Приключения майора Звягина. Роман воспитания

— Любуйся, — с холодным удовлетворением указал Звягин. — А?

Существо стояло на автобусной остановке, сунув руки в карманы широченной блекло-черной (по моде) куртки. Зато джинсы были в облипку, и даже самый скверный геометр не назвал бы линии ног прямыми.

— Это он или она? — усомнилась жена в нелепом силуэте.

— Оно! — полыхнул сарказмом Звягин. — Одета-обута, грамотна-обеспечена, страшила-страшилой.

Из-под вязаной шапочки по ним презрительно скользнули глазки, крохотность которых искупалась размерами носа, наводившего на мысль об орлах и таранах галер.

— Поможет несчастной страхолюдине твой профессор Хиггинс со своей ванной и фонографом? Говорить нынче умеют все: телевидение! — дурак дураком, а шпарит как диктор. И манер в кино насмотрелись. И одеваются по журналам: нищих нет…

— Да, да, — поспешно согласилась жена, таща его вперед. Но немного не успела.

«О, какая ужасная селедка», — тихо поразился юный басок. «Гибрид швабры и колючей проволоки», — согласился тенор. И пара приятелей остановилась было рядом.

Нелестная характеристика услышалась и той, кого касалась. Вздернув губу, девица отрубила фразу — не из словаря диктора телевидения. Приятелей шатнуло.

— Развлекаемся? — спросил их Звягин, улыбаясь мертвой улыбкой; шрамик на скуле побелел.

— Леня, — тревожно сказала жена, меняясь в лице, — мы идем в Эрмитаж!

Приятелей сдуло.

Публика изображала непричастность к происходящему. Скандализованная старушка обличала «нынешних». Запахло склокой. Девушка тщетно принимала независимые позы. Напряжение гонимого существа исходило от нее.

— Мои ученики ходят в Эрмитаж чаще, чем мы…

Звягин задумчиво сощурился. Глаза его затлели зеленым кошачьим светом. «Пигмалион»! — процедил он. — «Хиггинс! Шоу!»

Он переступил на месте.

Подошел автобус.

— Ира, — Звягин поцеловал жену, — сходи сегодня сама! Ну пожалуйста.

Ответ не успел: он как-то сразу отдалился от нее и переместился к остановке, будто влекомый посторонней силой. Вслед за девицей втиснулся в автобус, и двери захлопнулись.

В автобусной толчее он бесцеремонно в упор разглядывал злополучное создание. Через минуту оно задрало прыщеватый подбородок и, ответив ему высокомерным взглядом, отвернулось с оскорбленным лицом. За четверть часа на лице сменились все оттенки независимости и неприязни. Резкие черты Звягина не выражали ничего, кроме интереса естествоиспытателя.

На Суворовском она выскочила и понеслась размашистой походкой матроса, опаздывающего из увольнения.

— Девушка, одну минутку!..

Она резко свернула и на красный свет перебежала проспект — прямо в объятия милиционера. Милиционер оживился и отдал честь. Девица стиснула зубы, испепеляя его взором.

— Мы опаздываем к больному, — уверенно представился Звягин за ее спиной, извлекая удостоверение — в подтверждение своих слов — и деньги в подтверждение своей вины.

Милиционер поколебался. Признанный хозяином положения, он ощутил более достоинства не в строгости, а в благородстве.

— Больше не нарушайте. — Он снова отдал честь и отодвинулся, давая понять, что инцидент прошен.

На ходу глядя в сторону, девица пролаяла:

— Что вам надо? Все разглядели?

— Давайте выпьем кофе, — мягко предложил Звягин.

— A-а: вы одиноки. Вы, наверное, кинорежиссер. Или художник. Нет? Ну тогда засекреченный ученый. А, — вы шпион и хотите меня обольстить и завербовать!

— Ну, еж колючий, — рассмеялся Звягин.

— А вы… отцепитесь, старый козел! — отчаянно выпалила она.

Встречная красавица, грациозная стрекоза, улыбнулась Звягину уголком детских губ. Он не был похож на старого козла.

— Крута, — оценил Звягин, — крута. Не хотите знакомиться… Тогда позвоните мне, пожалуйста, — протянул ей визитную карточку. — Всему можно помочь, — добавил он.

— О чем это вы? — не поняла она. — Еще чего не хватало! — И сунула карточку в карман.

Остаток воскресенья Звягин посвятил доведению квартиры до адского блеска — во искупление вины. Дочка металась на подхвате: сочувствовала; и хихикала. К ужину жена оттаяла.

— Полчаса стояла перед Боттичелли, — делилась она. — Никто, наверное, не умел так видеть красоту…

— А что такое красота? — живо спросил Звягин, хлюпая молоком через соломинку.

Жена готовно приняла учительскую позу.

— Платон, — сказала она. — Сократ. Чернышевский. Эстетика.

— Сократ, — сказал Звягин, поднимая руки вверх. — Я понимаю. Ты мне скажи, чем красивая женщина отличается от некрасивой? Конкретней. — Он приготовился загибать пальцы.

— Черты лица… фигура… — она растерялась. — Ну глаза, нос, рот… волосы…

— Волосы, — сказал Звягин. — Да-да. Ноги и шея с ушами.

— Шарм, — сказала дочка. — Прикид.

— Хорошо — мода. Условность, привычка: у каждой эпохи, расы и так далее — свои понятия о красоте. Так: биологическая основа, целесообразность: продолжение рода, — он изобразил руками формы секс-бомбы. — Но почему красивы и черные волосы — и золотые, и карие глаза — и синие, и курносый носик — и прямой? Зачем нужны длинная шея и ровные зубы — что ими, проволоку грызть?..

— Почему ты этим заинтересовался? — проницательно спросила жена.

