Ошибка просветления

В: А что, если я спрошу вас, скажем, о квантовой механике?

У. Г.: Тут я не знаю — вот мой ответ, так что вопрос в любом случае исчезает. Всё знание о квантовой механике, которым я обладаю, есть там, и оно выходит наружу, прямо, как стрела. Всё, что только туда заложено, всё выходит наружу. Но такие вопросы, как: «Существует ли Бог?», «Является ли жизнь простой случайностью?», «Правит ли миром совершенная справедливость?» — на эти вопросы нет ответов, так что вопрос сжигает себя.

В: Кто я есть?

У. Г.: (смеётся) Ты очень хорошо знаешь, кто ты есть.

В: Что вы имеете в виду?

У. Г.: Действительно ли это твой вопрос — «Кто я есть?». Вовсе нет; ты его где–то подхватил. Проблема в вопрошающем, а не в вопросе. Не подхвати ты этот вопрос, подхватишь ещё какой–нибудь. Даже сорок лет спустя ты так и будешь спрашивать, в чем смысл жизни. Человек живущий никогда бы не задал такого вопроса. Очевидно, ты не видишь никакого смысла в жизни. Ты не живёшь; ты мёртв.

Если я расскажу тебе о смысле жизни, что это даст тебе? Что это может значить для тебя?

В: Существует ли вопрошающий?

У. Г.: Он не существует; существует только вопрос. Все вопросы одинаковы — это механическое повторение запомнившихся вопросов. Спрашиваешь ли ты «Кто я есть?», «В чем смысл жизни?» или «Есть ли жизнь после смерти?», все эти вопросы всплывают только из памяти. Вот почему я спрашиваю, есть ли у тебя свой собственный вопрос.

В: Вы говорите, что вопрос «Кто я есть?» не остаётся там, когда в него по–настоящему внимательно всматриваешься?

У. Г.: Потому что ты не можешь отделить вопрос от вопрошающего. Вопрос и вопрошающий — это одно и то же. Если ты принимаешь этот факт, то всё очень просто: когда исчезает вопрос, вместе с ним исчезает и вопрошающий. Но поскольку вопрошающий не желает исчезать, вопрос остаётся. Вопрошающий хочет ответа на вопрос. Поскольку на этот вопрос нет ответа, вопрошающий остаётся навсегда. Интерес вопрошающего в том, чтобы продолжать своё существование, а не в получении ответа.

В: Но всё–таки внимание направлено на получение ответа.

У. Г.: Внимание и есть вопрошающий, (как ещё сказать?) ожидание ответа, надежда, что есть ответ на этот вопрос, — это и есть вопрошающий. Это не разные вещи, понимаешь; это превратилось в разные сложные ситуации. Вопрошающий сначала говорит, что он внимателен. Он очень внимателен, потому что он хочет ответа. Он не хочет намёков, которые он не может… Что он будет делать с этим ответом? Он внимателен, он ждёт, он надеется — он является всем этим — а почему? Потому что на этот вопрос — «Кто я есть?» — нет ответа — у тебя нет никакой возможности узнать его самому.

«Кто» и «я» связаны глаголом. Так вот, «я» и «кто» — это как будто две разные вещи, а связывает их «есть». Глагол «есть» — это длительность. Когда глагол отсутствует — если глагол может (смеётся) исчезнуть, — ничто не испытывает нужды связывать «кто» и «я»; это одно и то же.

В: А если глагол исчезает?

У. Г.: Вместе с ним исчезает и вопрос. Без него не может быть вопроса. «Кто я» — это бессмысленная фраза [2]. В ней должен быть глагол «есть» — он создаёт разделительное движение. И вот ты создал вопрос. А этот вопрос подразумевает, что на него есть ответ; иначе ты бы не задал себе такого вопроса. Все вопросы существуют, потому что у тебя есть некий смутный ответ на вопрос: «Должно быть что–то ещё кроме того, чем я являюсь сейчас». Не знаю, понятно ли я изъясняюсь.

В: Сэр, что произойдёт после смерти?

У. Г.: Все вопросы о смерти бессмысленны — а особенно для такого молодого человека, как ты. Ты ещё и не жил в своей жизни. Почему ты задаёшь этот глупый вопрос? Почему он тебя интересует? Человеку, который живёт, некогда задавать такой вопрос. Только человек, который не живёт, спрашивает: «Что произойдёт после моей смерти?» Ты не живёшь. Сначала проживи свою жизнь, а когда придёт время… Давай на этом и остановимся. Мне такая философия неинтересна.

Ничего не произойдёт. Нет такой вещи, как смерть. Что, по–твоему, умрёт? Что? Это тело распадается на составляющие элементы, так что ничего не теряется. Если его сжечь, пепел удобрит почву и будет способствовать прорастанию. Если его похоронить, им будут питаться черви. Если бросить его в реку, оно станет пищей для рыбы. Одна форма жизни питается другой формой жизни и таким образом обеспечивается продолжение жизни. Так что жизнь бессмертна.

Однако это не поможет тому, кто пойман в сети страха смерти. В конце концов, «смерть» — это страх, страх того, что чему–то придёт конец. «Ты», каким ты себя знаешь, каким ты себя ощущаешь, не хочет прекращаться. Но оно также знает, что это тело однажды упадёт замертво, так же как другие — ты испытываешь смерть других, — и это пугающая ситуация, потому что ты не уверен, продолжит ли оно (твоё «я») своё существование, если это (тело) уйдёт. И тогда оно создаёт проекцию (жизни после смерти). Это становится самым важным — знать, есть ли жизнь после смерти или нет. Его создаёт страх, так что когда исчезает страх, исчезает и вопрос о смерти.

Ты не можешь испытать свою собственную смерть. Вот почему я иногда говорю людям, очень сильно заинтересованным в мокше, освобождении, что каждый из вас, все вы достигнете мокши перед самой смертью.

(смех) Но можете быть уверены, что тогда будет уже слишком поздно: тело обессилено и не может восстановить себя. Эта смерть может случиться с тобой сейчас — это то, что происходит сейчас.

У тебя нет никакой возможности знать что–нибудь о твоей смерти, ни сейчас, ни в конце так называемой жизни. Если знание, непрерывность знания, не закончится, смерть не может произойти. Ты хочешь знать что–нибудь о смерти: ты хочешь сделать её частью своего знания. Но смерть не является чем–то мистическим; прекращение этого знания и есть смерть. Что, по–твоему, продолжится после смерти? Что там есть такое, пока ты живёшь? Где этот объект? Там ничего нет — никакой души — есть только этот вопрос о том, что будет после смерти. Вопрос должен умереть сейчас, чтобы ты нашёл ответ — твой ответ; не мой ответ — потому что вопрос порождён предположением, верой, что есть нечто, способное продолжаться после смерти.

В: В определённые моменты я могу проследить отдельную логическую цепочку, высказанную вами, и я очень сильно ощущаю то, что вы говорите. Как достигается эта точка, я не знаю, но как только она достигнута, внезапно появляется сильное чувство незащищённости и беспомощности.

У. Г.: Видишь ли, существование той самой штуковины, которая задаёт вопросы, то есть вопрошающего, стоит на кону.

В: Да, именно, и это создаёт большую панику.

У. Г.: В этом и проблема: ты не смеешь поставить под сомнение эту основную штуковину, потому что это разрушит нечто, очень дорогое для тебя: непрерывность тебя, каким ты себя знаешь и ощущаешь.

В: Как только ты посмеешь поставить её под сомнение, тогда что?

У. Г.: «Тогда что?» отсутствует. Тогда это начинает действовать. Это действие.

В: Я очень хочу посметь. Есть ли способ посметь?

У. Г.: Сам вопрос заключает в себе неотъемлемую способность найти ответ самостоятельно. Понимаешь, если ответа нет, вопрос не может оставаться там. Ты ждёшь ответа либо извне, либо изнутри. Когда и то, и другое оказывается бесполезным, что происходит с вопросом? Отказ происходит не потому, что я не согласен с опытом других, но потому, что он не действителен в моем случае. То есть он может быть правильным, но он не действителен, поэтому я отказываюсь от него. Вся помощь извне для меня закончилась. Когда она уходит, здесь не остаётся никакой беспомощности — они связаны друг с другом; их действительно не разделишь.

Настоящая проблема в решении. Если ты не можешь решить проблему, она перестаёт быть проблемой. Тебя больше интересует решение, чем проблема. Но решение относится только к завтра, а не к настоящему — когда ты собираешься решить эту проблему? — так что это не решение. Почему ты так заинтересован в нахождении решений? Они так и не помогли тебе. Но ты смотришь на решения, тебя интересуют решения, а не проблема. В чем проблема? — это всё, о чем я спрашиваю. У тебя нет никакой проблемы, но ты говоришь о решениях.

Ты не удовлетворён ответами других. Ты приходишь ко мне, думая, что я — реализованный человек. На эти вопросы уже ответили, но ты всё ещё задаёшь их. Ты хочешь подтверждения тому, что ты знаешь, но этот человек говорит нечто такое, что не вписывается в твои рамки, и потому ты со мной не соглашаешься. Тебе необходимо найти ответ на этот вопрос.

Поиск прекращается с осознанием того, что нет такой вещи, как просветление. Находясь в поиске, ты хочешь освободиться от себя, но всё, что ты делаешь, чтобы освободиться от себя, это и есть ты. Как мне объяснить тебе эту простую вещь? Нет никакого «как». Скажу я это тебе, это лишь придаст импульс этому (поиску), усилит этот импульс. Это вопрос всех вопросов: «Как, как, как?»

«Как» будет оставаться до тех пор, пока ты думаешь, что ответы, которые дают другие или даю я, являются ответами. «Я нашёл ответ» — они нашли ответы на свои вопросы. Пока ты зависишь от ответов тех людей, которые, по–твоему, могут дать тебе ответы на твои вопросы, эти вопросы будут всегда оставаться. Они не являются ответами; если бы они ими были, вопросов бы не было. Это должен быть твой ответ.

И этот ответ должен быть найден без какого бы то ни было процесса. Любой процесс уводит тебя от ответа, разбавляет вопрос. Вопрос становится по–своему всё более интенсивным. Тебе ничего не нужно, кроме ответа на вопрос. Ничто другое. Ничто больше не интересует тебя, кроме ответа на этот вопрос. День за днём, до конца твоей жизни, для тебя это единственный вопрос — «Как?».

Это «как?» относится к чужим ответам, так что ты должен отмести все эти ответы. Вопрос должен сжечь сам себя, а это не может произойти, пока ты ждёшь ответа на вопрос, извне или изнутри. Когда вопрос сжигает сам себя, начинает проявляться то, что есть. Это твой ответ, а не чей–то ещё. Тебе даже не нужно находить ответ, потому что ответ уже есть, и он каким–то образом проявится. Тебе не обязательно быть учёным мужем, не обязательно читать книги, тебе не надо ничего делать; то, что есть, начинает выражать себя.

Так что, очень нужен тебе ответ на этот вопрос? Знаешь, даже те, кто провёл свою жизнь, стоя на голове или свисая с деревьев, ни к чему не пришли — вокруг них выросли муравейники, а они ни к чему не пришли. Это не так просто. Когда это произошло со мной, я понял, что весь мой поиск был направлен не туда, и что это не является чем–то религиозным, или психологическим, а есть чисто физиологическое функционирование этих чувств на пике их возможностей. Таков был ответ на мой вопрос.

Все вопросы — это вариации одного и того же вопроса; это вовсе не разные вопросы. Насколько ты искренен? Насколько ты серьёзен? Насколько сильно ты хочешь ответа на этот вопрос? Вопрос порождён ответами, которые у тебя уже есть. Ты хочешь знать, каково моё состояние, и сделать его частью знания, твоего знания, то есть традиции; но знание должно закончиться. Как тебе понять эту простую вещь? Твоё желание знать лишь добавляет силы движения твоему знанию. Невозможно знать, что это такое, потому что знание всё ещё присутствует и набирает силу движения. Продолжение знания — это всё, что тебя интересует.

Если бы книги могли научить чему–то людей, мир был бы раем. В технических делах, да — как починить магнитофон и так далее, но книги на подобные темы не имеют никакой ценности. Не знаю, есть ли какая–то ценность в этой беседе или диалоге. Но я хочу разъяснить, что нет никакого движения: ты не уйдёшь. от того, кто ты есть. Ты не сделал ни единого шага. Тебе не нужно делать никакой шаг.

В: Я убеждён, что в наших встречах важны не слова, но что–то за гранью слов.

У. Г.: Я не знаю, и ты не можешь быть уверен: это может быть твоя собственная проекция. Если и есть что–то, оно действует на свой лад. Это сознание, которое функционирует во мне, в тебе, в слизне и в червяке, оно одинаково. Во мне у него нет границ; в тебе есть границы — ты заперт в нём. Возможно, тебя подталкивает это безграничное сознание, не знаю. Но не я; я не имею к этому никакого отношения. Это подобно тому как вода стекается к одному уровню, вот и всё — такова её природа. Это и происходит в тебе: природа пытается разрушить преграду, эту мёртвую структуру мысли и опыта, которые не свойственны ей. Она пытается выйти наружу, вырваться. Ты этого не хочешь. Как только ты видишь там трещины, ты находишь какую–нибудь замазку и заклеиваешь их, снова отгораживаясь. Совсем необязательно, чтобы тебя подталкивал какой–то самореализовавшийся, Богореализовавшийся или духовный человек; точно так же тебя учит что угодно, как вон тот лист, если только ты позволяешь этому делать то, что оно может. Ты должен позволить это. Мне приходится выразить это таким образом. Хотя «позволить это» может подразумевать, что присутствует некое волевое действие с твоей стороны, но это не то, что я имею в виду.

В: Что такое жизнь?

У. Г.: Ты никогда не узнаешь, что такое жизнь. Никто ничего не может сказать о жизни. Можно давать определения, но эти определения не имеют смысла. Можно теоретизировать о жизни, но это не имеет никакой ценности для тебя — это не может помочь тебе понять что бы то ни было. Так что не задавай вопросов типа: «Что такое жизнь?» На этот вопрос нет ответа, так что этот вопрос не может больше оставаться тут. Ты на самом деле не знаешь, так что вопрос исчезает. Ты не позволяешь этому произойти здесь, потому что думаешь, что должен быть ответ. Если ты не знаешь ответа, ты думаешь, что в этом мире может быть кто–то, способный дать ответ на этот вопрос. «Что такое жизнь?» — никто не может дать ответ на этот вопрос — мы действительно не знаем. Так что вопрос не может оставаться тут; понимаешь, вопрос сжигает сам себя. Вопрос порождается мыслью, так что когда он сжигает себя, остаётся энергия. Происходит сгорание: мысль сжигает себя и даёт физическую энергию. Точно так же, когда сжигается вопрос, вместе с ним исчезает и вопрошающий. Вопрос и вопрошающий — это не две разные вещи. Когда вопрос сжигает себя, остаётся энергия. Об этой энергии ничего нельзя сказать — она уже проявляет себя, выражает себя беспредельно; у неё нет никаких ограничений, никаких границ. Она не твоя, не моя; она принадлежит всем. Ты часть её. Ты её выражение. Так же как цветок является выражением жизни, ты тоже выражение жизни. За всем этим стоит жизнь. Что это такое, ты никогда не узнаешь.

Ты не отличаешься от животного — и ты не хочешь признавать этот факт. Единственное различие в том, что ты думаешь. Мышление есть и у животного, но у человека оно стало очень сложным — вот в чем разница. Не говорите мне, что животные не думают; они думают. Но в человеке это превратилось в очень сложную структуру, и проблема в том, как освободиться от этой структуры и использовать её только как инструмент для функционирования в этом мире — она бесполезна для чего–то другого — она обладает только условной ценностью, чтобы сообщать что–то, функционировать в повседневном мире: «Где железнодорожный вокзал? Где можно купить помидоры? Где находится рынок?» — вот и всё. Не философские концепции — это совершенно бессмысленно. Желание иметь что–то кроме насущных потребностей — пищи, одежды и крыши над головой — вот где начинается твой самообман, и ему нет конца. Так что всё это мышление не имеет никакого смысла; оно только изнашивает тебя.

Мышление необходимо только для того, чтобы общаться с кем–то. Зачем мне постоянно общаться с самим собой? Для чего? «Я счастлив», «Я несчастен», «Я страдаю», «Это микрофон», «Это человек», «Он такой–то» — видите, зачем мы делаем это? Каждый разговаривает сам с собой — и только когда он начинает разговаривать вслух, вы помещаете его в психушку. (смех)

В: Я думаю, вы намекаете — и я с вами соглашусь, — что это очень утомительное занятие. Оно изнуряет нас, и потому естественно мы ищем методы, как это прекратить.

У. Г.: Это изнашивает тебя, и все методы, которые мы используем, к сожалению, лишь усиливают это. Все техники и системы только подливают масла в огонь. Ты ничего не можешь сделать, чтобы прекратить мышление.

В: Ладно, тогда как вы это сделали?

У. Г.: Твой вопрос — «Как не думать?». Ты знаешь, что подразумевает этот вопрос? Ты хочешь какого–то способа, какой–то системы, какой–то техники — и ты всё ещё продолжаешь думать.

В: Я не хочу думать. Если этот вопрос неправильный, может быть, вы подскажете вопрос получше.

У. Г.: Я не уверен в том, что ты не хочешь думать. Понимаешь, ты должен дойти до точки, где скажешь себе: «Я сыт этим по горло». Никто не может подтолкнуть тебя к этому.

В: То есть ты либо можешь сделать это либо нет?

У. Г.: Понимаешь, даже тогда ты обнаружишь, что не можешь сделать этого. Видишь ли, мысль есть, когда в ней есть потребность. Когда в ней нет потребности, ты не знаешь, есть она или нет. Меня не заботит, есть она или нет. Но когда появляется необходимость, потребность в ней, она готова вести тебя и помочь тебе общаться с кем–то. То, что определяет эту потребность, находится не здесь; оно там, снаружи. Ситуация требует её использования; она не вызвана «мной» самим.

Все мы говорим о мысли. Можешь ли ты посмотреть на мысль? Нет, есть другая мысль, которая смотрит, — вот в чем хитрость, понимаешь, она делится надвое, иначе ты не можешь смотреть на мысль. Когда одна мысль смотрит на другую, есть не две мысли, а одна. У тебя создаётся впечатление, что есть две мысли, но на самом деле есть только одно движение. Так что же создаёт это разделение? Разделение создано мыслью — это начало твоего мышления. Это очень хитрая штука. Это одно движение, а то, что смотрит на называемое тобой «мыслью», есть имеющиеся у тебя определения мысли.

«Что есть мысль?» — задаёшь ты себе вопрос. Как ты можешь посмотреть на это? Этот вопрос и есть мысль, понимаешь. «Что есть мысль?» — на это нет ответа; любой ответ, что ты дашь, является лишь определением. Ты можешь сказать: «Мысль — это…» (Я столько всего говорил: «Мысль — это время; мысль — это пространство; мысль — это материя».) «Мысль — то; мысль — сё» — вот и всё, что ты можешь сказать, понимаешь.

Но если ты хочешь взглянуть на мысль напрямую и узнать сам, у тебя нет никакой возможности сделать это. Ты никак не можешь узнать сам, что такое мысль, потому что ты не можешь испытать мысль; ты можешь испытать мысль только через знание, которое у тебя есть о мысли. Что происходит, когда ты не принимаешь ответов, данных другими? что–то должно произойти с этим вопросом «Что такое мысль?». Вопрос сжигает сам себя и вместо него появляется ответ, энергия. Этот вопрос, мысль, есть материя. Когда вопрос сжигает себя, остаётся энергия, которая есть проявление жизни. Другими словами, «жизнь» и «энергия» — это синонимичные понятия.

Откуда приходит мысль? Изнутри или извне? Где располагается человеческое сознание? В целях общения или просто чтобы дать некое представление, я говорю, что существует «мыслесфера». Все мы функционируем в этой «мыслесфере», и вероятно, у каждого из нас есть что–то вроде «антенны», созданной культурой, в которой мы родились. Именно она и улавливает определённые мысли.

Ты никак не можешь выяснить местоположение человеческого сознания, потому что оно повсюду, и ты не отделим от этого сознания. Даже со всеми экспериментами, которые проводят физиологи мозга и психологи, тратя миллионы долларов, чтобы только узнать местонахождение человеческого сознания, они никогда не смогут обнаружить это. Я совсем не делаю догматического утверждения, ничего такого.

В: Есть определённая способность улавливания мыслей через «антенну». Теперь, не зная, что такое «антенна», можем мы увеличить эту способность?

У. Г.: Почему ты хочешь увеличить её? Я, знаешь ли, принимаю ограничения как факт. Я (используя ваш научный термин) генетически ограничен в моей способности. Я думаю, что способность индивида очень ограничена — не знаю — генетически определена.

В: Но даже этот генетический потенциал — мы используем лишь частицу его.