Помоги проекту - поделись книгой:
Баженов посоветовал:
— Следовало бы осмотреть одежду этого лицеиста.
Якубовский одобрительно закивал головой.
— Резонно. В больницу пошлем Устюжаева… Ты там будь внимательнее!
Пашка молча кивнул русой головой. Лицо его оставалось бесстрастным, правда, чуточку ярче засветились карие глаза.
— Дадим тебе справку-санитарного инспектора, — продолжал Якубовский. — И уже на месте, когда будешь проверять, как хранится одежда тифозных, сообразишь, как лучше осмотреть вещи этого юнца. Самым тщательным образом прощупай каждый шов, каждую пуговку, каждую складочку…
— Я понимаю, — отозвался Устюжаев.
— Да, и еще: займись одеждой в том случае, если она прошла дезинфекцию. Кто его знает, как там, в Нарышкинской большие, соблюдают правила санитарной гигиены.
На нижних ступеньках пожарной лестницы примостилась стайка мальчишек. С видом заговорщиков они что-то горячо обсуждали. Корабельникову не трудно было завязать с ними непринужденный дружеский разговор. От ребят он узнал, что лицей давно закрыт. Сейчас в этом здании обыкновенная трудовая школа. Занятия сегодня уже кончились. Из старых служащих в здании лицея живет бывший швейцар Анисим Хрисанфович Кандыба.
…Массивные сводчатые двери школы открыл гренадерского роста старикан в опрятной куртке и в грубых сапогах, начищенных до блеска. Жесткие голубые глаза из-под нависших густых бровей смотрели неприязненно.
— Что нужно?
Корабельников учтиво поздоровался:
— Здравствуйте, Анисим Хрисанфович. Можно к вам зайти? Мне нужно кое о чем с вами поговорить. Времени отниму немного…
Старик так и впился в лицо парня, стараясь уяснить себе, кто перед ним. Про себя подумал — наверное, кто-то из бывших лицеистов, но кто именно, вспомнить так и не смог, память стала слаба. Погладил коротко подстриженные, тронутые сединой усы, молодцевато расправил плечи, почтительно произнес:
— Милости просим.
По сумрачному прохладному вестибюлю прошли в швейцарскую. В узкой, освещенной единственным окном комнатке стояла железная кровать, застеленная лоскутным одеялом, комод, стол с клеенкой, две табуретки. Кроме икон в углу, на стенах висели две-три картинки из журналов.
«По-видимому, швейцар из отставных фельдфебелей, — подумал Володя, усаживаясь на услужливо подставленную хозяином табуретку. — Бобыль жил чинно, нелюдимо, в вечном подчинении, страхе за свое место. Извивался перед каждым чиновником с кокардой, лебезил перед богатыми лицеистами, за подачку готов был всячески услужить. А как сейчас? Чем живет? Неужели недоволен переменами? Уж очень неулыбчивый, угрюмый у него вид. Интересно, что он мне скажет?»
Старик, прикрыв ладонью рот, осторожно кашлянул, как бы напоминая о себе.
Корабельников встрепенулся. Что это с ним в самом деле! Сюда привело его не любопытство, не желание узнать, как жил и чем сейчас занимается бывший лицейский швейцар.
— Меня к вам, Анисим Хрисанфович, привело вот какое дело, — начал Корабельников с застенчивой улыбкой. — Я потерял одного своего знакомого, товарища, можно сказать… Он тут у вас в лицее учился. Фамилия его Ягал-Плещеев. Может быть, вам случайно известно, где он сейчас?
— Это кто же такой, — потер лоб старик. — Много у нас лицеистов училось, разве всех упомнишь. Да их я больше по именам знал. А какой он из себя, ваш товарищ? На вид какой?
— Как вам его обрисовать, — в раздумье произнес Корабельников и поднял глаза к потолку. — Зовут его Митей, дядя у него известный путешественник…
— Так бы сразу и сказали, — обрадовался старик. — Как же, как же, знаю его преотлично. Митенька… Он же на моих глазах вырос. Сколько раз, бывало, за него душой болел, когда его в карцер сажали.
— А за что сажали?
— За всякое. За шалости, неповиновение, нарушение установленных порядков. Он, Митенька, проказливый был, баловник. Раз, помню, живую лягушку в класс приволок… С годами утихомирился, конечно. Возмужал, стал серьезным. Когда царя Николая с престола скинули, сиял, как новенький рубль. Первый в лицее красный бант нацепил, вскочил на парту и речи произносил…
— Да, он такой, увлекающийся. А в последний раз когда его видели?
