Настояshие люди

            — Мы не похитители, — сплюнул Омрын. — Торговать людьми дурное дело. Пусть таньги и коряки этим промышляют. Говорю, убьем ее, будет инук урок.

            — Погоди… — Тиркыет похлопал коротышку по плечу. — Послушай-ка, Омрын. Да и вы, люди.

            Он увел чавчу и морян в сторону, что-то вполголоса обсуждая с ними. Элгар догадался, что беглый раб придумал как навредить Умке.

            — Мы в бою потеряли Гыргола и Таната, — проговорил Умка. — А на этом трусе — ни царапины. В следующий раз с копьем первым в бой пойдет, уж я прослежу. Да еще Омрына решил подговорить.

            — Отчего все-таки между тобой и Омрыном такая вражда? — спросил Элгар.

            — Самые жестокие ссоры всегда между братьями, — ухмыльнулся старик.

            — Омрын твой брат? — удивился юноша. — Он же…

            — Сопляком был, когда я уже весь Юг исходил? — подсказал Умка. — Первой женой моего отца была Чейвыне по прозвищу Великанша, моя мать. Когда она умерла, отец долго горевал, но потом взял себе вторую жену. От нее-то Омрын родился. Отец говорил, что он в деда ее удался. Тот тоже был большим хитрецом и коротышкой.

            — Продавец иголок? — юноша вспомнил недавний рассказ.

            Умка кивнул. Никогда раньше старый медведь не говорил о своих близких родственниках, и тем более не упоминал о родстве с Омрыном. Элгар хотел расспросить великана подробнее, но не успел.

            — Тише, лисенок. Кажется, они до чего-то договорились.

            — Ну что, сглупил, Умка? — подошедший Тиркыет ухмыльнулся. — Думал, схватил вождя, а оказалось, бесполезную девку приволок.

            — Что приволок — то мое, — хмуро отозвался великан.

            — Мы посовещались и решили, — подхватил Омрын. — Ты больше не нашего рода, Умка, живешь сам по себе, твой дом — твои порядки…

            — Ты тоже не нашего рода, Омрын, — старый медведь напрягся, его лицо помрачнело. — Только я сам ушел, а тебя прогнали. Многие про то забыли, но я не забыл. Помощь мне ваша не нужна, сам управлюсь. Только тому, кто тронет мою добычу, я руку оторву.

            — Много воли взял, Умка! — рявкнул Тиркыет. — Не один ты сражался, не одному тебе и девка достанется!

            Мужчины начали громко спорить и ругаться. Оказалось, что Тиркыет и Омрын не всех убедили в своей правоте, слово за слово, и оленеводы согласились, что прав Умка. Пленница, напуганная угрозой скорой расправы, прижалась к Элгару и задрожала. Вздрогнув от ее прикосновения, юноша невольно опустил руки. Его ноздри защекотали ее растрепанные темные волосы. Она тотчас опомнилась, отпрянула и сверкнула злыми черными глазами. Элгар почувствовал необъяснимую грусть и обиду, как будто у него отняли нечто дорогое и важное.

            — Да что мы спорим, их же только двое! — воскликнул Тиркыет и выхватил нож.

            Это было последним, что он сделал в жизни. Элгар подскочил и ударил. Кулак юноши с хрустом врезался в горло проводника, Тиркыет захрипел и повалился замертво, продолжая сжимать бесполезное оружие. Рыгрин попытался ткнуть Элгара копьем, но тот с невероятной быстротой и ловкостью перехватил оружие и вырвал его из рук нападающего.

            — Кэля! — заголосили оленеводы и испуганно попятились прочь. — Не приближайся! Мы вам вреда не желаем, в ваши ссоры не лезем.

            — Трусы! — взвыл Рыгрин.

            — Довольно, — Элгар встал между Умкой и возмущенной толпой.

            Его грудь высоко вздымалась, кровь стучала в висках. Унять ярость стоило больших усилий, но юноша справился.

            — Не желаете нам помогать — уходите, — сказал Элгар, обращаясь к кавралину. — Пленницу мы вам не отдадим. Кто не согласен, пусть дерется со мной на копьях.

            Как и в большой яранге во время общего сбора, Элгар почувствовал, что люди боятся его сильнее, чем Умку. Старик был понятным и знакомым страхом — он пугал своей силой и свирепым нравом, другое дело его воспитанник. Никто не мог предугадать, что было у Элгара на уме. Люди заволновались, их решимость стала исчезать.

            — Плывите с ними тогда в одной байдаре, — Омрын обратился к испуганным оленеводам.

            Те явно были готовы одолеть море вплавь, лишь бы не приближаться к Элгару, но согласились. Торговец ушел и увел с собой морян, недовольных принятым решением.

            — Вижу, вырос ты малыш, — улыбнулся Умка. — Скоро прогонишь старика, буду тебе обузой.

            Элгар смолчал.

            — Что теперь будем с ней делать? — спросил старик.

            Он не захотел отдавать пленницу из гордости, старость давно лишила его плотских желаний, и красавица для Умки была не более чем бесполезной игрушкой.

            — Как тебя зовут? — спросил Элгар у пленницы.

