И солнце, и путь, и луна, И все колебанья эфира, И всякая здесь глубина, И всё, что очерчено резко, Душе утомлённой моей – Страшилище звона и блеска, Застенок томительных дней. От света спешу я в чертоги, Где тихой мечтою дышу, Где вместе со мною лишь боги, Которых я сам возношу. Бесшумною тканью завешен Чертога безмолвный порог. Там грех мой невинно-безгрешен, И весело-светел порок. Никто не наложит запрета, И грубое слово ничьё Не бросит внезапного света На слово иль дело моё. Я древних заклятий не знаю На той стороне бытия, И если я кровь проливаю, То кровь эта – только моя. «Я спал от печали…»
Я спал от печали Тягостным сном. Чайки кричали Над моим окном. Заря возопила: «Встречай со мной царя. Я небеса разбудила, Разбудила, горя». И ветер, пылая Вечной тоской, Звал меня, пролетая Над моею рекой. Но в тяжёлой печали Я безрадостно спал. О, весёлые дали, Я вас не видал! «Я лесом шёл. Дремали ели…»
Я лесом шёл. Дремали ели, Был тощ и бледен редкий мох, – Мой друг далёкий, неужели Я слышал твой печальный вздох? И это ты передо мною Прошёл, безмолвный нелюдим, Заворожённый тишиною И вечным сумраком лесным? Я посмотрел, – ты оглянулся, Но промолчал, махнул рукой, – Прошло мгновенье, – лес качнулся, – И нет тебя передо мной. Вокруг меня дремали ели, Был тощ и бледен редкий мох, Да сучья палые желтели, Да бурелом торчал и сох. «Чем звонче радость, мир прелестней…»
Чем звонче радость, мир прелестней И солнце в небе горячей, Тем скорбь дружнее с тихой песней, Тем грёзы сердца холодней. Холодный ключ порою жаркой Из-под горы, играя, бьёт, И солнца блеск надменно-яркий Согреть не может ясных вод. Земли таинственная сила На свет источник извела, И навсегда заворожила От обаяния тепла. Ангел благого молчания
Грудь ли томится от зною, Страшно ль смятение вьюг, – Только бы ты был со мною, Сладкий и радостный друг. Ангел благого молчанья, Тихий смиритель страстей, Нет ни венца, ни сиянья Над головою твоей. Кротко потуплены очи, Стан твой окутала мгла, Тонкою влагою ночи Веют два лёгких крыла. Реешь над дольным пределом Ты без меча, без луча, – Только на поясе белом Два золотые ключа. Друг неизменный и нежный, Тенью прохладною крыл Век мой безумно-мятежный Ты от толпы заслонил. В тяжкие дни утомленья, В ночи бессильных тревог, Ты отклонил помышленья От недоступных дорог. «Я зажгу восковую свечу…»
Я зажгу восковую свечу, И к Творцу моему воззову, Преклоняя главу и колени. Бытия моего не хочу, Жития моего не прерву, До последней пройду все ступени. Только воля Господня и есть, И не я выбирал этот путь, И куда он ведёт, я не знаю, – И спешу я молитвы прочесть, И не смею в ночи отдохнуть, И главу, и колени склоняю.
