Ошибка просветления

(У. Г. путешествовал по всему миру, по–прежнему давая лекции. В 1955 г. он со своей женой и четырьмя детьми переехал в Соединённые Штаты в поисках лечения полиомиелита его старшего сына. К 1961 г. его деньги закончились, а он начал ощущать в себе потрясающий переворот, который не мог и не хотел контролировать и которому предстояло продлиться шесть лет и закончиться «катастрофой» (как он называет своё вхождение в естественное состояние). Его брак распался. Он посадил свою семью на самолёт в Индию, а сам отправился в Лондон. Он прибыл туда без гроша в кармане и начал скитаться по городу. Три года он бесцельно жил на улице. Его друзья видели, что он безудержно катится по наклонной, но он говорит, что в то время его жизнь казалась ему совершенно естественной. Позднее религиозно настроенные люди, описывая те годы, прибегли к выражению мистиков «тёмная ночь души», но, с его точки зрения, тогда не было «ни героической борьбы с соблазном и приземленностью, ни схваток души с желаниями, ни поэтических кульминаций, но лишь простое увядание воли».)

Было похоже на то, будто у меня больше нет головы: «Где моя голова? Есть у меня голова или нет? Кажется, голова есть. Откуда приходят мысли?» — такой вопрос стоял передо мной. Голова отсутствовала, и только эта часть передвигалась. Не было никакой воли, чтобы что–то сделать: это было похоже на лист, носимый ветром туда, сюда, куда угодно, живя никчёмной жизнью. Это всё продолжалось. Наконец — я не знаю, что произошло — однажды я сказал себе: «Такая жизнь никуда не годится». Я был практически бомжом, который жил на подаяния каких–то людей и ничего не знал. Не было воли — я не знал, что делаю — я был практически сумасшедшим. Я был в Лондоне, бродил по улицам — жить было негде — и я бродил по улицам всю ночь напролёт. Меня всегда останавливали полицейские: «У тебя нет жилья? Мы посадим тебя в каталажку». Такую я вёл жизнь. Днём я сидел в Британском Музее — я мог достать билет. А что читать в Британском Музее? Мне было ничуть не интересно читать — книги меня не интересовали — но, чтобы делать вид, будто я пришёл почитать, я брал толковый словарь подпольного сленга — нелегальных людей, преступников — всевозможного сленга. Я сколько–то читал его, чтобы провести день, а ночью шёл куда–нибудь. Так всё и продолжалось.

Однажды я сидел в Гайд–Парке. Подошёл полицейский и сказал: «Ты не можешь тут оставаться. Мы тебя вышвырнем». Куда идти? Что делать? Денег нет — думаю, у меня было только пять пенсов в кармане. Мне в голову пришла мысль: «Ступай в Миссию Рамакришны». Вот и всё, только эта мысль из ниоткуда — может быть, это было моё воображение. У меня не было никакого другого пути, кроме блуждания по улицам, а этот парень наседал на меня, и я сел на метро и доехал до конечной. Оттуда я дошёл до миссии, чтобы встретиться со свами. Там сказали: «Ты не можешь видеть его сейчас. Время десять вечера. Он не будет с тобой встречаться. Ни с кем не будет встречаться». Я сказал секретарю, что мне необходимо видеть его. Потом я положил перед ним этот альбом с газетными вырезками — это был я: мои лекции, отзывы в «Нью–Йорк Таймс» о моих лекциях, моя биография.

каким–то образом я сохранил этот альбом, некогда подготовленный моим менеджером в Америке. «Это был я, а вот я сейчас». Тогда он сказал: «Что ты хочешь?» Я сказал:

«Я хочу пойти в комнату для медитации и просидеть там всю ночь». Он сказал: «Этого ты не можешь сделать. У нас есть правило не пускать никого в комнату для медитации после восьми часов вечера». Я сказал: «Тогда мне некуда идти». Он сказал: «Я организую комнату для тебя. Остановись сегодня в гостинице, а потом приходи». И я остановился в гостинице. На следующий день я пришёл туда, усталый, в двенадцать дня. Они ели. Меня накормили. Впервые у меня был настоящий обед. До этого я потерял даже аппетит; я не знал, что такое голод или жажда.

После обеда меня позвал свами и сказал: «Я ищу именно такого человека, как ты. Мой помощник, который выполнял редакторскую работу, душевно болен — он оказался в больнице. Мне нужно выпустить номер Столетия Вивекананды. Ты как раз тот человек, что мне нужен сейчас. Ты можешь мне помочь». Я сказал: «Я не могу ничего писать. Возможно, я и занимался редактированием в те годы, но сейчас я не могу ничего делать. Я конченый человек. Я не могу ничем помочь в этом деле». Он сказал: «Нет, нет, нет, вместе мы способны на что–то». Он очень сильно нуждался в ком–то, имеющем образование в области индийской философии и всего такого. Он мог заполучить кого угодно, но он сказал: «Нет, нет, нет, всё нормально. Отдохни какое–то время, оставайся здесь, я о тебе позабочусь». Я сказал: «Я не хочу выполнять литературную работу. Дайте мне комнату, и я буду мыть вам посуду или ещё что–то делать, но на такую работу я абсолютно неспособен». Он сказал: «Нет, нет, нет, я так хочу». Так что я попробовал что–то сделать; не ради самоудовлетворения, не для его удовольствия, но каким–то образом мы вместе выпустили это издание.

Он также давал мне деньги, пять фунтов, как и всем другим свами. Впервые у меня было пять фунтов — «Что же делать с ними?» Я потерял чувство ценности денег, потому что у меня их долго не было. Когда–то я мог выписать чек на сто тысяч рупий; спустя некоторое время у меня не было ни пайсы в кармане; теперь есть пять фунтов. «Что же делать с ними?» — и я решил на эти деньги посмотреть все фильмы, которые шли в Лондоне. Я оставался в миссии и с утра выполнял работу, обедал в час дня и отправлялся в кино. Пришло время, когда я не мог больше найти ни одного фильма. На окраине Лондона показывали три фильма за один шиллинг или что–то вроде того, и вот запас фильмов истощился, а деньги кончились.

Сидя в комнате для медитации, я каждый раз думал об этих людях, что медитировали вокруг: «Зачем они занимаются всеми этими глупостями?» К этому времени всё это вышло из моей системы. Но в этом центре медитации у меня были очень странные переживания: что бы это ни было — будь то моё собственное воображение — факт остаётся фактом: впервые я чувствовал какое–то особенное… Я сидел, ничего не делая, смотрел на этих медитирующих людей и жалел их: «Эти люди медитируют. Почему они хотят достичь самадхи? Они ничего не получат — я прошёл через всё это — они дурачат себя. Что я могу сделать, чтобы спасти их от растраты их жизни на это? Это ни к чему их не приведёт». Я сидел там — ничего, пустота — когда почуял нечто очень странное: внутри моего тела было какое–то движение: некая энергия выходила от пениса и через это (голову), как будто там была дыра. Она двигалась вот так (кругами) по часовой стрелке, а потом против часовой стрелки. Это походило на рекламу сигарет «Уиллз» в аэропорту. Это было так странно для меня, но я совершенно ни с чем не связал это. Я был конченый человек. кто–то кормил меня, кто–то заботился обо мне, не было ни одной мысли о завтрашнем дне, и всё же внутри меня что–то было: «Это извращающий образ жизни. Это извращённость, доведённая до крайности. В этом нет ничего». Но голова отсутствовала — что я мог сделать? Это продолжалось и продолжалось. Через три месяца я сказал: «Я ухожу. Я не могу этим заниматься». Ближе к концу свами дал мне сколько–то денег, сорок или пятьдесят фунтов. Тогда я решил…

Видите ли, у меня всё ещё был билет на самолёт в Индию, и я отправился в Париж, сдал билет и заработал на этом какие–то деньги, потому что его оплатили долларами. Вместе с этими тридцатью пятью долларами у меня было около ста пятидесяти фунтов. Три месяца я жил в каком–то парижском отеле, блуждая по улицам, как и прежде. Разница была лишь в том, что теперь у меня были деньги. Но постепенно эти деньги исчезли. Три месяца спустя я решил, что пора ехать, но я противился возвращению в Индию. Почему–то я не хотел отправляться в Индию. Из–за своей семьи, детей я боялся возвращаться в Индию — это бы ещё усложнило положение — все они приехали бы ко мне. Я совсем не хотел ехать; я противился этому. В конце концов… У меня когда–то был банковский счёт в Швейцарии на протяжении многих лет — я думал, у меня всё ещё оставалось там сколько–то денег. Последнее, что можно было сделать, это поехать в Швейцарию, взять деньги и посмотреть, что будет дальше. И вот я вышел из отеля, сел в такси и сказал: «Отвезите меня в Га р де Лион (Лионский вокзал)». Но поезда из Парижа в Цюрих (где был мой счёт) отправляются из Гар де ль Эст (Восточный вокзал), так что я не знаю, почему я сказал ему отвезти меня в Га р де Лион. И вот он высадил меня у Га р де Лион, и я сел в поезд до Женевы.

Я оказался в Женеве со ста пятьюдесятью франками или около того. Я продолжал жить в отеле, хотя у меня не было денег, чтобы оплатить счёт. Через две недели мне выставили счёт: «Ну же, деньги! Как же счёт?» У меня не было денег. Я опустил руки. Единственное, что мне оставалось делать, это пойти в индийское консульство и сказать: «Отправьте меня в Индию. Со мною всё кончено, видите». Итак, моё сопротивление возвращению в Индию иссякло, и я отправился в консульство и вытащил этот альбом с газетными вырезками: «Один из самых великолепных ораторов, когда–либо рождённых Индией», с отзывами о моих талантах, от кузенов Норманов и Радхакришнана. Вицеконсул сказал: «Мы не можем отправить такого человека в Индию за счёт правительства Индии. Этот номер не пройдёт. Попытайся получить деньги из Индии, а пока оставайся здесь». И это всё продолжалось и продолжалось. Там я познакомился с этой швейцарской леди (Валентина де Кервен). Она была переводчиком при индийском консульстве, но в тот день оказалась за стойкой администратора, потому что его не было на месте. Мы стали разговаривать, а позднее стали близкими друзьями. Она сказала: «Если хочешь остаться, я могу устроить, чтобы ты остался в Швейцарии. Если не хочешь уезжать в Индию, не уезжай». Через месяц консульство высылало меня, но у нас получилось — она устроила мне дом в Швейцарии. Она бросила свою работу. Она не богата; у неё есть немного денег, её пенсия, но мы можем жить на эти деньги.

Итак, мы отправились в Саанен. Это место обладает какой–то особой значимостью для меня. До этого я был там в 53 м, проездом, и когда я увидел это место, Саанен, что–то во мне сказало: «Сойди с поезда и побудь здесь», и я прожил там неделю. Я сказал себе: «Вот место, где я должен прожить всю оставшуюся жизнь». Тогда у меня было много денег, но моя жена не захотела оставаться в Швейцарии из–за климата и ещё много всего произошло, и мы отправились в Америку. И вот эта несбывшаяся мечта материализовалась. Мы поехали в Саанен, потому что я всегда хотел жить там, и я до сих пор там живу. Потом Дж. Кришнамурти почему–то избрал Саанен для того, чтобы каждое лето проводить там свои встречи — и вот этот малый стал наезжать в Саанен. Я там жил — меня совсем не интересовал Кришнамурти. Меня ничто не интересовало. Например, Валентина жила со мной несколько лет до моего сорок девятого года. Она может подтвердить, что я вообще никогда не говорил с ней об этом — о моем интересе к истине, реальности — ничего такого. Я никогда не обсуждал эти темы ни с ней, ни с кем–то другим. Во мне не было поиска, не было стремления к чему–то, но происходило нечто странное.

В этот период (я называю его «инкубацией») внутри меня происходили всевозможные вещи — головные боли, постоянные головные боли, ужасающие боли здесь, в мозгу. Я проглотил не знаю сколько десятков тысяч таблеток аспирина. Ничто не приносило мне облегчения. Это была не мигрень и не один из известных видов головной боли, но это были жуткие боли. Каждый день все эти таблетки аспирина и пятнадцать–двадцать чашек кофе, чтобы освободиться! Однажды Валентина сказала: «Что это! Ты пьёшь пятнадцать чашек кофе каждый день. Ты знаешь, сколько это в деньгах? Это триста или четыреста франков в месяц. Что же это?» В любом случае это было так ужасно.

Со мною случались всякие странные штуки. Я помню, когда я вот так тёр своё тело, по нему шли искры, вроде фосфорического свечения. Она выбегала из своей спальни посмотреть — думала, что это машина едет к нам посреди ночи. Каждый раз как я переворачивался в своей кровати, шли вспышки света, (смеётся) и мне это было так странно — «Что это?» Это было электричество — поэтому я говорю, что это электромагнитное поле. Сначала я думал, что это из–за моей нейлоновой одежды и статического электричества; но потом я перестал использовать нейлон. Я был очень скептическим еретиком, до кончиков пальцев; я никогда ни во что не верил; даже если видел какое–то чудо перед собой, я не принимал его — так был устроен этот человек. Мне никогда и в голову не приходило, что нечто такого рода готовится для меня.

Со мною происходили очень странные штуки, но я никогда не связывал их с освобождением, или свободой, или мокшей, потому что к тому времени всё это полностью покинуло мою систему. Я давно пришёл к тому, что сказал себе: «Будда вводил в заблуждение себя и других. Все эти учителя и спасители человечества были чертовы дураки — они дурачили себя — и меня эти вещи больше не интересуют» — так что всё это полностью вышло из моей системы. Так всё и продолжалось — необычные вещи, — но я никогда не говорил себе: «Ну вот, (смеётся) я попаду туда, я приближаюсь к этому». Не существует ни близости к этому, ни отдалённости от этого. Никто не ближе к этому, потому что он типа особый, он подготовлен. Не существует готовности к этому; это просто прибивает тебя, как тонна кирпичей.

Потом (в апреле 1967 г.) я оказался в Париже, когда Дж. Кришнамурти тоже был там. кто–то из моих друзей предложил: «Почему бы тебе не пойти и не послушать своего старого друга? Он тут проводит беседу». «Ладно, я столько лет его не слышал — почти двадцать лет — пойду–ка послушаю его». Когда я туда пришёл, с меня потребовали два франка. Я сказал: «Я не готов платить два франка за то, чтобы послушать Дж. Кришнамурти. Нет, пойдёмте лучше в стриптиз, в „Фоли Бержере“ или „Казино де Пари“. Давайте пойдём туда за двадцать франков». И вот мы все в «Казино де Пари», смотрим шоу. В этот момент у меня было очень странное ощущение: я не знал, танцую ли это я на сцене, или это танцует кто–то другой. Очень странный опыт: своеобразное движение здесь, внутри меня. (Сейчас это для меня совершенно естественно.) Не было разделения: не было никого, кто смотрит на танцующего. Вопрос, был ли я тем, кто танцует, или там на сцене есть танцующий, поставил меня в тупик. Меня озадачило это своеобразное переживание отсутствия различия между мной и танцующим и некоторое время продолжало беспокоить — а потом мы вышли.

Вопрос «Что это за состояние?» был очень интенсивным — это не была эмоциональная интенсивность — чем больше я пытался найти ответ, чем больше мне не удавалось найти ответ, тем большую интенсивность приобретал вопрос. Это как (я всегда привожу такое сравнение) рисовая шелуха. Если поджечь кипу рисовой шелухи, она продолжает гореть изнутри; снаружи огня не видно, но если ты прикоснёшься к ней, то обязательно обожжёшься. Точно так же меня не оставлял вопрос: «Что это за состояние? Я хочу этого. Хватит. Кришнамурти сказал: „У тебя нет никакого способа“, но я всё равно хочу знать, что это за состояние, в котором были Будда, Шанкара и все эти учителя».

Потом (в июле 1967 г.) наступила другая фаза. Кришнамурти снова был с беседами в Саанене. Мои друзья потащили меня туда и сказали: теперь наконец это бесплатно. Почему бы тебе не пойти и не послушать? Я сказал: «Ладно, пойду послушаю». Когда я его слушал, со мной произошло что–то странное — необычное ощущение, что он описывал моё, а не его состояние. Зачем мне было знать его состояние? Он описывал что–то, какие–то движения, какую–то осознанность, какую–то тишину — «В этой тишине нет ума; есть действие» — и всё такое. Так вот: «Я в этом состоянии. Какого черта я делал эти тридцать или сорок лет, слушая всех этих людей и борясь, пытаясь понять состояние его или кого–то ещё, Будды или Иисуса? Я в этом состоянии. Сейчас я в этом состоянии». Затем я вышел из–под навеса, чтобы больше не возвращаться.

Потом — очень странно — этот вопрос «Что это за состояние?» преобразовался в другой: «Откуда я знаю, что я в этом состоянии, состоянии Будды, состоянии, которого я так хотел и требовал у каждого? Я в этом состоянии, но как я могу знать это?»

На следующий день (сорок девятый день рождения У. Г.) я сидел на скамейке под деревом, с видом на одно из самых прекрасных мест, семь холмов и семь долин (в Сааненланде). Я сидел там. Нельзя сказать, что там был вопрос; всё моё существо было этим вопросом: «Каким образом я знаю, что я в этом состоянии? Во мне есть какое–то особое разделение: есть кто–то, кто знает, что он находится в этом состоянии — то, о чем я читал, что испытал, о чем они говорили — именно это знание смотрит на это состояние, так что только это знание спроецировало это состояние». Я сказал себе: «Послушай, старина, за сорок лет ты не сдвинулся ни на шаг; ты там же, в клеточке номер один. Это то же самое знание, что спроецировало твой ум туда, когда ты задал этот вопрос. Ты в той же самой ситуации и задаёшь тот же самый вопрос: „Откуда я знаю?“, потому что это знание, описание этого состояния другими людьми создало для тебя это состояние. Ты дурачишь себя. Ты чертов дурак». Итак, ничего. Но всё же было некое особое чувство, что это и есть то самое состояние.

Второй вопрос: «Каким образом я знаю, что это именно то состояние?» — у меня не было никакого ответа на этот вопрос — вопрос был как вихрь, который никак не прекращается. Потом вопрос внезапно исчез. Ничего не произошло; вопрос исчез. Я не сказал себе: «О Боже! Теперь–то я нашёл ответ». Даже это состояние исчезло — то состояние, в котором, как я думал, я нахожусь — состояние, в котором пребывали Будда, Иисус — даже это исчезло. Вопрос исчез. Для меня всё кончилось, вот и всё, понимаете. С тех пор я никогда не говорил себе: «Теперь у меня есть ответы на все эти вопросы». То состояние, о котором я прежде говорил: «Это именно то состояние», — это состояние исчезло. Кончено, понимаете. Это не пустота, это не отсутствие, это не вакуум, это не является ничем таким; вопрос вдруг исчез, вот и всё.

(Исчезновение его основного вопроса, после открытия, что на него нет ответа, было физиологическим феноменом, по словам У. Г.: «Внезапная „вспышка“ внутри, как будто взрывающая каждую клетку, каждый нерв и каждую железу в моем теле. И с этим „взрывом“ исчезла иллюзия, что существует продолжительность мысли, что есть центр, есть „Я“, связывающее мысли».)

Тогда мысль не может связываться. Связывание прерывается, и как только оно прервано, с ним покончено. Тогда мысль взрывается не однажды; каждый раз как возникает мысль, она взрывается. То есть эта продолжительность прекращается, и мысль попадает в свой естественный ритм.

С тех пор у меня не возникает никаких вопросов, потому что вопросы больше не могут здесь оставаться. У меня бывают только очень простые вопросы (например, «Как добраться до Хайдарабада?»), чтобы функционировать в этом мире — и у людей есть ответы на эти вопросы. На те вопросы ни у кого нет ответов — так что вопросов больше нет.

В голове всё сжалось — внутри моего мозга ни для чего не было места. Впервые я ощутил, что в моей голове всё «сжато». Так что эти васаны (прошлые впечатления), или как там вы их называете — они иногда пытаются высовываться, но клетки мозга так «плотно сжаты», что у них больше нет возможности дурачиться там. Разделение не может оставаться там — это физическая невозможность; вам с этим ничего не надо делать, понимаете. Поэтому я говорю, что, когда происходит этот «взрыв» (я употребляю слово «взрыв», потому что это похоже на ядерный взрыв), он вызывает цепную реакцию. Каждой клетке в твоём теле, клеткам в самом мозге твоих костей приходится подвергнуться этому «изменению» — я не хочу использовать это слово — это необратимое изменение. Не может быть и речи о возврате назад. Не может быть речи о «падении» для этого человека. Необратимо: своего рода алхимия.

Это похоже на ядерный взрыв, понимаете — он разбивает всё тело; это конец для человека — это такая разрушительная сила, которая взрывает каждую клетку, каждый нерв твоего тела. Я прошёл тогда через ужасную физическую пытку. Не то чтобы ты испытывал сам «взрыв»; ты не можешь испытать «взрыв», но его последствия, эти «радиоактивные осадки» меняют всю химию твоего тела.

В: Сэр, вы, должно быть, испытали, если можно так выразиться, высшие планы…

У. Г.: Ты говоришь о планах? Нет никаких планов — ни планов, ни уровней. Понимаешь, в результате этого «взрыва», или назовите это как хотите, происходит что–то очень странное: в это сознание никогда не приходит мысль о том, что я чем–то отличаюсь от вас. Никогда. Никогда такая мысль не приходит в моё сознание и не говорит мне, что ты отличаешься от меня или я отличаюсь от тебя, потому что здесь нет точки, нет центра. Только относительно этого центра ты создаёшь все другие точки.

В: В некотором смысле вы, конечно же, отличаетесь от других людей.

У. Г.: Физиологически, возможно.

В: Вы сказали, что в вас произошли потрясающие химические изменения. Откуда вы знаете это? Вы когда–нибудь проходили обследование, или это ваше умозаключение?

У. Г.: Последствия этого («взрыва»), то, как сейчас работают чувства, без какого–либо координатора или центра — это всё, что я могу сказать. И ещё — изменилась химия — я могу это говорить, потому как, если только не происходит этой алхимии, или изменения химии в целом, освобождение этого организма от мысли, от продолжительности мысли, невозможно. А поскольку продолжительность мысли отсутствует, можно с лёгкостью сказать, что нечто произошло, но что всё–таки произошло? Этого я никак не могу испытать.

В: Может быть, это ум играет в игры, и «я» всего лишь думает, что я «человек, который взорвался».

У. Г.: Я не пытаюсь здесь ничего продавать. Это невозможно симулировать. Это вещь, которая случилась вне той области, той сферы, где я ожидал изменений, мечтал о них и желал их, так что я не называю это «изменением». Я правда не знаю, что случилось со мной. Я вам рассказываю то, как я функционирую. Кажется, что есть какая–то разница между тем, как вы функционируете и как функционирую я, но по сути своей не может быть никакой разницы. Как может быть какая–то разница между мной и тобой? Её не может быть; но, судя по тому, как мы пытаемся выразить себя, она как будто есть. У меня ощущение, что есть некая разница, и всё, что я пытаюсь понять, — в чем эта разница. В общем, вот так я функционирую.

(В течение недели, последующей «взрыву», У. Г. наблюдал существенные изменения в работе его органов чувств. На последний день его тело перенесло «процесс физической смерти», и эти изменения приобрели характер постоянных качеств.)

Потом начались изменения — со следующего дня, и продолжались в течение семи дней — каждый день одно изменение. Сначала я обнаружил мягкость кожи, прекратилось моргание глаз, потом изменения во вкусе, запахе и слухе — я заметил эти пять изменений. Возможно, они присутствовали и раньше, и я лишь впервые заметил их тогда.

(В первый день) я заметил, что моя кожа стала нежной, как шёлк, и как–то по–особому светилась, золотистым светом. Я брился, и каждый раз, когда я пытался провести бритвой, она проскальзывала. Я сменил лезвия, но это не помогло. Я потрогал своё лицо. Чувство осязания было другим, а также то, как я держал лезвие. Особенно моя кожа — моя кожа была нежной как шёлк и светилась таким золотистым сиянием. Я не стал относить это на счёт чего бы то ни было; я просто наблюдал это.

(На второй день) я впервые почувствовал, что мой ум находится в «расцепленном состоянии», как я это называю. Я был в кухне наверху, Валентина приготовила томатный суп. Я посмотрел на него и не понял, что это такое. Она сказала мне, что это томатный суп, я попробовал его и осознал: «Вот какой вкус у томатного супа». Потом я проглотил суп и тогда вернулся к этому странному состоянию ума — хотя «состояние ума» здесь не подходит; это было состояние «не ума» — в котором я снова забыл. Я снова спросил: «Что это?» И она снова сказала, что это томатный суп. Я снова попробовал его. Снова я проглотил его и забыл. Я сколько–то поиграл с этим. Тогда это было так странно для меня, это «расцепленное состояние»; теперь оно стало нормой. Я больше не провожу время в грёзах, беспокойстве, концептуализации и прочих видах мышления, как это делает большинство людей, когда они находятся наедине с собой. Мой ум теперь задействован только тогда, когда он нужен, например, когда вы задаёте вопросы или когда мне надо починить магнитофон, или что–то типа того. Всё остальное время мой ум находится в «расцепленном состоянии». Конечно, теперь память вернулась ко мне — сначала я потерял её, но теперь она вернулась, — но моя память находится на заднем плане и вступает в действие только при необходимости, автоматически. Когда она не нужна, здесь нет ума, нет мысли, есть только жизнь.

(На третий день) друзья пригласили себя ко мне на обед, и я сказал: «Ладно, я что–нибудь приготовлю». Но я почему–то не мог как следует ощущать запах и вкус. Я мало–помалу осознал, что эти два чувства трансформировались. Каждый раз, как какой–нибудь запах проникал мне в ноздри, он раздражал мой обонятельный центр практически одинаковым образом — исходил ли он от самых дорогих духов или от коровьего навоза — раздражение было одно и то же. И потом, каждый раз, пробуя что–то на вкус, я ощущал только основной ингредиент — вкус остальных ингредиентов медленно приходил следом. С того момента духи потеряли для меня всякий смысл и пряная пища перестала нравиться. Я мог ощущать только преобладающие специи — чили или что–то такое.

(На четвёртый день) что–то произошло с глазами. Мы сидели в ресторане «Риалто», и я ощутил потрясающее чувство зрительной перспективы, как в вогнутом зеркале. Вещи, которые двигались по направлению ко мне, как будто входили в меня, а вещи, отдалявшиеся от меня, казалось, появлялись изнутри меня. Для меня это было такой загадкой — мои глаза как гигантская камера, которая меняет фокус без моего вмешательства. Теперь–то я привык к этой загадке. Я теперь так и вижу. Когда ты меня возишь в своей «мини», я как кинооператор, перемещающий свою тележку, и машины, едущие по встречной полосе, движутся внутрь меня, а те, что нас обгоняют, выезжают из меня, а когда мои глаза на чем–то фиксируются, они фиксируются с абсолютным вниманием, как камера. И ещё о моих глазах: когда мы вернулись из ресторана, я пришёл домой и посмотрел в зеркало, чтобы разглядеть, что такое с моими глазами, как они «зафиксированы». Я долго смотрел в зеркало и обнаружил, что у меня не моргают веки. Полчаса или три четверти часа я смотрел в зеркало — и так и не моргнул. Инстинктивное моргание прекратилось — и так обстоит дело и до сих пор.

(На пятый день) я заметил изменения слуха. Когда я слышал лай собаки, он зарождался внутри меня. То же самое было с мычанием коровы, гудком поезда — внезапно все звуки стали возникать как будто внутри меня — они появлялись изнутри, а не снаружи — и так до сих пор.

Пять чувств изменились за пять дней, а (на шестой день) я лежал на диване — Валентина была в кухне — и вдруг моё тело исчезло. Тела не было. Я посмотрел на свою руку. (Это сумасшедшая штука — вы бы меня отправили в психушку.) Я смотрел на неё: «Это моя рука?» Там не было вопроса, но вся ситуация была такова — это всё, что я описываю. И вот я потрогал тело — ничего — я не ощутил, что было что–то кроме прикосновения, понимаешь, кроме точки контакта. Тогда я позвал Валентину: «Ты видишь моё тело на диване? Ничто внутри меня не говорит, что это моё тело». Она прикоснулась к нему: «Это твоё тело». И всё–таки её уверение не принесло мне удовлетворения или успокоения: «Что за фигня? Моё тело отсутствует». Моё тело исчезло, и оно так и не вернулось. Точки контакта — вот всё, что осталось этому телу — для меня там больше ничего нет — потому что зрение не зависит от чувства осязания здесь. Так что у меня даже нет никакой возможности создать полный образ моего тела, потому что там, где нет осязания, отсутствуют точки здесь, в сознании.

(На седьмой день) я снова лежал на том же самом диване, расслабляясь и наслаждаясь «расцепленным состоянием». Когда входила Валентина, я распознавал её как Валентину, когда она выходила из комнаты — всё, пусто, никакой Валентины — «Что это? Я даже не могу представить, как выглядит Валентина». Я слушал звуки, исходящие из меня. Я не мог соотнести их. Я обнаружил, что все мои чувства не координировались внутри: координатор отсутствовал.

Я почувствовал, как во мне что–то происходит: жизненная энергия собиралась в фокус из разных частей моего тела. Я сказал себе: «Твоей жизни пришёл конец. Ты умираешь». Тогда я позвал Валентину и сказал: «Я умираю, Валентина, и тебе придётся что–то сделать с этим телом. Отдай его докторам — может быть, они им воспользуются. Я не верю в сжигание или захоронение и тому подобное. В твоих собственных интересах поскорее избавиться от этого тела — оно будет вонять через день — так почему же не отдать его?» Она сказала: «Ты иностранец. Швейцарское правительство не примет твоё тело. Забудь об этом» — и ушла. И вот всё это пугающее движение жизненной силы, как будто собирающейся в одну точку. Я лежал на диване. Её кровать была пустой, и я передвинулся на эту кровать и вытянулся, готовясь. Она проигнорировала меня и ушла. Она сказала: «Сегодня ты говоришь, что изменилось то–то, завтра изменилось то–то, а послезавтра ещё что–то изменилось. Что это такое?» Её не интересовало всё это — никогда её не трогали все эти религиозные вопросы — она никогда ни о чем таком не слышала. «Ты говоришь, что умираешь. Ты не умираешь. Ты в порядке, крепкий и здоровый». Она ушла. Тогда я вытянулся, а это всё продолжалось и продолжалось. Вся жизненная энергия собиралась в фокус — где была эта точка, я не знаю. Потом появилась точка, где всё выглядело так, как будто окошко видеокамеры само пытается закрыться. (Это единственное сравнение, которое приходит мне в голову. То, как я это описываю, весьма отличается от того, как всё это происходило тогда, потому что там не было никого, кто думал бы в таких понятиях. Всё это было частью моего опыта, иначе я не мог бы говорить об этом.) Итак, окошко пыталось закрыться, но было что–то, пытавшееся удержать его открытым. Затем, спустя какое–то время, не осталось воли что–то делать, даже препятствовать закрытию окошка. И вдруг оно закрылось. Я не знаю, что произошло после этого.

Этот процесс длился сорок девять минут — процесс умирания. Это было как физическая смерть. Даже теперь это случается со мною: руки и ноги холодеют, тело немеет, дыхание замедляется, а потом ты задыхаешься. До какого–то момента ты здесь, ты делаешь как будто свой последний вдох, а потом всё кончается. Что происходит после этого, неизвестно.

Когда я очнулся от этого, кто–то сказал, что мне звонят. Я вышел и спустился вниз, чтобы ответить на звонок. Я был в оцепенении. Я не знал, что произошло. Это была физическая смерть. Я не знаю, что вернуло меня к жизни. Я не знаю, как долго это продолжалось. Я ничего не могу сказать об этом, потому что с пережившим это было покончено: не было никого, кто мог пережить эту смерть… Это был конец. Я поднялся.

Я не ощущал себя новорождённым ребёнком — ни о каком просветлении не могло быть и речи, — но вещи, которые поразили меня на той неделе, изменения во вкусе, зрении и так далее, закрепились как постоянные качества. Я называю все эти события «катастрофой». Я называю это «катастрофой», потому что, с точки зрения того, кто считает это чем–то волшебным, блаженным, полным благости, любви и экстаза, это физическая пытка — с такой точки зрения это катастрофа. Катастрофа не для меня, но для тех, кто представляет, будто должно случиться нечто чудесное. Это что–то типа того, как если бы ты представлял себе Нью–Йорк, мечтал о нём, хотел очутиться там. Когда ты на самом деле уже там, ты не обнаруживаешь ничего подобного; это место, забытое Богом и, возможно, забытое даже чертями. Это совсем не то место, о котором ты мечтал и к которому стремился, а нечто совершенно другое. Что там, ты на самом деле не знаешь — у тебя нет никакого способа знать что–то об этом — здесь нет образа. В этом смысле я никогда не могу сказать себе или кому–то: «Я — просветлённый, освобождённый, свободный человек; я освобожу человечество». От чего свободный? Как я могу освободить кого–то? Не может быть и речи об освобождении кого–то. Для этого у меня должен быть образ себя как свободного человека, понимаешь?

Потом (на восьмой день) я сидел на диване и вдруг произошёл потрясающий взрыв энергии — сильнейшей энергии, потрясшей всё тело, диван, дом и как будто всю Вселенную — всё тряслось, вибрировало. Это движение невозможно создать. Оно было внезапным. Я не знаю, исходило ли оно снаружи или изнутри, сверху или снизу — я не мог определить место; оно было повсюду. Это продолжалось часами. Это было невыносимо, но я ничего не мог сделать, чтобы остановить это; я был абсолютно беспомощен. Так всё и продолжалось, день за днём, день за днём. Стоило мне только сесть, это начиналось — эта вибрация, как эпилептический припадок или типа того. Даже не эпилептический припадок; это продолжалось день за днём.

(В течение трёх дней У. Г. лежал на кровати, с телом, скрученным болью — по его словам, боль была как будто в каждой клетке тела. Похожие взрывы энергии время от времени случались с ним в течение следующих шести месяцев, стоило ему только лечь или расслабиться.)

Тело было неспособно… Тело ощущает боль. Это очень болезненный процесс. Очень болезненный. Это физическая боль, потому что у тела есть ограничения — у него есть форма, свои собственные очертания, и когда происходит взрыв энергии, которая не является ни твоей, ни моей энергией, ни энергией Бога (или назовите это как хотите), это похоже на реку во время половодья. Энергия, которая действует при этом, не ощущает границ тела; ей нет до этого никакого дела; у неё своя собственная движущая сила. Это очень больно. Это совсем не экстаз, не благостное блаженство или тому подобная чушь — какой вздор! — это действительно очень больно. О, я страдал не один месяц после этого; и до этого тоже. Все страдают. Даже Рамана Махарши страдал после этого.

Огромный каскад — не один, но тысячи каскадов — это всё продолжалось и продолжалось, месяц за месяцем. Это очень болезненный опыт — болезненный в том смысле, что у энергии своё собственное, особое действие. Хм, знаете, у вас в аэропорту есть реклама сигарет «Уиллс». Есть атом: вот так проходят линии. (У. Г. демонстрирует) По часовой стрелке, против часовой стрелки, а потом так, и после вот так. Она движется внутри, как атом — не в одной части тела, во всём теле. Как будто из мокрого полотенца выжимают воду — и так во всём твоём теле — это очень больно. Это происходит даже сейчас. Ты не можешь пригласить это; ты не можешь призвать это; ты ничего не можешь сделать. Такое ощущение, как будто это окутывает тебя, нисходит на тебя. Откуда нисходит? Откуда оно приходит? Как оно приходит? Каждый раз это происходит по–новому — очень странно — каждый раз это приходит по–другому, так что ты не знаешь, что происходит. Ты ложишься на кровать, и вдруг это начинается — оно начинает двигаться медленно, как муравьи. Я даже думал иногда, что у меня в постели клопы, вскакиваю, смотрю — (смеётся) никаких клопов, тогда я снова ложусь — и тогда опять… Волосы электризуются, и так оно медленно движется.

По всему телу были болезненные ощущения. Мысль до такой степени контролировала это тело, что, когда она ослабевает, весь метаболизм взбудоражен. Всё это менялось своим путём, без какого бы то ни было моего вмешательства. И потом изменилось движение рук. Обычно руки поворачиваются вот так. (У. Г. демонстрирует) Здесь, в запястьях, в течение шести месяцев были жуткие боли, пока они сами по себе не развернулись, и все движения теперь вот такие. Вот почему говорят, что мои движения — как мудры (мистические жесты). Движения рук теперь весьма отличаются от того, какими они были раньше. Потом были боли в костном мозге. Каждая клетка стала меняться, и так продолжалось шесть месяцев.

Затем начали меняться половые гормоны. Я не знал, мужчина я или женщина — «Что такое?» — вдруг с левой стороны появилась женская грудь. Всевозможные штуки — я не хочу вдаваться в детали — есть полный отчёт обо всем этом. Это всё продолжалось и продолжалось. Этому телу понадобилось три года, чтобы попасть в свой новый, собственный ритм.

В: Можем мы понять, как это произошло с вами?

У. Г.: Нет.

В: Можем мы понять, что произошло?

У. Г.: Вы можете прочитать описание событий моей жизни, вот и всё. Однажды, где–то около моего сорок девятого дня рождения, что–то прекратилось; в другой день изменилось ещё одно чувство; на третий день изменилось что–то ещё… Есть описание того, как это происходило со мной. Какую ценность это представляет для вас? Никакой. В то же время это очень опасно, потому что вы пытаетесь симулировать внешние проявления. Люди симулируют эти вещи и верят, что что–то происходит, — вот что могут сделать люди. Я вёл себя нормально. Я не знал, что происходит. Это была странная ситуация. Нет никакого смысла оставлять какие–то описания — люди лишь будут симулировать это. А это состояние — нечто естественное.

(На его торсе, шее и голове, в тех местах, которые индийские святые называют чакрами, его друзья наблюдали припухлости различных форм и цветов, которые периодически то появлялись, то исчезали. Внизу живота эти выпуклости были в виде горизонтальных сигарообразных полосок. Над пупком был твёрдый миндалевидный нарост. Твёрдая синяя припухлость, похожая на большой медальон в центре его груди, была увенчана меньшей по размеру, красно–коричневой медальонообразной выпуклостью у основания горла. Эти два «медальона» как будто были подвешены к разноцветному вздутому кольцу — голубому, коричневатому и светло–жёлтому — вокруг его шеи, как на изображениях индуистских богов. Были и другие совпадения между этими припухлостями и образами индийского религиозного искусства: его горло было вздуто таким образом, что его подбородок, казалось, лежит на голове кобры, как на традиционных изображениях Шивы; прямо над его переносицей была белая выпуклость в форме лотоса; по всей голове расходились малые кровеносные сосуды, образуя рисунок, напоминающий стилизованные шишки на головах статуй Будды. Две большие плотные выпуклости, похожие на рога Моисея и мистиков Дао, периодически проявлялись и исчезали. Синие змеевидные артерии на его шее расходились и поднимались к голове.)

Не хочу быть эксгибиционистом, но вы же доктора. Есть нечто, связанное с индуистским символизмом, — кобра. Вы видите эти припухлости здесь? — они принимают форму кобры. Вчера было полнолуние. Тело подвержено влиянию всего происходящего вокруг; оно не отдельно от того, что происходит вокруг тебя. Что происходит там, так же происходит и здесь — есть только физический отклик. Это сопричастность. Твоё тело подвержено влиянию всего, что происходит вокруг; и ты не можешь предотвратить это, по той простой причине, что броня, которую ты выстроил вокруг себя, разрушена, и поэтому оно очень чувствительно ко всему происходящему. Следуя фазам луны — полной луны, полулуния, четверти луны, — эти выпуклости здесь принимают форму кобры. Может быть, поэтому люди создали все эти образы — Шиву и тому подобное. Но почему форма кобры? Я спрашивал многих врачей, почему здесь припухлости, но никто не мог мне дать удовлетворительного ответа. Не знаю, есть ли тут какие–то железы или что–то типа того.

Есть определённые железы… Я столько раз это обсуждал с врачами, которые исследуют железы внутренней секреции. Эти железы и есть то, что индуисты называют чакрами. Эти железы внутренней секреции находятся как раз в тех местах, где индусы предполагают нахождение чакр. Ту т есть такая железа, которая называется «тимус». Она очень активна в детстве — очень активна — у детей бывают чувства, необычные чувства. При достижении половой зрелости, как говорят, она переходит в пассивное состояние. Когда это снова происходит, когда ты заново рождаешься, эта железа автоматически активируется, так что все эти чувства присутствуют. Чувства — это не мысли и не эмоции; ты сочувствуешь кому–то. Если кто–то поранится там, эта рана чувствуется здесь — не как боль, но есть какое–то чувство, понимаешь — ты автоматически говоришь «Ах!».

Это случилось со мной, когда я был на кофейной плантации: мать стала бить ребёнка, малыша. Она была вне себя от ярости, она так сильно ударила ребёнка, что он чуть не посинел. И кто–то спросил меня: «Почему ты не вмешался и не остановил её?» Я стоял там — понимаете, я был так растерян. «Кого мне следует жалеть, мать или ребёнка? — такой был мой ответ. — Кто виноват?» Оба были в такой нелепой ситуации: мать не могла контролировать свой гнев, а ребёнок был так беспомощен и невинен. Это имело продолжение — это переходило от одного к другому — и потом я заметил все эти штуковины (следы) на моей спине. Так что я был частью этого. (Я это говорю совсем не для того, чтобы на что–то претендовать.) Это возможно, потому что сознание нельзя разделить. Всё, что происходит вокруг, оказывает воздействие на тебя. Тут не может быть и речи о том, что ты сидишь и судишь кого–то; происходит такая ситуация, и она тебя затрагивает. Тебя затрагивает всё, что происходит там.

В: Во всей Вселенной?

У. Г.: Видишь ли, она слишком большая. Всё, что происходит, находится в поле твоего сознания. Сознание, конечно, неограниченно. Если ему больно там, то тебе здесь тоже больно. Если тебе больно, там возникает немедленный отклик. Я не могу сказать о Вселенной, всей Вселенной, но в поле твоего сознания, в ограниченном поле, в котором ты действуешь в настоящий момент, ты откликаешься — не то чтобы это ты откликался.

И все остальные железы тоже здесь… Тут так много желез; например гипофиз — «третий глаз», аджна чакра, как её называют. Как только прекращается вмешательство мысли, во владение вступает эта железа: именно эта железа отдаёт инструкции или приказы телу; уже не мысль; мысль не может вмешаться. (Вероятно, поэтому её так называют [1]. Я не интерпретирую, ничего подобного; может быть, это натолкнёт вас на какую–то идею.) Но вы построили крепость этой мыслью, и вы не позволяете себе подвергаться воздействию происходящего.

Поскольку нет никого, кто использовал бы эту мысль как самозащитный механизм, она сжигает себя. Мысль подвергается сгоранию, ионизации (если можно использовать этот научный термин). Мысль в конечном счёте является вибрацией. Так что, когда происходит такая ионизация мысли, она извергает, иногда покрывая им всё тело, вещество, подобное пеплу. Твоё тело покрыто им, когда в мысли нет совсем никакой нужды. Когда ты не используешь её, что происходит с мыслью? Она выжигает себя — это энергия — это сгорание. Тело нагревается. В результате этого в теле возникает сильный жар, а кожа покрывается — твоё лицо, стопы, всё — этим пеплоподобным веществом.

Это одна из причин, почему я выражаю это чистыми и простыми физическими терминами. В этом нет никакого психологического содержания, никакого мистического содержания, никаких религиозных подтекстов, на мой взгляд. Я должен сказать это, и мне всё равно, принимаете вы это или нет, это не имеет для меня никакого значения.

Такое, должно быть, произошло с очень немногими людьми. Я хочу сказать, это происходит с одним из миллиарда, и ты этот один из миллиарда. Чтобы это случилось, нет нужды в очистительных методах, нет нужды в садхане — не нужна никакая подготовка. Сознание такое чистое, что всё, что бы ты ни делал в направлении очищения этого сознания, только загрязняет его.

Сознание должно промыть себя: оно должно очиститься от каждого признака святости, каждого следа порочности, ото всего. Даже то, что вы считаете «святым и священным», является загрязнением в этом сознании. Это происходит не по твоей воле; как только разрушены границы — но не с помощью твоих усилий, не через твою силу воли — тогда шлюзы открываются и всё выходит. В этом процессе вымывания происходят все эти видения. Это видения не снаружи или внутри тебя; вдруг ты сам, всё твоё сознание принимает форму Будды, Иисуса, Махавиры, Магомета, Сократа — только этих людей, которые вошли в это состояние; не великих людей, не предводителей человечества — это очень странно, — но только тех людей, с кем произошла такая штука.

Одним из них был цветной мужчина (не совсем цветной мужчина), и в то время я мог рассказывать людям, как он выглядел. Затем какая–то женщина с грудями, с распущенными волосами — обнажённая. Мне сказали, что здесь в Индии были две святые — Аккамахадеви и Лаллешвари — это были женщины, обнажённые женщины. Внезапно у тебя две женские груди, распущенные волосы — даже органы превращаются в женские.

Но там всё ещё остаётся разделение — ты и форма, которую приняло сознание, скажем, форма Будды, или Иисуса Христа, или бог знает кого — та же ситуация: «Как я могу знать, что я в этом состоянии?» Но это деление не может оставаться долго; оно исчезает и приходит что–то другое. Сотни людей — вероятно, нечто произошло со многими сотнями людей. Это часть истории — так много риши, некоторые западные люди, монахи, много женщин, и иногда что–то очень странное. Понимаешь, все, что люди испытали до тебя, есть часть твоего сознания. Я использую выражение «все святые выходят маршем»; в христианстве есть гимн «Когда святые входят маршем». Они покидают твоё сознание, потому что больше не могут там оставаться, потому что всё это примесь, загрязнение.

Можно сказать, вероятно (я не могу заявлять что–то определённо), это из–за воздействия на человеческое сознание «взрывов» всех этих святых, мудрецов и спасителей человечества в вас есть эта неудовлетворённость, есть нечто, как будто постоянно пытающееся вспыхнуть. Может быть, это так — я ничего не могу об этом сказать. Можно сказать, что они присутствуют, потому что подталкивают тебя к этой точке, а как только эта цель достигнута и они сделали свою работу, они уходят — это только предположение с моей стороны. Но это вымывание всего хорошего и плохого, святого и порочного, священного и нечестивого должно случиться, иначе твоё сознание всё ещё загрязнено, всё ещё нечистое. Всё это время процесс продолжается — их сотни и тысячи — и потом, понимаешь, ты возвращаешься в это первозданное, изначальное состояние сознания. Как только оно стало чистым, от себя и само по себе, тогда ничто не может задеть его, ничто больше не может загрязнить его. Всё прошлое вплоть до этой точки присутствует, но оно больше не может воздействовать на твои действия.

Все эти видения и всё такое происходило в течение трёх лет после «катастрофы». Теперь всё закончилось. Разделённое состояние сознания больше не может функционировать; оно всегда в неделимом состоянии — ничто не может задеть его. Может происходить что угодно — мысль может быть хорошей мыслью, плохой мыслью, телефонным номером лондонской проститутки… Во время моего бродяжничества в Лондоне я, бывало, разглядывал эти телефонные номера, приколотые к деревьям. Меня интересовали не проститутки, а эти номера. Мне нечем было заняться, кроме как смотреть на эти номера. Один номер засел здесь, он приходит, повторяется. Не важно, что приходит сюда — хорошее, плохое, святое, порочное. Кто здесь скажет: «Это хорошо; это плохо»? — всё это закончилось. Вот почему мне приходится использовать фразу «религиозный опыт» (не в том смысле, в котором вы используете слово «религия»): он возвращает тебя назад к источнику. Ты снова в этом первозданном, изначальном, чистом состоянии сознания — назовите это «осознанием» или как угодно. В этом состоянии вещи происходят, и нет никого, кто заинтересован, никто не смотрит на них. Они приходят и уходят своим чередом, подобно текущим водам Ганги: втекают сточные воды, наполовину сожжённые трупы, и хорошие вещи, и плохие — всё, — но эта вода всегда чиста.

Самое удивительное и поразительное из всего этого было то, когда сенсорные органы начали свою независимую деятельность. Не было координатора, связывающего ощущения, и у нас были большие проблемы — Валентине пришлось иметь дело со всем этим. Мы ходили на прогулки, и я спрашивал: «Что это?» Она говорила: «Это цветок». Я проходил ещё несколько шагов, смотрел на корову и спрашивал: «Что это?» Как ребёнку, мне приходилось узнавать всё заново (не то чтобы узнавать заново, но, понимаешь, всё знание было на заднем плане и никак не выходило на передний план). Это началось — всё это сумасшествие — «Что это за сумасшествие?» Я должен выразить это словами; не то чтобы я ощущал, что нахожусь в состоянии сумасшествия. Я был вполне здравым человеком, нормально себя вёл, но эти смехотворные вопросы, которые мне приходилось задавать: «Что это? А это что?» Вот и всё. Других вопросов не было. Валентина тоже не знала, как всё это понимать. Она даже отправилась к ведущему психиатру в Женеве. Она бросилась к нему — она хотела понять, но в то же время она понимала, что во мне не было ничего безумного. Если бы я выкинул хоть одну безумную штуку, она бы от меня ушла. Ничего подобного; только странные вещи. «Что это?» — «Это корова». — «А там что?» — «Это то–то». Это всё продолжалось, и стало невмоготу и ей, и мне. Когда она встретилась с психиатром, он сказал: «Мы не можем ничего сказать о человеке, не увидев его. Приведите его». Но я знал, что внутри происходит нечто действительно фантастическое. Я не знал, что это такое, но это меня не беспокоило. «Зачем спрашивать, корова ли это? Какая разница, корова это, осел или лошадь?» Эта озадачивающая ситуация продолжалась долгое время — всё знание было на заднем плане. Такая же ситуация и сейчас, но я больше не задаю этих вопросов. Когда я смотрю на что–то, я на самом деле не знаю, на что я смотрю, — вот почему я говорю, что это состояние незнания. Я действительно не знаю. Вот почему я говорю, что как только ты здесь, по какой–то странной случайности, с этого момента всё происходит на свой собственный лад. Ты всегда в состоянии самадхи; не может быть и речи о вхождении или выхождении из него; ты постоянно там. Я не хочу использовать это слово, и поэтому я говорю, что это состояние незнания. Ты действительно не знаешь, на что смотришь.

Я ничего не могу с этим сделать — не может быть и речи о моем возвращении назад; всё кончено — это действует и работает другим образом. (Мне приходится использовать слова «другим образом», чтобы передать вам это ощущение.)

Кажется, как будто есть некая разница. Понимаете, у меня такая сложность с людьми, которые приходят встретиться со мной: они, кажется, не понимают то, как я функционирую, а я, кажется, неспособен понять то, как функционируют они. Какой диалог может быть между нами? Я разговариваю, как маньяк в бреду. Вся моя речь совершенно несвязна, как у маньяка — разницы тут не больше, чем на волосок, — вот почему я говорю, что в этот момент ты либо остаёшься, либо убегаешь.

Разницы нет никакой, абсолютно никакой. каким–то образом, по счастливому случаю, какой–то странной случайности происходит такая штука (мне приходится использовать слово «происходит», чтобы дать вам понять) и для тебя всё заканчивается.

В: А те, кто «реализовался», тоже отличаются друг от друга?

У. Г.: Да, потому что их прошлый опыт различен. Это единственное, что способно выражать себя. Что там есть кроме этого? Моё выражение этого связано с прошлым опытом: как я боролся, мой путь, путь, которому я следовал, как я отказался от чужих путей — до той точки я могу говорить, что я делал или что не делал, — так вот, это никак не помогло мне.

В: Но такой человек, как вы (простите, что говорю «вы») отличается от нас. Мы вовлечены в свои мысли.

У. Г.: Он отличается не только от тебя, но и от всех других, кто, предположительно, находится в этом состоянии, из–за его прошлого опыта.

В: Хотя каждый, кто предположительно прошёл через этот «взрыв», уникален, в том смысле, что каждый выражает свой собственный прошлый опыт, должны же быть какие–то общие характеристики.