— Папа хочет знать, что такое красота, прежде чем браться ее делать, — объяснила дочка, догадливое юное поколение. — Он сегодня весь день «Турецкий марш» пел: что-то задумывает!

— Опять твои безумные прожекты, — вздохнула жена. — Теперь — та страшненькая, да?

— Ура, — успокоила дочка. — Она уродина? значит, ты можешь не ревновать…

Дотошный допрос не кончался.

— Если красота — это совершенство, то почему заурядная лань красивее самого совершенного крокодила?.

— Линия, цвет… ассоциативный образ: теплое, гладкое, чистое, легко движется. Вызывает приятные ощущения…

Дочка, проходя перед сном из ванной, резюмировала эстетический диспут кратко:

— От разговоров еще никто красивее не делался. Девица не позвонила, к некоторой досаде Звягина. Но общежитие, куда она вошла, он заметил.

Ночью на кухне он отшвырнул Платона и учебник по эстетике и нацедил ледяного молока из холодильника. Обстоятельно перечислил на бумаге:

«1. Глаза.

2. Нос.

3. Зубы.

4. Волосы.

23. Ногти.

24. Голос.»

Он пожалел, что не знаком с условиями конкурсов красоты. Против каждого пункта, добросовестно вдумываясь, проставил оценки по пятибалльной системе. Средний балл у девицы получился два и три десятых. Подбив неутешительный итог, Звягин зло засопел и достал еще бутылку молока. В верху списка надписал: «Имеем», на чистом листе: «Требуется», на другом: «Что делать»…

Утром, вернувшись на подстанцию с первого вызова, он изучающе вперился сквозь окошечко в диспетчершу.

— Леонид Борисович?! — изумилась она, краснея.

— Валечка, дай-ка мне телефончик своей косметички…

Летя в «скорой» по Обводному, обернулся в салон к фельдшеру:

— Гриша, ты где мышцы качаешь? На стадионе Ленина? Познакомишь меня завтра с тренером.

Перечень действий оснащался конкретными адресами и фамилиями. Лохматый Гриша перемигивался с медсестрой.

Девица позвонила на третий день.

Они встретились в полупустом по-утреннему кафе.

— Клара, — назвалась она, взбивая волосики.

— И имя-то у тебя какое-то… царапучее, — он вздохнул.

— Горбатого могила исправит, — беспощадно сказала она.

Он пожевал апельсиновую дольку, сплюнул косточку, откинулся на спинку стула: обозрел Клару критически и деловито — так папа Карло, наверно, смотрел на чурку, из которой собирался вырезать Буратино.

— Можно и раньше, — лениво пожал плечами. — Это все исправимо…

— Предлагаете мне себя и песца на воротник в придачу.

— Ни меня, ни песца ты не получишь, — открестился Звягин. — Но у меня вот какие Соображения.

Соображения были прерваны скрипучим смешком:

— Ага! Прическа, модная одежда, гимнастика, самовнушение: «Я самая привлекательная, я самая обаятельная!..» Хватит, нахлебалась уже в кино подобной чуши… розовых сказочек для дурачков.

— Сказочек не будет, — уверил Звягин. — Только реальность. Знаю я в Риге хирурга, который удлиняет калекам ноги на двадцать пять сантиметров: приживляет консервированную кость. Знаю женщину, которой академик Углов сделал серию операций на голосовых связках — мелодичный голос вместо хриплого баса.

Перечень был длинен.

— Сказочки не для нас. Для нас — работа. Усталость. Боль. Терпение. Только так все в жизни и делается.

Теплая волна доброты, уверенности, надежности исходила от него. Это ощущение покоя и добра было настолько сильным, что Клара неожиданно для себя улыбнулась. Баюкала песня сирены, что все достижимо и все будет хорошо, но у сирены был жесткий металлический баритон и несокрушимая логика.

— А с виду вы злой и самовлюбленный, — сказала Клара.

— Завтра я дежурю, а послезавтра в четыре жди у метро «Маяковская». И возьми с собой купальник.

— Это еще зачем?! — ощетинилась Клара.

— В физкультурном диспансере тебя посмотрит одна умная старая врачиха — для начала.

Колесо событий подхватило ее, швыряя в решительные перемены: она более не сопротивлялась.

(«Исчерпал все обаяние, — смешливо жаловался Звягин жене. — Хуже, чем когда ухаживал за тобой в институте». — «Да? — удивилась она. — А я всю жизнь была уверена, что это я за тобой ухаживала».)

Врачиха в диспансере оказалась не такая старая.

— Сделай двадцать приседаний… Быстрее! Пульс… сто четыре. Давление… сто двадцать пять на семьдесят пять. Вдохни — дуй. Легкие — две семьсот. Сюда. Выпрямись. Рост — сто шестьдесят шесть… Вес… сорок девять триста. А кажешься выше…

— Это оттого, что сутулится, — сказала медсестра.

— Сложение стайера… ты на длинные дистанции никогда не бегала?

— И незачем, — отверг Звягин, неожиданно входя: в белом халате и с какими-то бумажками — Клариными анализами. — Проверь-ка ее на велоэргометре.

Здесь он был — врач, и Клара не застеснялась.

— Нормально, — обронил он. — А рефлексы?

По слякотному Невскому он проводил ее до остановки.

— Ну — и как я вам понравилась? — вызывающе спросила она. Она уже ненавидела себя за этот стриптиз, дура набитая, уродина кривоногая. И купальник идиотский, мерзкого фиолетового цвета. Интересно, какая у него жена. Красивая, конечно…

— Ничего, неплохо, — с энтузиазмом сказал Звягин и положил тяжелую руку ей на плечи.

— Что — неплохо? — зло и недоуменно уставилась она. — Хотите сказать, что вам было приятно смотреть на меня голую?