            — Инира, — она гордо вскинула голову.

            — Так ты сестра вождя?

            Девушка кивнула.

            — Он придет за ней, — уверенно сказал Элгар.

      Глава 4

            Инира открыла глаза и попробовала пошевелиться. Связанные руки и ноги отозвались тупой болью. Девушка подавила стон. Она попыталась успокоиться и собраться с мыслями. Сначала Инира подумала, что ее разбудил чей-то хриплый крик, но теперь поняла, что это был храп огромного мужчины. Он лежал на спине и звуки, вырывающиеся из его приоткрытого рта и большого кривого носа, напоминали моржовое пение. Второй мужчина, напротив, спал очень тихо, но Инира чувствовала его присутствие. Это было гнетущее, неприятное ощущение. Девушка решила, что такое же чувство она испытала, однажды заглянув в глаза связанного волка, которого поймал и привез домой ее брат.

            Она прищурилась, пытаясь привыкнуть к темноте.

            Инира не понимала, зачем ее оставили в живых, и какие ужасы ждут ее теперь. Вчера она была готова умереть, но теперь вернувшаяся жажда жить смешивалась со страхом перед пытками, которым подвергнут пленницу чавчу. О жестокости оленеводов ходили легенды, а эти двое, по-видимому, пугали даже своих сородичей.

            «Умка и Элгар, — вспомнила Инира их имена, — белый медведь и снежная лисица».

            Очень подходящие имена, возможно, на самом деле это прозвища, которые они получили за свой необычный облик. Когда на острове между ними и другими чавчу началась ссора, Инира решила что это шанс воспользоваться неразберихой и сбежать. Но отряд крепких мужчин не решился схватиться с двумя наглецами. Какие зверства они совершили, чтобы заслужить такое уважение? Инира помнила, в скольких поединках победил ее брат, прежде чем стать вождем племени. Ему даже пришлось убить двоих претендентов. «Ради будущего блага», — сказал тогда Амарок. Он был прав… или нет? Инира вспомнила жестокое нападение на их родное селение. Чавчу убивали всех кого могли поймать и крушили все, что попалось им под руку. Было ясно, что целью налета были не пленные или добыча, они пришли, чтобы уничтожить инук, а не установить над ними свою власть, как поступали прежде.

            «Это не его вина, — убеждала себя Инира, — Амарок не виноват в нападении».

            Чавчу пришли к ним мстить за нанесенную обиду, но это не оправдывало их коварство и жестокость. Амарок объявил им войну и дал время на подготовку, как издревле было заведено на севере. Походы и бои должны были начаться только летом. Не его вина, что чавчу ухитрились пробиться через ледоход, найти селение Катаюк и напасть на него в отсутствие вождя. Он не виноват в том, что она попала в плен.

            Инук не знали, насколько изменились луораветлан после того, как этот народ встретился с таньгу и Якуниным. Новая эпоха с новыми законами и правилами войны пришла на север под грохот пушек и ружей. Укрепившиеся за время конфликта связи между родами не спешили ослабевать, и настоящие люди всего за месяц могли созвать большой сбор и собрать ополчение. Война с таньгу научила их пренебрегать капризами погоды, устраивать ночные засады и согласовывать действия отрядов из сотен или даже тысяч воинов. Только сократившаяся численность луораветлан мешала им окончательно покорить или истребить окрестные народы.

            Девушка твердо решила, что она должна как можно скорее сбежать и навредить чавчу. Лучше всего — убить во сне великана и его странного спутника. Потеряв таких сильных воинов, враги тотчас присмиреют. Возможно, она даже сможет спастись, если найдет рядом с жилищем врагов каяк или байдару.

            Но едва она оказалась в землянке, как чавчу связали пленницу по рукам и ногам, не оставив никакой возможности освободиться. Бросив девушку на пол, мужчины что-то долго вполголоса обсуждали. Сестра вождя понимала язык луораветлан, но смысл разговора не смогла уловить. Медведь и лисица и говорили-то не как люди, знакомые слова не желали складываться в понятные предложения, так что Инира вскоре перестала слушать и заснула.

            Теперь, проснувшись и привыкнув к темноте, она смогла осмотреть внутреннее убранство просторной землянки. Сквозь отверстие в кровле пробивался тусклый свет, по которому Инира поняла, что было раннее утро, и солнце еще не взошло. В центральное помещение, где располагался очаг, вели два прохода. Один, надежно закрытый шкурами, служил выходом наружу, другой, куда более узкий, очевидно, вел в кладовую. Там наверняка можно было найти ножи или другие острые инструменты.

            Медленно, стараясь не поранить руки о жесткие веревки, Инира поползла в сторону кладовой. Каждое движение отдавалось болью во всем теле. Она преодолела почти половину расстояния, когда великан перестал храпеть и шумно сел на своем ложе из белых шкур. Инира едва не закричала от ужаса. Старик отрывисто кашлянул, прочищая горло, потом поднялся на ноги. Инира закрыла глаза, снова притворяясь спящей, но великан не обратил на нее никого внимания. Переступив через лежащую пленницу, он направился к выходу, но вдруг обернулся и сказал, обращаясь к темному нутру своего жилища: