Инес души моей

Через шестьдесят дней ужасное разграбление Рима прекратилось. Оно положило конец целой эпохе — эпохе властвования в Италии пап Возрождения — и осталось в истории позорным пятном на репутации нашего императора Карла V, хотя он в то время и был очень далеко от Рима.

Его святейшество папа смог покинуть свое укрытие в замке Святого Ангела, но тут же был арестован. В тюрьме другие заключенные приняли его без должного почтения: они отняли у него папский перстень и дали такой пинок под зад, что духовный отец под хохот солдат полетел на пол лицом вниз.

Бенвенуто Челлини можно было обвинять во многих грехах, но он был не из тех, кто забывает отдавать долги. Поэтому когда к нему явилась настоятельница монастыря и поведала, как один испанский офицер спас ее подопечных и защищал монастырь в течение нескольких недель, Челлини пожелал познакомиться с ним. Через несколько часов монахиня вернулась во дворец вместе с Франсиско де Агирре. Челлини принял его в одном из залов ватиканского дворца среди осколков фарфора и обломков мебели, попавшейся под руку грабителям. Мужчины перекинулись парой любезностей.

— Откройте мне, сударь, чего бы вам хотелось в награду за ваш храбрый поступок? — прямо спросил Челлини, не любивший околичностей.

Агирре покраснел от гнева, и рука его инстинктивно потянулась к эфесу шпаги.

— Вы меня оскорбляете! — воскликнул он.

В этот момент вмешалась, воспользовавшись своим авторитетом, настоятельница монастыря. Она встала между ними с презрительным выражением лица, всем своим видом показывая, что у нее нет времени выслушивать их хвастливые пререкания. Она происходила из родовитой и богатой семьи — ее отцом был генуэзский кондотьер Андреа Дориа — и привыкла повелевать.

— Остановитесь! Я вас прошу простить эту невольную обиду, дон Франсиско. Мы живем в дурные времена, было пролито очень много крови и совершено множество страшных грехов, поэтому не удивительно, что хорошие манеры сейчас отошли на второй план. Синьор Челлини прекрасно понимает, что вы защищали наш монастырь не из корыстного интереса, а по зову сердца. Последнее, чего хотел бы синьор Челлини, — это оскорбить вас. Для нас было бы большой радостью, если бы вы в знак признательности и уважения согласились принять от нас что-нибудь в дар.

Настоятельница сделала знак скульптору, призывая его немного подождать, а затем взяла Агирре под локоть и отвела в другой конец зала. Челлини слышал, как они там долго перешептывались. Когда его скудный запас терпения был уже на исходе, они вернулись, и настоятельница изложила просьбу молодого офицера. Сам он в это время стоял, вперив взгляд в носки своих сапог, и на лбу его выступал пот.

Так Бенвенуто Челлини получил от папы Клемента VII, до того как он был отправлен в изгнание, разрешение на брак Франсиско де Агирре с его кузиной. На радостях Агирре бегом бросился рассказывать об этом Педро де Вальдивии. Франсиско не мог поверить своему счастью. Из глаз у него катились слезы, а его обычно твердый молодецкий голос дрожал, когда он пытался поведать новость своему другу.

— Не знаю, хорошая ли эта новость, Франсиско. В твоей коллекции не меньше любовных побед, чем в коллекции нашего императора — часов. Я не могу представить тебя степенным отцом семейства, — колко заметил Вальдивия.

— Я никогда не любил ни одну женщину, кроме моей кузины! Все остальные для меня — безликие существа, появляющиеся в моей жизни только на минуту, чтобы удовлетворить страсть, которую дьявол разжигает во мне.

— Дьявол разжигает в нас много разных страстей, а Бог дает нам разум и силы, чтобы справляться с ними. Этим мы и отличаемся от животных.

— Педро, ты воюешь не первый год и все еще думаешь, что мы отличаемся от животных?.. — поддел друга Агирре.

— Несомненно. Предназначение человека в том и состоит, чтобы оторваться от звериного состояния, вести жизнь согласно самым чистым идеалам и спасти свою душу.

— Ты пугаешь меня, Педро! Ты говоришь, как священник. Если б я не знал тебя так хорошо, как я тебя знаю, я бы решил, что в тебе нет того основополагающего инстинкта, который движет мужчинами.

— Нет, этого инстинкта у меня предостаточно, уверяю тебя. Но я не позволяю ему определять свое поведение.

— Я не так благороден, как ты, но мои грехи искупает та чистая и возвышенная любовь, которой я люблю свою кузину.

— Вот забавно будет, когда ты женишься на этой идеальной девушке! Интересно, как тебе удастся примирить это высокое чувство с твоими распутными привычками? — лукаво улыбнулся Вальдивия.

— Это будет несложно, Педро. Жаркими поцелуями я сотру с кузины налет святости и страстно буду любить ее, — с безудержным смехом ответил Агирре.

— А как насчет верности?

— Моя будущая жена позаботится, чтобы в нашем браке всего было вдоволь. Но отказаться от женщин я не могу, так же как не могу отказаться от вина или шпаги.

Франсиско де Агирре спешно отправился в Испанию, чтобы жениться раньше, чем вечно колеблющийся понтифик изменит свое решение. Видимо, ему удалось сочетать платоническое чувство к кузине со своей неуемной страстью, и молодая супруга ответила ему взаимностью без тени робости, потому что о пылкости отношений этой пары ходили легенды. Говорят, что соседи собирались на улице перед домом Агирре, чтобы послушать доносящиеся из окон звуки и побиться об заклад о том, сколько любовных заходов будет в ту ночь.

После долгих скитаний по полям сражений, в крови, пороховом дыму и грязи Педро де Вальдивия, прославленный ратными подвигами, тоже возвратился в свои родные пенаты. Он вернулся обремененный огромным опытом и сумкой с золотом, которое полагал пустить на восстановление своего обедневшего имения. Марина, ожидая его, повзрослела и из девочки-подростка превратилась в женщину. Капризы избалованного ребенка навсегда остались в прошлом. О ту пору ей было шестнадцать лет, и она была красива какой-то эфирной и безмятежной красотой, которую можно было созерцать как произведение искусства. Весь ее вид выражал отстраненность, как у сомнамбулы, будто бы она предчувствовала, что вся ее жизнь будет вечным ожиданием.

В первую совместную ночь после разлуки супруги механически молча повторили свои прежние движения. В темноте спальни их тела касались друг друга без всякой радости; он боялся отпугнуть ее, а она боялась согрешить; он желал любить ее, а она желала только, чтобы рассвет наступил поскорее. Днем же оба добросовестно исполняли отведенные им роли, отстраненно сосуществуя в одном пространстве.

Марина приняла супруга с усердной и услужливой лаской, которая вовсе не льстила ему, а, наоборот, раздражала. Ему не нужно было много внимания, а лишь немного страстности, но он не решался просить ее об этом, потому что полагал, что страстность не пристала такой порядочной и верующей женщине, как она. У него было ощущение, что он постоянно под присмотром Марины, что он попал в невидимые сети чувства, которому не мог соответствовать. Ему не нравились умоляющие взгляды, которыми она беспрестанно его окидывала, когда он был дома, немая печаль при прощаниях, читающийся на лице упрек, когда он возвращался даже после краткого отсутствия. Марина казалась ему неприкосновенной, ею дозволено было наслаждаться только на расстоянии, глядя, как она вышивает, погруженная в свои мысли и молитвы, освещенная, как святая в соборе, золотым светом, падающим из окна. Встречи с ней за тяжелыми и пыльными занавесями супружеского ложа, которое верой и правдой служило трем поколениям рода Вальдивия, потеряли для Педро всякую привлекательность, потому что Марина наотрез отказалась заменить ночную рубашку с прорезью в форме креста на что-нибудь менее пугающее. Педро предложил ей посоветоваться с другими женщинами, но она не могла ни с кем говорить об этом постыдном деле. Каждый раз после мужниных объятий Марина проводила несколько часов в молитве, неподвижная и подавленная невозможностью удовлетворить супруга, на коленях на каменном полу, по которому гуляли сквозняки. Но втайне она любовалась этими своими страданиями, потому что они отличали ее от обычных женщин и приближали к святости. Педро объяснял ей, что между супругами не может быть греха прелюбодеяния, ибо цель брачного союза — дети, но Марина все равно леденела до мозга костей, едва муж к ней прикасался. Старания исповедника принесли свои плоды: страх преисподней и представление о постыдности тела прочно укоренились в ее душе. За все время супружества Педро не видел ни одной части тела жены, кроме лица, рук и иногда ступней. Он постоянно чувствовал искушение сорвать с нее проклятую рубашку, но ужас, читавшийся в ее глазах при одном приближении к ней, останавливал его. Этот ужас разительно отличался от нежности взглядов, которые она кидала на него днем, когда оба были одеты.

Марина была пассивна не только в любви, но и во всех других сторонах совместной жизни: у нее никогда не менялось выражение лица или настроение, она была тихой овечкой. Такая покорность раздражала Педро, хотя он и считал ее очень женственной чертой. Когда Марина была еще совсем девочкой, ему хотелось сохранить ее невинность и чистоту, которые привлекли его поначалу, но теперь он жаждал, чтобы она взбунтовалась и сбросила с себя эту маску смирения.

Благодаря недюжинной храбрости и способности к командованию Вальдивия очень быстро получил чин капитана, но, несмотря на прекрасную карьеру, он не гордился своим прошлым. После разграбления Рима его одолевали неотвязные кошмары, в которых постоянно появлялась фигура молодой матери, собирающейся, обняв детей, броситься с моста в обагренную кровью реку. Он знал пределы человеческой гнусности и тьму души, знал, что люди, окунувшиеся в жесткость войны, способны на ужасные поступки, и не чувствовал себя лучше других. Конечно, он исповедовался, и священник всегда отпускал ему грехи, накладывая самое малое покаяние, ведь ошибки, совершенные во имя Испании и Святой Церкви, не могут считаться грехами. Разве он не повиновался приказам вышестоящих командиров? Разве враг не заслуживал самой суровой участи? Отпускаю тебе все прегрешения твои, вольные и невольные, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. Но тому, кто хоть однажды испытал опьянение от убийства, не может быть ни прощения, ни отпущения грехов, думал Педро. Он получал удовольствие от насилия над другим человеком, — это тайный порок всех солдат, иначе война была бы невозможна. Грубость товарищей в бараках, гортанное рычание, с которым солдаты бок о бок бросались в битву, всеобщее безразличие к боли и страху — все это заставляло его чувствовать себя живым. Тяга к плотоядному удовольствию, которое испытываешь, пронзая человеческое тело шпагой, к дьявольской власти лишать кого-то жизни, к безумию при виде льющейся крови была слишком сильна. Все начинается с убийств по велению долга и заканчивается убийствами в пылу ярости. С этим ничто не может сравниться. Даже в нем, человеке богобоязненном и гордившемся способностью укрощать свои страсти, инстинкт убийства, однажды выпущенный на свободу, был сильнее инстинкта жизни. Жратва, разврат и убийства — вот к чему сводится всякий мужчина, полагал его друг Франсиско де Агирре. Единственный способ спасти свою душу — не поддаваться искушению взять в руки шпагу. Стоя на коленях перед главным алтарем собора, Педро де Вальдивия поклялся посвятить остаток жизни сотворению добра, служению Церкви и Испании, больше не совершать беззаконий и жить дальше в соответствии со строжайшими моральными принципами. Он много раз бывал в шаге от смерти, но Господь сохранил ему жизнь, чтобы он искупил свои ошибки. Педро повесил свою толедскую шпагу рядом с мечом легендарного предка и вознамерился остепениться.

Славный капитан превратился в мирного сельского жителя, чей ум занят житейскими делами: скотом и урожаями, засухами и холодами, спорами и незаконным сожительством среди крестьян. Педро проводил жизнь читая, играя в карты и слушая бесконечные мессы в соборе. Так как он интересовался законами и правом, к нему приходили люди за юридическим советом, и даже судейские чиновники прислушивались к его слову Самой большой его отдушиной были книги, особенно хроники путешествий и географические карты, которые он изучал в мельчайших подробностях. Он знал наизусть «Песнь о моем Сиде», тешился удивительными рассказами Солина[8] и фантастическими путешествиями Джона Мандевиля[9], но больше всего его занимали сообщения о путешествиях по Новому Свету, которые издавались в Испании. Мысли о подвигах Христофора Колумба, Фернана Магеллана, Америго Веспуччи, Эрнана Кортеса и других знаменитых путешественников не давали ему уснуть. Вперив взгляд в парчовый балдахин кровати, он грезил наяву о том, что однажды станет первооткрывателем отдаленных уголков земли, завоюет их, заложит новые города, принесет веру Христову диким народам к вящей славе Господа и имя его будет выгравировано огнем и мечом на страницах Истории.

Его супруга между тем вышивала золотыми нитями ризы священникам и читала одну молитву за другой, будто нескончаемую литанию. Несмотря на то что Педро несколько раз в неделю отваживался воспользоваться постыдным отверстием в ночной рубашке Марины, детей, столь им желанных, так и не появлялось. Так проходили годы, медленно и докучно, то в полузабытьи пылающего лета, то в уединении зимы в нестерпимой суровости Эстремадуры.

Несколькими годами позже, когда Педро де Вальдивия уже смирился с тем, что ему суждено бесславно состариться рядом со своей супругой в безмолвии дома в Кастуэре, к ним заехал путник, который привез письмо от Франсиско де Агирре. Приезжего звали Херонимо де Альдерете, родом он был из Ольмедо. У него было приятное лицо, копна кудрявых волос цвета меда, пышные турецкие усы с напомаженными и загнутыми вверх кончиками и пылающие глаза мечтателя. Вальдивия принял его с гостеприимством порядочного испанца и предложил остановиться в своем доме, который, конечно, не отличался роскошью, но все же был удобнее и безопаснее, чем постоялый двор. Дело было зимой, и Марина распорядилась затопить камин в гостиной, но горящие дрова не справлялись даже с полумраком, не говоря уж о сквозняках. В этой спартанского вида комнате, почти лишенной мебели и украшений, и проходила большая часть жизни супругов. Там Педро читал, а Марина занималась рукоделием; там они обедали и там же оба, преклонив колени перед алтарем, стоявшим у стены, молились. Марина подала мужчинам терпкого домашнего вина, колбасу, сыр и хлеб, а затем удалилась в свой угол вышивать при свете свечи, пока они беседовали.

У Херонимо де Альдерете была задача навербовать людей для путешествия в Новый Свет, и, чтобы соблазнить народ, он рассказывал на площадях и в тавернах завлекательные россказни о домашней утвари из чистого золота, висящей на толстой серебряной проволоке. В письме, которое Франсиско де Агирре написал своему другу Педро, тоже говорилось о Новом Свете. Альдерете восторженно повторял своему амфитриону расхожие сказки о невиданных возможностях, которые таит в себе этот континент. Он говорил, что не видит места для благородных подвигов в Европе, которая прогнила, одряхлела, погрязла в политических заговорах, в придворных интригах, в проповедях еретиков, всяких лютеран, по чьей милости разделился христианский мир. Будущее — за океаном, уверял он. Большой простор для свершений есть в Новом Свете, или Америке — такое имя дал этим землям один немецкий картограф в честь Америго Веспуччи, хвастливого мореплавателя-флорентийца, которому честь их открытия вовсе не принадлежит. По мнению Альдерете, эти земли следовало бы назвать в честь Христофора Колумба — Христофорией или Колумбией. Но, с другой стороны, название уже дано, и это далеко не главное, продолжал он. В Новом Свете были особенно нужны честные и бесстрашные идальго, со шпагой в одной руке и крестом в другой, жаждущие открывать и завоевывать. Невозможно даже вообразить себе просторы тех земель, бескрайнюю зелень лесов, полноводность прозрачных рек, глубину и спокойствие озер, богатство золотых и серебряных жил. Там можно добывать не столько сокровища, сколько славу, жить полной жизнью, сражаться с дикарями, исполнять свое высшее предназначение и, с Божьей помощью, основать династию. Все это и гораздо большее возможно в тех далеких пределах империи, уверял он, где летают птицы с роскошным оперением и живут женщины с кожей цвета меда, нагие и сговорчивые. «Простите меня, донья Марина, это всего лишь образное выражение…» — добавил здесь Альдерете. В испанском языке недоставало слов, чтобы описать все то изобилие, которое дарила тамошняя земля: жемчужины размером с перепелиное яйцо, золото, буквально падающее с деревьев, и столько свободной земли и индейцев, что любой солдат может сделаться владельцем имения с целую испанскую провинцию. Но самое главное — то, что все эти народы ожидают воспринять весть об Истинном Боге и благодать испанской цивилизованности. Альдерете добавил, что их общий друг, Франсиско де Агирре, тоже собирается отправиться в Новый Свет и его жажда приключений столь велика, что он готов покинуть свою возлюбленную супругу и пятерых детей, которые у него появились на свет за эти годы.

— Так вы полагаете, что для людей вроде нас еще остались возможности на новом континенте? — недоверчиво спросил Вальдивия. — Прошло уже сорок три года со времен первого прибытия Колумба в те края и двадцать шесть лет с тех пор, как Кортес завоевал Мексику…

— И ровно столько же — двадцать шесть — с тех пор, как Фернан де Магеллан начал кругосветное путешествие. Как видите, земель становится все больше и наши возможности безграничны. Для нас открыт не только Новый Свет, но и Африка, Индия, Филиппинские острова и многое другое, — с убеждением отвечал молодой Альдерете.

Он повторил Вальдивии то, о чем рассказывал во всех уголках Испании: историю о завоевании Перу и о потрясающих воображение тамошних богатствах. Несколько лет назад двое никому не известных солдат, Франсиско Писарро и Диего де Альмагро, присоединились к группе людей, которые поставили себе целью добраться до Перу. Презрев достойные гомеровских поэм опасности, они совершили два путешествия — отправились на кораблях из Панамы и поплыли вдоль изрезанного побережья Тихого океана, ощупью, без карт, постоянно держась южного направления. Они руководствовались рассказами, слышанными от индейцев из разных племен о месте, где домашнюю утварь и мотыги делают из чистого золота и украшают изумрудами, где ручьи — из жидкого серебра, а листья на деревьях и жуки-скарабеи — золотые. Так как точно не было известно, где находится цель их путешествия, им приходилось часто бросать якорь и высаживаться на землю, чтобы осмотреть земли, на которые доселе не ступала нога европейца. В этом тяжелом путешествии многие испанцы погибли, а другим, чтобы выжить, пришлось питаться змеями и другими ползучими гадами. Во время третьей экспедиции, в которой Диего де Альмагро не участвовал, поскольку был занят набором новых солдат и поиском денег для снаряжения еще одного корабля, Писарро и его люди наконец достигли страны инков. В полузабытьи от усталости и жары, затерянные между морем и небом, испанцы сошли со своих порядком потрепанных кораблей и ступили на блаженную землю с плодородными долинами и величественными горами, совершенно не похожую на пропитанные ядовитыми испарениями джунгли севера. Их было шестьдесят два конника-оборванца и сто шесть измученных пехотинцев. С большой осторожностью они стали продвигаться вглубь страны: солдаты шли в тяжелых доспехах, осеняя дорогу крестом, с заряженными аркебузами и шпагами наголо. Навстречу им вышли люди с кожей древесного цвета, одетые в тонкие разноцветные ткани; они говорили на языке с певучими гласными и очень испугались пришельцев, потому что никогда в жизни не видели ничего похожего на этих бородатых существ, будто бы наполовину зверей, наполовину людей. Впрочем, и сами пришельцы удивились не меньше, потому что не ожидали найти такую развитую цивилизацию, как эта. Они были поражены тамошними произведениями архитектуры и инженерными сооружениями, тканями и драгоценностями.

Инка Атауальпа, властитель этой империи, находился тогда не в столице, а на термальных источниках с целебной водой, где его окружали тысячи придворных и роскошь, сравнимая с роскошью двора Сулеймана Великолепного. Туда, к Атауальпе, прибыл один из капитанов отряда Писарро, чтобы пригласить Великого Инку на переговоры. Правитель империи в окружении пышной свиты принял капитана в белом шатре, украшенном цветами и фруктовыми деревьями в горшках из драгоценных металлов, среди бассейнов с теплой водой, где нежились сотни принцесс и играли стайки детей. Инка был скрыт за занавесью, потому что никому не позволялось смотреть на него. Но затем любопытство Атауальпы взяло верх над нормами этикета, и он приказал убрать ткань, чтобы как следует рассмотреть бородатого чужеземца. Так капитану удалось лицезреть монарха. Инка был молод, с приятными чертами лица и восседал на золотом троне под балдахином, украшенном перьями попугаев. Несмотря на странные обстоятельства, искра взаимной симпатии вспыхнула между испанским офицером и знатным индейцем кечуа. Атауальпа пригласил чужестранцев на пир, где кушанья подавали на блюдах из чистого золота и серебра с узорами из аметистов и изумрудов. Капитан передал Инке приглашение Писарро, хотя и мучился угрызениями совести, зная, что Писарро хочет заманить правителя в ловушку и взять его в заложники, — это была обычная стратегия завоевателей в подобных случаях.

Посланнику Писарро хватило нескольких часов, чтобы проникнуться уважением к туземцам: они вовсе не были дикарями, а, наоборот, обладали более высокой культурой, чем многие европейские народы. Он с удивлением обнаружил, что инки имеют обширные сведения в области астрономии и создали солнечный календарь; кроме того, они вели точный учет жителей своей обширной империи, располагавшей безупречной системой общественных учреждений и прекрасной армией. Письменности, однако, у них не было, оружие они использовали примитивное, не знали колеса и не имели ни вьючных, ни верховых животных, а разводили только лам — изящных овечек с длинными ногами и томными глазами. Этот народ поклонялся Солнцу, богу, который требовал человеческих жертвоприношений только в исключительно сложных ситуациях вроде болезни правителя или неудач на войне — тогда нужно было смягчать гнев божества, принося в жертву молодых девушек или детей.

Поверив лживым обещаниям дружбы, Великий Инка и его многочисленные придворные прибыли без оружия в Кахамарку — город, где Писарро приготовил им ловушку. Правитель империи путешествовал в золотом паланкине, который носили его министры, а за ним следовал целый сераль прекрасных девушек. Испанцы перебили тысячи придворных Инки, пытавшихся защитить его своими телами, и взяли Атауальпу в плен.

— Все только и говорят, что о перуанских сокровищах. Разговоры об этом, словно лихорадка, будоражат пол-Испании. Скажите, правда ли то, что рассказывают о Перу? — спросил Вальдивия.

— Чистая правда, хоть это и может показаться невероятным. В обмен на свое освобождение Инка предложил Писарро столько золота, сколько войдет в комнату в двадцать два фута в длину, семнадцать футов в ширину и девять в высоту.

— Но это же просто сказочное богатство!

— Это самый большой выкуп в истории. Писарро получил его в виде украшений, статуэток и ваз, но потом все это переплавили в слитки и поставили на них клеймо испанской короны. Но все это богатство, которое подданные Атауальпы проворно, как муравьи, снесли из разных, самых дальних уголков империи, ничуть не помогло Инке. Писарро, продержав его в заточении девять месяцев, приговорил к сожжению на костре. В последнюю минуту сожжение было заменено на более мягкую казнь — удушение гарротой. Писарро пошел на это смягчение, когда Инка согласился принять крещение, — поведал Альдерете и добавил, что Писарро полагал, что имеет все основания так поступать, так как пленник якобы, даже находясь в темнице, подстрекал народ к восстанию. По сведениям доносчиков, в Кито было двести тысяч индейцев кечуа и еще триста тысяч на Карибских островах; они пожирали человеческое мясо и собирались выступить войной против конкистадоров, находившихся в Кахамарке, и только смерть Великого Инки заставила их отказаться от этого намерения. Только позже выяснилось, что этого огромного войска вовсе не существовало.

— В любом случае непонятно, как такой небольшой кучке испанцев удалось покорить настолько развитую цивилизацию, как вы описываете. Ведь речь идет о территории, превосходящей по площади Европу, — заговорил Педро де Вальдивия.

— Это была очень обширная империя, но вместе с тем хрупкая и молодая. Когда туда прибыл Писарро, ей было не более века. К тому же инки привыкли к роскоши и изнежились. Они ничего не смогли противопоставить нашей отваге, более совершенному оружию и конным солдатам.

— Полагаю, что Писарро заключил союз с врагами Инки, подобно тому как поступил Эрнан Кортес в Мексике.

— Совершенно верно. Атауальпа и его брат Уаскар враждовали друг с другом, чем и воспользовался Писарро, а потом и Альмагро, который прибыл в Перу чуть позже и подоспел как раз, чтобы разбить их обоих.

Альдерете объяснил, что в Перу ни один листок не мог качнуться без соизволения властей: все жители были рабами. Часть налогов, которые платили подданные, Инка пускал на пропитание и поддержку сирот, вдов, немощных и стариков, а остальное откладывал на черный день. Но, несмотря на такие разумные меры, до которых Испании далеко, народ ненавидел своего правителя и его двор, потому что жил в подчинении у касты воинов и жрецов-орехонов. По его словам, народу было все равно, под чьей властью жить — под властью инков или под властью испанцев, поэтому они не оказывали особого сопротивления захватчикам. В любом случае смерть Атауальпы означала полную победу Писарро: лишившись головы, империя развалилась.

— Судьба этих двоих, Писарро и Альмагро, незаконнорожденных и не получивших образования, может служить лучшим примером того, чего можно достичь в Новом Свете. Они не только стали богачами, но и получили множество почестей и титулов от нашего императора, — добавил Альдерете.

— Все говорят только о славе и богатстве, рассказывают только об удачах: о золоте, жемчуге и изумрудах, о покоренных землях и народах, — а об опасностях умалчивают, — с некоторым вызовом промолвил Вальдивия.

— Вы совершенно правы. И опасностей там множество. Чтобы завоевывать эти девственные земли, нужно быть не робкого десятка.

Вальдивия покраснел. Неужто этот юноша сомневался в его храбрости? Но тут же он рассудил, что даже если так, то собеседник имеет на это полное право. Ведь даже сам Вальдивия стал в себе сомневаться, уже давно не имея случая проверить свою отвагу. Мир менялся семимильными шагами. Ему выпало родиться в эпоху, когда наконец стали открываться загадки Вселенной: не только стало ясно, что Земля круглая, но даже некоторые уверяли, что она вертится вокруг Солнца, а не наоборот. А чем занимался он, пока все это происходило? Считал овец и коз, собирал желуди и маслины. Вальдивия снова почувствовал, что все это ему наскучило до глубины души. Он был по горло сыт заботами о скоте и пашнях, игрой в карты с соседями, мессами и молитвами, перечитыванием одних и тех же книг, почти сплошь запрещенных инквизицией, и годами мучительных и бесплодных объятий с женой. Судьба в образе этого молодого человека, искрящегося воодушевлением, снова постучалась в дверь Вальдивии, как это было в те времена, когда он воевал в Ломбардии, Фландрии, Павии, Милане, Риме.

— Когда вы отправляетесь в Новый Свет, Херонимо?

— В этом году, если будет на то Господня воля.

— Можете на меня рассчитывать, — сказал Педро де Вальдивия шепотом, чтобы Марина не слышала этих слов. Взгляд его был прикован к висевшей над камином шпаге из толедской стали.

В 1537 году я попрощалась со своими родными, которых мне больше не суждено было увидеть, и отправилась вместе со своей племянницей Констансой в прекрасный город Севилью, благоухающий цветами апельсиновых деревьев и жасмином, а оттуда водным путем по прозрачным волнам Гвадалквивира — в шумный порт Кадис с его мощеными узкими улочками и мавританскими башнями. Там мы сели на трехмачтовый корабль водоизмещением двести сорок тонн. Командовал этим тяжелым и медленным, но надежным судном капитан Мануэль Мартин. Шла погрузка: перед кораблем стояла вереница матросов, которые передавали из рук в руки разнообразные грузы. Тут были бочки с водой, пивом, вином и оливковым маслом, мешки с мукой, вяленое мясо, живые птицы и даже корова и две свиньи, которые должны были пойти на еду во время путешествия, а также несколько лошадей — они в Новом Свете ценились на вес золота. Я проследила, чтобы мои тщательно увязанные тюки были поставлены туда, куда указал капитан Мартин. А первое, что я сделала, оказавшись вместе со своей племянницей в нашей крошечной каюте, — поставила алтарь для фигурки Девы Заступницы.

— Пуститься в такое путешествие — очень смелый поступок, донья Инес. Где именно вас ожидает ваш супруг? — поинтересовался Мануэль Мартин.

— По правде сказать, мне это неизвестно, капитан.

— Как это? Разве он не ждет вас в Новой Гранаде?

— Последнее письмо мне он отослал из места под названием Коро, что в Венесуэле, но это было уже довольно давно, и вполне возможно, что он уже не там.

— Но Новый Свет занимает территорию более обширную, нежели все остальные известные нам земли, вместе взятые! Вам будет непросто отыскать своего супруга.

— Я буду искать его, пока не найду.

— И как же вы намерены это делать, сударыня?

— Да как обычно, буду расспрашивать людей…

— Ну что ж, желаю вам удачи. Я первый раз выхожу в море с женщинами на борту. Очень прошу вас и вашу племянницу вести себя благоразумно, — добавил капитан.

— Что вы имеете в виду?

— Вы обе молоды и хороши собой. Без сомнения, вы догадываетесь, о чем я говорю. После недели в открытом море матросы начнут страдать от отсутствия женщин, а так как у нас на борту две дамы, соблазн будет очень велик. Кроме того, у моряков есть суеверие, что женщины в море приносят бури и другие несчастья. Так что для вашего же блага и собственного спокойствия, я бы просил вас держаться подальше от моих людей.

Капитан был галисийцем невысокого роста, широкоплечим и коротконогим, с горбатым носом, маленькими крысиными глазками, задубевшей от соли и ветра кожей. Он начал плавать в тринадцать лет юнгой и мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько лет он с тех пор провел на суше. Его грубая внешность совсем не вязалась с изящными манерами и благородством души, которое проявилось чуть позже, когда он пришел мне на помощь и спас от большой опасности.

Жаль, что в те времена я не умела писать, потому что именно тогда стоило бы начать делать заметки. Хотя тогда я еще и подумать не могла, что моя жизнь будет достойна рассказа, то путешествие следовало бы описать в мельчайших подробностях. Ведь мало кто пересекал соленый простор океана, мало кто переживал эти свинцовые волны, кишащие невидимой для глаза жизнью, это безумное изобилие и ужас, пену, ветра и одиночество. В этом повествовании, которое я пишу спустя много лет, мне хочется быть как можно ближе к правде. Но воспоминания своенравны: это приправленная фантазией смесь того, что было, с тем, чего хотелось. Грань, отделяющая реальность от вымысла, очень тонка, и в моем возрасте уже малоинтересна, ведь все относительно. Память ведь тоже приукрашена тщеславием. Сейчас на стуле рядом с моим столом сидит Смерть и поджидает меня, а у меня еще достает тщеславия не только на то, чтобы румянить щеки, когда приходят гости, но и на то, чтобы продолжать это повествование. А что может быть претенциознее, чем писать историю собственной жизни?

Я никогда раньше не видела океана. Мне представлялось, что это что-то вроде очень широкой реки, но я и вообразить себе не могла, чтобы не было и намека на другой берег. Я старалась не делать никаких замечаний, чтобы скрыть свое невежество и страх, который охватил все мое существо, когда корабль вышел в открытое море и начал покачиваться на волнах. Нас было семь пассажиров, и все мы, кроме Констансы, у который был очень крепкий желудок, страдали от морской болезни. Мне было так плохо, что на второй день я попросила у капитана Мартина дать мне лодку, чтобы я могла на веслах вернуться обратно в Испанию. Капитан расхохотался и заставил меня выпить пинту рома, что помогло мне перенестись в другой мир на тридцать часов, по прошествии которых я вернулась к жизни, изможденная и зеленая. Только тогда я смогла выпить бульон, которым моя заботливая племянница поила меня с ложечки. Суша осталась далеко позади, и мы плыли по темным водам под бескрайним небом, совершенно беззащитные. Я не понимала, как капитан ориентируется в этом неменяющемся пейзаже, пользуясь астролябией и сверяясь по звездам на небосклоне. Он меня заверил, что волноваться нечего, что он совершал такое плавание много раз и маршрут прекрасно известен испанцам и португальцам, которые ходят по нему уже несколько десятков лет. Навигационные карты больше не хранились в тайне, и даже проклятым англичанам они известны. Другое дело — Магелланов пролив или побережье Тихого океана. Карты тех мест, как объяснил мне капитан, моряки защищают ценой своих жизней, потому что они дороже всех богатств Нового Света.

Я так и не привыкла к движению волн, скрипу рей, скрежету железа и непрестанному клокотанию парусов на ветру. По ночам я не могла заснуть. Днем я мучилась от тесноты и взглядов мужчин, которые смотрели на меня, как голодные псы на еду. Мне приходилось бороться за то, чтобы поставить на очаг наш котелок, и за то, чтобы уединяться в гальюне, который представлял собой ящик с дырой над бездной океана. Констанса, в отличие от меня, ни на что не жаловалась и казалась даже довольной. По прошествии месяца путешествия запасы продовольствия стали заканчиваться, а выдачу воды, уже вонючей, строго ограничили. Я перенесла клетку со своими курами в нашу каюту, потому что стоило их оставить без присмотра, как пропадали яйца, и два раза в день, привязав шнурком за лапу, выгуливала птиц по палубе.

Однажды мне пришлось воспользоваться чугунной сковородой, чтобы защититься от самого дерзкого из всех матросов, некоего Себастьяна Ромеро. Я до сих пор помню это имя, потому что знаю, что нам с ним суждено встретиться в чистилище. В хаосе корабельного быта он не упускал ни малейшей возможности завалиться на меня, объясняя свою неустойчивость сильной качкой. Я несколько раз говорила ему, чтобы он оставил меня в покое, но это только еще больше распаляло его. Однажды ночью он застал меня одну в малюсеньком пространстве под палубой, где располагалась кухня. Прежде чем ему удалось схватить меня, я затылком почувствовала его зловонное дыхание и, недолго думая, резко повернулась и стукнула его сковородкой по голове, точно так же, как несколькими годами ранее поступила с беднягой Хуаном де Малагой, когда тот попытался ударить меня. Голова у Себастьяна Ромеро оказалась не такой крепкой, как у Хуана, и матрос, раскинув ноги, повалился на пол, где и оставался без движения несколько минут, пока я искала какие-нибудь тряпки, чтобы перевязать ему голову. Кровотечение у него было не такое сильное, как можно было бы опасаться, но лицо потом распухло и сделалось цвета баклажана. Я помогла ему подняться, и, так как никому из нас не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о произошедшем, мы договорились, что Себастьян «ударился головой о балку».

Среди пассажиров корабля был некий хронист и рисовальщик по имени Даниэль Бельалькасар, на которого короной была возложена задача рисования карт и записи наблюдений. Это был мужчина лет тридцати с лишним, поджарый и крепкий, с угловатым лицом и желтоватой кожей, как у андалусца. Он часами ходил от носа корабля к корме и обратно, чтобы поддерживать мышцы в тонусе, носил короткую косичку и золотую серьгу в левом ухе. Единственный раз, когда кто-то из команды позволил себе отпустить шуточку в его адрес, он ответил насмешнику сокрушительным ударом в нос, и больше его никто не беспокоил.

Бельалькасар начал путешествовать очень молодым и успел побывать в дальних странах Африки и Азии. Как-то он рассказал нам, что однажды он попал в плен к Барбароссе, грозному турецкому пирату, и его продали в рабство в Алжир, откуда ему удалось сбежать спустя два года, пережив множество тягот. Он всегда носил под мышкой толстую тетрадь в парусиновой обложке, куда записывал свои мысли мелкими, как муравьи, буквами. Он развлекался тем, что рисовал моряков за работой и — особенно часто — мою племянницу.

Констанса готовилась уйти в монастырь и одевалась как послушница, в платье, сшитое ею самой из бурого сукна, а голову покрывала платком из той же ткани: он закрывал ей пол-лба и завязывался под подбородком, не оставляя на виду ни единого волоса. Однако даже это ужасное одеяние не могло скрыть ни ее горделивой осанки, ни прекрасных глаз, черных и сияющих, как маслины. Бельалькасару сначала удалось упросить ее позировать ему, потом — уговорить снять с головы платок и наконец — чтобы она распустила старушечью кичку и позволила ветру играть ее черными кудрями. Что бы там ни значилось в скрепленных государственными печатями документах о чистоте крови нашего семейства, я подозреваю, что в наших жилах течет немалая доля сарацинской крови. Констанса без своего ужасного платья походила на одалиску на турецких коврах.

Пришел день, когда провизии осталось так мало, что мы начали голодать. Тут я вспомнила о своих пирожках и убедила кока — негра из Северной Африки с лицом, испещренным шрамами, — дать мне немного муки, жира и вяленого мяса, которое я, перед тем как готовить, вымочила в морской воде. Из своих собственных запасов я добавила маслины, изюм, вареные яйца — мелко нарубленные, чтобы их казалось больше, — и тмин, дешевую приправу, которая Придает кушаньям очень интересный вкус. Я бы что угодно отдала за пару луковиц, которых так много было в родной Пласенсии, но на корабле лук давно вышел. Я приготовила начинку, замесила тесто и зажарила пирожки — потому что печки не было. Пирожки стали пользоваться таким успехом, что начиная с того дня почти все стали приносить мне что-нибудь из своих личных запасов для начинки. Я делала пирожки с чечевицей, с горохом, с рыбой, с курицей, с колбасой, с сыром, с осьминогом и даже с акулой — и таким образом заработала уважение всей команды и пассажиров. Но еще больше меня стали уважать после бури, когда мне пришлось прижигать раны и врачевать переломы нескольким морякам, чему я научилась, помогая монашкам в больнице в Пласенсии.

Это было единственное достойное упоминания происшествие, если не считать бегства от французских корсаров, подстерегавших испанские корабли. Если бы пиратам удалось нас настичь, то — как объяснил капитан Мануэль Мартин — нас ожидал бы печальный конец, потому что они были очень хорошо вооружены. Поняв, какая опасность нависла над нами, мы с племянницей опустились на колени перед алтарем Девы Заступницы и обратили к ней горячие мольбы о спасении. Она услышала наши молитвы и совершила чудо: послала такой густой туман, что французы потеряли из виду наш корабль. Правда, Даниэль Бельалькасар сказал, что этот туман висел над водой еще до того, как мы начали молиться, и рулевому нужно было лишь направить судно туда.

Этот Бельалькасар был человек маловерный, но занятный. По вечерам он развлекал нас рассказами о своих путешествиях и о том, что ожидает нас в Новом Свете. «Там нет ни циклопов, ни великанов, ни людей с четырьмя руками или с песьими головами, но, без сомнения, вы встретите там множество дикарей и злодеев, особенно среди испанцев», — шутил он. Он уверял нас, что не все жители нового континента дикари: ацтеки, майя и инки гораздо цивилизованнее нас, — по крайней мере, они моются и не кишат вшами.

— Алчность, одна лишь алчность правит там, — продолжал он. — Тот день, когда мы, испанцы, впервые ступили на эту новую землю, стал последним для тамошних цивилизаций. Поначалу они приняли нас хорошо. Любопытство взяло верх над осмотрительностью. Увидев, что странным бородачам, вышедшим из моря, нравится золото, этот мягкий и бесполезный металл, которого у них в изобилии, они стали дарить его пришельцам полными пригоршнями. Но скоро наши ненасытные аппетиты и неуемная спесь стали оскорбительны для них. Еще бы! Наши солдаты насилуют их женщин, входят в их дома и берут без позволения все, что им приглянется, а со всяким, кто пытается помешать им, расправляются ударом сабли. Эти пришельцы провозглашают, что эта земля, куда они только что прибыли, принадлежит правителю, живущему далеко за океаном, и хотят, чтобы местные жители поклонялись каким-то скрещенным палкам.

— Не говорите так, сеньор Бельалькасар! Вас же сочтут предателем и еретиком, — беспокоилась я.

— Но я же говорю чистую правду. Вы сами скоро увидите, что конкистадоры совершенно потеряли стыд: приезжают нищими, ведут себя как воры, а потом становятся важными господами.

Три месяца, проведенные в море, казались мне долгими, как три года, но в это время я наслаждалась свободой. За мной никто не наблюдал: рядом не было ни родственников — не считая застенчивой Констансы, — ни соседей, ни священников; мне не нужно было больше ни в чем ни перед кем отчитываться. Я распрощалась с черными вдовьими платьями с корсажем, сдавливавшим тело. Даниэль Бельалькасар, в свою очередь, убедил Констансу отказаться от монашеских одеяний и носить мои юбки.

Дни тянулись бесконечно, а ночи — еще дольше. Грязь, теснота, плохая пища, которой к тому же недоставало, скверное настроение моряков — все это превращало плавание в настоящий ад. Но, по крайней мере, нам не встретились ни огромные змеи, способные проглотить корабль целиком, ни чудовища, ни тритоны, ни сирены, которые сводят с ума своим пением, ни души утопленников, ни корабли-призраки, ни блуждающие огни. Об этих и других часто встречающихся в море опасностях нам рассказывали моряки, но Бельалькасар утверждал, что никогда ничего подобного не видел.

Наконец одним августовским вечером мы подошли к берегу. Морская вода, прежде темная и непроглядная, стала небесно-голубой и прозрачной. На лодке мы направились к ребристому, как водная зыбь, песчаному берегу, на который тихо набегали волны. Моряки предложили донести нас до берега, но мы с Констансой подняли юбки и пошли вброд — мы предпочли показать щиколотки, чем позволить мужчинам взвалить нас себе на плечи, как мешки с мукой. Я никогда не думала, что море может быть теплым — с борта корабля оно казалось ледяным.

Деревня состояла из нескольких хижин из тростника с крышами из пальмовых листьев. На единственной улице была непролазная грязь, а церкви не существовало вовсе — только крест из двух бревен на возвышенности отмечал место дома Божьего. Немногочисленными обитателями этой затерянной деревушки были проезжие моряки, люди с черной и с бурой кожей, — это помимо индейцев, которых я тогда увидела впервые, — все полуголые, несчастные оборванцы. Нас обнимала плотная зеленая жаркая природа. Влажность проникала даже в мысли, а солнце пекло неумолимо. Одежда была невыносима, и мы скинули воротники, манжеты, чулки и туфли.

Очень скоро я выяснила, что Хуана де Малаги в этой деревне не было. Единственный, кто припоминал его, был отец Грегорио, горемычный монах-доминиканец, больной малярией и состарившийся прежде срока: ему едва было сорок лет, а выглядел он на все семьдесят. Он уже двадцать лет жил в диких лесах, просвещая людей и проповедуя веру Христову, и в своих скитаниях пару раз встречался с моим мужем. Падре подтвердил, что Хуан, как и многие потерявшие рассудок испанцы, был занят поисками мифического золотого города.

— Высокий, красивый, любитель держать пари и пить вино. Симпатичный, — так описал Хуана монах.

Это не мог быть никто иной.

— Эльдорадо выдумали индейцы, чтобы избавиться от чужаков: чтобы в погоне за золотом те умирали, — добавил священник.

Отец Грегорио уступил нам с Констансой свою хижину, чтобы мы могли отдохнуть, пока моряки пьянствовали, распивая крепкую пальмовую настойку, и принуждали индианок удовлетворять свои плотские надобности в обступавшем деревню лесу.

Несмотря на то что по пятам за нашим кораблем много дней плыли акулы, Даниэль Бельалькасар бросился в море и несколько часов отмокал в кристально чистой воде. Когда он снял с себя рубашку, мы увидели, что спина у него исполосована шрамами от ударов хлыстом, но он не стал утруждать себя объяснениями, а просить его рассказать об этом никто не решился. За время путешествия мы уже поняли, что у этого человека настоящая мания мыться, и, по-видимому, он встречал народы, у которых это в обычае. Он предлагал, чтобы Констанса вошла в воду вместе с ним, пусть даже одетая, но я ей этого не позволила: я обещала ее родителям вернуть ее в целости и сохранности, а не обглоданную акулами.

Когда зашло солнце, индейцы зажгли костры из сырых дров, чтобы отпугивать москитов, которые тучами роились над деревней. Дым слепил глаза, и дышать становилось почти невозможно, но иначе было еще хуже: стоило только немного отойти от огня, человека окружало целое облако насекомых. Мы поужинали мясом тапира — животного, напоминающего свинью, и жидкой кашицей из растения, которое зовут маниокой. Вкус у этой еды был непривычный, но после трех месяцев на рыбе и пирожках этот ужин нам показался просто королевским. В тот же вечер я впервые попробовала пенистый напиток из какао, немного горький, несмотря на все пряности, которыми его сдабривают[10]. По словам отца Грегорио, ацтеки и другие индейцы используют плоды какао как монеты, так что для них это драгоценность.

Вечер мы провели, слушая рассказы святого отца о его приключениях: он не единожды уходил далеко в джунгли, чтобы обращать там души в веру Христову. Он признался, что в молодости и его преследовала безумная мечта об Эльдорадо. Он плавал по реке Ориноко, местами безмятежной, как озеро, местами — бурной и клокочущей. Он видел огромные водопады, которые низвергаются будто с облаков и разбиваются внизу в пену и светящиеся радугой брызги; зеленые туннели в лесах, погруженные в вечные сумерки, потому что лучи солнца не могут пробиться сквозь густую растительность. По его рассказам, там росли плотоядные цветы, пахнущие падалью, и другие — нежные и благоуханные, но ядовитые. Еще он говорил о птицах со сказочно красивым оперением и о стаях обезьян с человеческими лицами, которые внимательно следят за нарушителями спокойствия, выглядывая из листвы.

— Для нас, приехавших из засушливой и суровой Эстремадуры, где одни камни и пыль, все это — просто рай, недоступный воображению, — восхитилась я.

— Это рай только на первый взгляд, донья Инес. В этом пышущем жаром мире, болотистом и алчном, полном ядовитых гадов, все портится в мгновение ока, особенно человеческие души. Джунгли превращают людей в негодяев и убийц.

— Те, кто идет туда из одной корысти, уже испорчены, падре. Джунгли лишь обнажают сущность людей, — возразил Даниэль Бельалькасар, который лихорадочно записывал слова монаха в свою тетрадь, потому что сам намеревался совершить путешествие по Ориноко.