— Дай бог памяти… Когда же это было? Должно быть, глубокой осенью, когда большевики взяли верх в Москве, свои порядки стали устанавливать. Занятия у нас, само собой, прекратились. Да и какое может быть занятие при таких порядках. В классах холодно, топить нечем. Лицеисты — кто куда. Преподаватели по домам отсиживаются. Ждут, кто кого одолеет, чья возьмет. А мне ж куда деться? Неотлучно тут нахожусь, имущество охраняю. Да как-то раз утром забрел ко мне Митенька. О том, о сем поговорили. Он у меня спрашивает, где его приятели-дружки, кто куда подался. Ну, о ком что знал, все ему порассказал. Александра Туркеля слышал, мол, арестовали. Олег Хлунов на Дон махнул, Борис Румель на Украину подался. А вы, Митенька, спрашиваю, как жизнь свою устраивать намерены? Не знаю, отвечает, еще не решил. Гибнет, говорит, Россия, все устои разлетаются вдребезги. А мы, как муравьи из развороченной кучи, ошалели и не знаем, в какую сторону податься.
— Что же с ним стало? Куда он делся?
— Не могу, любезный, сказать. Дальнейшая судьба его мне неизвестна. Может, где и голову сложил. Время сейчас какое, буйное, бессердечное…
Да, видимо, швейцар не лгал и рассказал все, что знал о бывшем лицеисте Дмитрии Ягал-Плещееве.
Вылазка Устюжаева в больницу была более успешной. После тщательного осмотра он, наконец, обнаружил в одежде больного искусно зашитую в подкладке шифровку. Бумага, побывавшая в дезинфекционной камере, пожелтела и стала такой хрупкой, что, кажись, вот-вот она от малейшего ветерка, просто от дыхания, превратится в труху.
Шифровка оказалась на французском языке, ее осторожно переписали, и Корабельников, хорошо знавший французский язык, стал переводить текст с листа.
— «Ориентация сейчас, — читал он, — существенной роли в ваших условиях не играет. Недалеко время, когда разразятся значительные события и все станет на свое место. Можно бороться за возрождение России под широким знаменем. Бывшие союзники нам, конечно, ближе. Но и немцы имеют в нашей среде много сторонников. Надо учесть, что германские дивизии стоят недалеко от Петрограда и Москвы. Это реальная сила, способная опрокинуть режим большевиков. Это сейчас главное. Если германские войска пойдут в наступление, им наверняка удастся смести разрозненные, слабые, деморализованные красноармейские части…»
— Все это беллетристика, — задумчиво проговорил Якубовский. — Дешевый ход. Принимает нас за наивных простачков. Стоило ли посылать связного с шифровкой, в которой излагаются весьма общие соображения? Вряд ли это так. Наверное, в письме имеется другой, скрытый текст, какие-нибудь зашифрованные директивы. Текст письма составлен с таким расчетом, чтобы отвести подозрения на случай, если оно попадет в чужие руки. Яснее ясного, что это так. Но без ключа расшифровать ее будет нелегко…
Помолчав, он добавил:
— Однако, как свидетельствует опыт, нет таких секретов, которые нельзя было бы раскрыть.
— Теперь картина прояснилась, — говорил Якубовский на другое утро. — Корнета Бронича мы изобличили во лжи, и он, перетрусив, дал новые показания. Встреча с представителем подпольной офицерской организации должна была состояться у него не на Николаевском вокзале, а на Брянском. И не у буфета, а возле куба с кипятком. Пароль он должен был произнести в ответ на фразу собеседника: «Извольте замолчать!»
— Та же фраза, что произносил в бреду лицеист Ягал-Плещеев! — в один голос воскликнули Корабельников и Устюжаев.
— Точь-в-точь. Оба они, и корнет Бронич и лицеист Ягал-Плещеев, получили один и тот же пароль. Но, по-видимому, у каждого из них было свое особое задание. И ехали они не вместе, а порознь. Те, кто их посылал, рассчитывали, что кто-нибудь из них наверняка прорвется через наши заградительные посты. Но оба курьера засыпались. На свидание, следовательно, по не зависящим от них обстоятельствам, они пойти не могут. Но мы-то заинтересованы в том, чтобы это свидание состоялось. Нам оно крайне нужно…
План Якубовского заключался в том, чтобы вместо белогвардейского связника на встречу с представителем контрреволюционной подпольной организации был послан свой человек, чекист.
Для успеха задуманной операции важно было подобрать такого человека, который смог бы выдать себя за офицера или лицеиста. Глеб Илларионович прикинул, что на роль лицеиста у него кандидатуры имеются. Кому же поручить эту сложную задачу: Корабельникову или Устюжаеву?
От молодого чекиста потребовались бы выдержка, сообразительность, чутье, умение быстро ориентироваться в сложной и опасной обстановке. Не исключено, что заговорщики, прежде чем допустить курьера в свою среду, будут его проверять, могут специально подстроить ловушку, западню. Такие случаи бывали не раз…
Кому же из двоих отдать предпочтение? Володя Корабельников отважен, находчив, образован, но немного горяч, тщеславен. Павел Устюжаев парень не робкого десятка, выдержан, сметлив, но несколько прямолинеен. Да и по облику, по манерам в нем заметен пролетарий. А у Корабельникова интеллигентная внешность, среду учащихся он знает хорошо, не понаслышке. И это соображение оказалось решающим.
— Мне думается вот что, — сказал Якубовский, — на роль лицеиста подойдет Володя. — Он испытующе посмотрел в глаза Корабельникову. — Ты как смотришь? Сумеешь на некоторое время стать белогвардейским связным, подменить, так сказать, заболевшего Дмитрия Ягал-Плещеева?
Корабельников ответил не сразу, задумался. Сумеет ли он стать другим, так, чтобы никто, с кем ему придется столкнуться, не почуял фальши? Все это, конечно, чертовски трудно. Такого ему еще ни разу не приходилось делать…
— Постараюсь выполнить все как следует, — сказал Корабельников. — Надеюсь, с заданием справлюсь.
— И я так думаю, — улыбнулся Якубовский. — Справишься! Главная твоя цель — проникнуть в подпольную офицерскую организацию. Узнать их замыслы, место хранения оружия, явки, связи — словом, все о них…
Обстоятельно, детально, стараясь не упустить ни одной мелочи, стали обсуждать, как лучше провести задуманную операцию.
Прежде всего Корабельникову следовало собрать побольше сведений о белогвардейских частях, откуда прибыл курьер. Важно было знать не только настроения белогвардейцев, но и условия их походной жизни, бытовые детали, вроде того, какие вина пьют офицеры-дроздовцы, какие папиросы курят, как развлекаются; нужно было знать характерные, жаргонные словечки, анекдоты, шутки, прозвища.
Эти сведения необходимо выудить у арестованного дроздовца. Кое-какие данные о белом движении можно почерпнуть и из других источников, имевшихся в отделе, из газет. Условились, как Корабельникову поддерживать контакт с отделом, кто будет ему помогать.
Конечно, учесть все невозможно. Враг хитер, и даже опытный сотрудник может оказаться в затруднительном положении. Правда, все непредвиденные обстоятельства хотелось свести до минимума…
Якубовский закинул руки за голову, потянулся и всей грудью вдохнул воздух. Откуда-то издали донесся запах черемухи. Якубовский хотел было сказать что-то насчет весны, но сдержался. Чувство отеческой нежности к этим молодым ребятам, в самую лучшую и неповторимую пору своей жизни всецело отдающимся революции, взволновало старого закаленного большевика. Вероятно, сейчас они и весну, ее неизбывную красоту едва замечают. И вместе с тем было как-то радостно от мысли, что на долю этих восемнадцатилетних парней выпало счастье быть в числе первых, штурмующих старый мир. Наверное, потом им будут завидовать от всего сердца…
Но тут же чувство опасности, нависшей над его воспитанником, вернуло Якубовского к действительности. И, хмурясь, чтобы скрыть охватившее его волнение, Якубовский сказал строго, даже как-то сурово:
— Вообще будь осторожен. Могут возникнуть обстоятельства, в которых тебе, Володя, придется принимать решения на собственный страх и риск. В таких случаях помни одно: своей жизнью не бросайся. Смелость проявляй разумную, будь осмотрителен, не горячись, действуй по обстановке…
Глава вторая
На Брянском вокзале было многолюдно. Все его огромные залы были битком забиты пассажирами, сутками ждущими поездов. Одни сидели на дубовых скамьях, прислонясь к узлам и корзинам, другие вповалку лежали на грязном, замусоренном полу. Переговаривались, закусывали, спали, кормили детей. Много было солдат — и здоровых и раненых; попрошайничали нищие, шныряли юркие, глазастые воришки, стоял Нестройный, людской гомон, детский плач. В разбитые окна задувал ветер.
Сквозь эту сутолоку Корабельников пробирался к тому месту, где была назначена встреча. Хотя ему не раз приходилось бывать на заданиях, все же, собираясь на вокзал, он волновался, хорошо сознавая, что любой его промах может провалить всю операцию.
Между выходом на перрон и стеклянной перегородкой бывшего ресторана царила особенная суета. Одни теснились к выходу на платформу, другие пробирались обратно — с перрона в зал.
Возле колонны, точно кого-то ожидая, стоял человек с небритым, щетинистым лицом, одетый в солдатскую шинель. Ворот его грязной гимнастерки был сколот английской булавкой. Он курил козью ножку и хмуро озирался по сторонам. Корабельников прошел мимо колонны, возвратился назад и остановился неподалеку от человека. Ждал какого-нибудь знака, сигнала, приглашения на разговор. Стоявший у колонны тоже некоторое время присматривался к Володе, потом, криво усмехнувшись, вскинул на плечо свой вещевой мешок и ушел, затерялся в толпе.
Володя покружил на одном месте, думая, что тот, с кем ему нужно встретиться, еще вернется. Кстати, почему он так спешно удалился? Неужели его что-то спугнуло? Вот рядом с колонной остановился сутулый мужчина в черной шляпе и пенсне. Постоял с сосредоточенным, мрачным видом, щелкнул пальцами и неожиданно сорвался с места, побежал куда-то. Проходили мимо старые и молодые, смирные и разбитные, рослые и низенькие. Некоторые оглядывали Володю с ног до головы, другие проходили мимо. Время тянулось медленно, люди все шли и шли, а тот, кого ждал Володя, все не появлялся. А может, он был, да не остановился, прошмыгнул как тень.
Прождав три часа, Володя ушел с вокзала…
На другой день в условленное время Корабельников снова занял свой пост. Время от времени прохаживался, давал справки приезжим, сбегал за кипятком для старухи. Томясь от безделья, прислонился к колонне, развернул газету, стал ее просматривать. И вдруг услышал:
— Что новенького пишут в газетах?
Корабельников поднял глаза. Возле него стоял статный молодой человек лет двадцати пяти, с красивым дерзким лицом и светлыми глазами. Из-под темных прядей на лбу проглядывала белая полоска тонкого сабельного шрама. Спрашивая, он слегка прищурился — не то насмешливо, не то высокомерно.
У Володи сразу забилось сердце. Ничем особым незнакомец не отличался от других, но Володя почему-то понял, что перед ним тот, кого он ждал все это время. Медленно, едва переведя дыхание, Володя ответил:
— Так, разное пишут… Вот германские войска разогнали Центральную раду в Киеве. Поставили во главе Украины гетмана Скоропадского.
— А вас, я вижу, это волнует?
— Как же, я ведь не чужой, и судьба России мне не безразлична, как и каждому русскому…
— Напрасно, — едко усмехнулся незнакомец. — Пора, милый юноша, научиться ничего близко к сердцу не принимать. Глядеть на всемирный кавардак свысока, посвистывая сквозь зубы, заложив руки в карманы. Кто познал окопы, заваленные трупами, того уж ничем не удивишь. Шагать ныне по жизни надо не оборачиваясь, на все смотреть брезгливо. Полезнее для психики. Россия…
Он не договорил, безнадежно махнул рукой. Постоял, слегка покачиваясь на носках, что-то мурлыча под нос, искоса поглядывая по сторонам. Затем вытащил из кармана серебряный портсигар. Володя заметил на нем вмятину:
— Видно, и ваш портсигар тоже побывал в переделках?
— Угадали, — кивнул головой незнакомец и щелкнул пальцами по крышке. — Немецкая пуля. Метила в сердце, но угодила в эту штуку и смяла. Эта вещичка мне жизнь спасла…
Он помолчал, испытующе взглянул на собеседника и продолжал, легонько усмехнувшись:
— Мне за него изрядную сумму предлагали, да я не отдал. Один сослуживец очень приставал, все уговаривал продать ему портсигар. Прямо надоел… Один раз я ему даже отрезал: «Извольте замолчать, такие памятные вещи не продаются!»
Услышав «извольте замолчать», Корабельников помолчал, затем произнес пароль:
— Случайно не знаете, в какой гостинице можно снять номер?
Незнакомец, понизив голос, сразу же отозвался:
— Точно не скажу, но в «Славянском базаре» будто бы сдаются.
И отрывисто добавил, едва разжимая зубы:
— Идите по набережной в сторону Воробьевых гор.
Затем он повернулся и медленно, будто задумавшись, посвистывая, исчез в толпе.
Корабельников пробился к выходу, пересек привокзальную площадь и зашагал по набережной. Он не спешил, набирался сил перед схваткой. Кто его противник? Должно быть, лихой рубака-драгун. Во всем разуверился. Э, нет! Если бы разуверился, не стал бы членом контрреволюционной организации. Просто злой-презлой, готов всем, кто лишил его богатства и дворянских привилегий, перегрызть горло. Он не так прост, как кажется. С ним надо держать ухо востро. Корабельников думал о вопросах, которые могли ему задать, о хитроумных уловках, к которым будет прибегать враг, чтобы испытать, проверить связника. И вдруг Володя с ужасом обнаружил, что забыл походную песню дроздовцев. Ему стало не по себе. Засыпаться на таком пустячном вопросе, этого еще не хватало.
Тщетно напрягал он память, мучился, искал лазейку, как избежать прямого ответа на этот вопрос, если случится, что его зададут. И строчки как-то неторопливо, сами собой, всплыли в памяти: «Мы живем среди полей и лесов дремучих, но счастливей, веселей всех вельмож могучих».
— Эй, дроздовцы! Эй, дроздовцы! — повеселев, пробормотал Володя и усмехнулся тому, что так обрадовался этой чужой песне.
Москва-река была пустынна. Ни судов, ни барж, ни лодок. Кое-где на берегу маячили одинокие фигуры рыбаков. На чистой водной глади покоились отражения легких облаков.
Пройдя с полверсты, Корабельников приостановился, будто залюбовался куполами Новодевичьего монастыря. Осторожно оглянулся. Никто не шел следом за ним, нигде ни одного пешехода. Куда же девался белогвардеец? Должно быть, избрал другую, окольную дорогу. А возможно, следит за ним издалека, прячась за заборами, выступами домов. А если сбежал, почувствовав неладное в поведении собеседника? Как бы там ни было, но надо продолжать путь.
Корабельников зашагал дальше. Миновал заезжий двор, дровяной склад, чайную. Район этот пользовался дурной славой. В свое время здесь в оврагах и под заборами ютились бродяги, нищие. Жили в землянках. Сюда, в это глухое место, заманивали пьяных прохожих, обирали их, грабили. На крики о помощи никто не отзывался. Случались и убийства. Трупы бросали в реку, и они всплывали у Красного луга или у Потылихи. До и сейчас здесь, наверное, сохранилось немало воровских притонов, потайных ночлежек.
У Корабельникова отлегло от сердца, когда он, наконец, услышал за спиной быстрые шаги. Его догонял новый знакомый.
Это был поручик Мещерский, член контрреволюционной организации «Орден мономаховцев». Состояла эта организация из офицеров бывшей императорской гвардии, люто ненавидевших новую власть и поставивших себе целью восстановление в России монархического строя.
— Заверните сюда, — приказал Мещерский, кивнув в сторону ворот покосившегося одноэтажного домика.
Спутники пересекли двор, обогнули ветхие сарайчики и через калитку вышли на пустырь. Ступили на тропинку, вьющуюся в бурьяне. Она привела их к каменной ограде. В ней, скрытый кустами, виднелся узкий пролом. Первым протиснулся Мещерский, за ним Корабельников. Они оказались в обширном, заросшем лебедой дворе фабрики.
Мещерский остановился, внимательно осмотрел двор, затем небрежно поднес руку к козырьку фуражки и представился:
— Давайте знакомиться. Андрей Владимирович Петров. С кем имею честь?
— Дмитрий Ягал-Плещеев, — отрекомендовался Володя.
— Очень приятно.
Обменялись рукопожатием. Мещерский уселся на проржавевшую вагонетку без колес. Он вытащил свой «меченый» портсигар, предложил собеседнику папиросу. Некоторое время оба молча курили. Ловко пуская колечки дыма, Мещерский с притворным спокойствием спросил:
Поделиться книгой: