Проделки морского беса

— Чего ты шебаршишься?! Где тот дом?

— Вон, вон!.. — показывал немец на массивный серый каменный дом, стоявший отдельно. Нижний этаж был глухой, без окон, дверь вся окована железом.

— Что это за гильдия? — допытывался начальник патруля.

— О-о! — чиновник поднял кверху руку. — Это ювелиры, это богатые купцы, самые богатые. В других гильдиях кузнецы, столяры, пивовары. Самая младшая — мясники и кожевники…

Его прервал отчаянный женский вопль. Вопль несся с противоположной стороны. За первым криком послышались еще крики, удары, детский жалобный плач.

— Шубников и Яблоков! — крикнул полуполковник. — Бегите в дом гильдии, а мы туда… г

Команда Елизара и Акима была одной из самых малочисленных. Огарков то ли пожалел своих матрозов, то ли застыдился, что многие из них плохо одеты, отобрал в патруль всего пять человек, кроме двух ‘фенрихов. Тут были Иван и Тимофей, да еще трое, но зато все ребята дюжие и не робкого десятка.

Моряки принялись стучать рукоятями пистолетов в дверь. Внутри либо не слышали, либо не желали отворять. Попробовали дергать за кольцо, служившее дверной ручкой. Кольцо было здоровенное, кованое, но дверь не поддавалась, даже когда просунули в кольцо ствол мушкета и действовали им, как рычагом.

Елизар, оставив Акима у дверей, кинулся с двумя матрозами во двор. Ворота были отворены, но во дворе пустота, только одна дверь вела в подвал. В подвале оказалась кухня, но и оттуда хода наверх не было, блюда поднимались в столовую палату специальным подъемником.

— Ну и законопатились купчишки! — в сердцах воскликнул один из матрозов. — Домину отгрохали, словно крепость, и даже дверей не понаделали, кроме одной главной. Ну и народец!

— А вона, гляди! — перебил приятеля другой матроз, показывая на крышу соседнего дома. Крыша была остроконечная, очень высокая, поверх черепицы была уложена длинная лестница.

Елизар выбежал на улицу, кинулся к тому дому, со всей силы затряс дверной молоток. Где-то наверху отворилось окошко, испуганный старческий голос спросил:

— Что надо? Кто вы?

— Русский патруль во главе с офицером! — крикнул Елизар. — Мы в дом не войдем, нам нужна только лестница с крыши.

Он отошел, стал так, что сверху могли его разглядеть. Увидев аккуратного русского офицера при шпаге и двух матрозов в белых ремнях, немцы поверили. Слышно было, как стали отодвигать засовы, потом появился вялый парень в спущенных чулках, повел матрозов наверх. Елизар с улицы глядел, как два матроза вылезли в слуховое окно, осторожно по карнизу дошли до лестницы, отвязали, начали спускать вниз. Внизу ее приняли, понесли к дому гильдии, прислонили к одному из окон.

Первым вызвался лезть Аким, но Елизар не пустил.

— Уж коли лезть первому, так мне! У тебя ведь от высоты кружение головы, сам говорил.

Дубовая ставня имела фигурную прорезь в виде сердечка. Елизар заглянул через эту прорезь.

Внутри большой сводчатой палаты происходило невообразимое. У стола стоял здоровенный шведский кирасир в стальной каске и кирасе. Перед ним громоздилась куча золотых дукатов, драгоценных украшений, часов, золотых и серебряных кубков. По палате метались еще люди в шведских мундирах. А у стенки, чинно подняв ладошки, стояли благообразные немецкие купцы в темном, и у всех были вывернуты наружу карманы, так и свисали холщовыми язычками. Кирасир, видно он был предводитель, распоряжался: показал на резной шкаф, какой-то солдат сунул в щель шпагу, приналег, дверца соскочила и повисла на одной петле. В шкафу лежали аккуратно сложенные скатерти и салфетки.

Елизар понял, что мародеры увлечены грабежом, тихонько отодвинул задвижку ставни, распахнул окно настежь, прыгнул внутрь. За ним, не мешкая, кинулись матрозы и Аким.

Предводитель грабителей озадаченно смахнул было каску на затылок и, вдруг сообразив, выхватил палаш. Кирасирский палаш был тяжелее и длиннее русской шпаги. Елизар, ощутив в груди холодок бешенства, молниеносно кинулся на кирасира, скользнув подошвами по вощеному паркету, рубанул что было силы. Клинки высекли искры, стукнулись чашками.

— Ах ты, вражина!

Елизар проворно отшатнулся и ткнул шпагой вперед. Клинок мягко вошел между кирасой и кожаным ремнем, пронзил тело и воткнулся в дерево. Кирасир беспомощно взмахнул палашом, выронил его и бессильно обмяк. Елизар вытащил шпагу. Хоть и приучили рубиться, а все же стало муторно; не так-то просто заколоть человека. Кирасир скребанул грязными ногтями по столешнице и рухнул.

Елизар, успев овладеть собой, нагнулся, выдернул у грабителя из-за пояса пистолеты, потряс за плечо.

— Эй, зольдат, как вы сюда залезли?

Длинная рука с рваным манжетом поднялась, показала в угол.

— Он открыл дзерь… вон тот поп зазвал…

Глаза раненого закатывались, зрачки скрылись под веками, оста- лась только белая полоска. Елизар оглянулся, увидел на миг знако-мое лицо прячущегося за чужие спины человека. Не поверил глазам, крикнул:

— Пан Бонифатий?!

И кинулся к нему. Но в это время кто-то из мародеров распахнул двери на улицу — и вся шайка кинулась удирать. Матрозы бросились их преследовать, но вскоре вернулись, никого не догнав.

Елизар поглядел на купчишек. Народ упитанный, в теле. Мужики по преимуществу не старые. Чего ж они так празднуют труса, жмутся к стене, подняв кверху руки, и пальцы дрожат? Равно как и щеки трясутся и прыгают?

— Господа купцы, — Аким, упираясь концом шпаги в пол, иcкaл^ немецкие слова. — Попрошу больше не иметь страху. Вас охраняют воины Российской державы. Соберитесь с духом. Возьмите ваше имущество: нам оно не нужно.

Елизар вдруг почувствовал, что кто-то дергает его за ножны шпаги, оглянулся, увидел мальчика-поваренка. Поваренок показывал в темный коридор. Округлив глаза, он кричал:

— Шнелль! Шнелль!..

— Чего тебе шнелль? — переспросил Елизар, схватил со стола золотой дукат, сунул мальцу, Монета тотчас же исчезла, спрятанная за щеку. Но поваренок не отставал, тащил за рукав. Елизар прислушался, сообразил — в коридоре все еще дерутся. Крикнул своим:

— Эй! Морские служители! За мной! Наружную дверь запереть, никого не впущать и не выпущать!

Сводчатый коридор был не прямой, а с загогулинами, вправо, влево, две ступеньки вверх, одна вниз. В глубине коридора метались огоньки, кто-то размахивал канделябром, скамьей били в закрытую дверь, несокрушимо прочную, как все в этом здании. Один из мародеров обернулся, выпалил из пистолета. Пуля, просвистев над ухом, ткнулась в стену.

— Сдавайся, кто жить хочет! Хенде хох! Лапы вверх! Выходи по одному! — гневно воскликнул Елизар.

Шведы не стали медлить: побросали на пол оружие, прижимаясь спинами к стене, высоко поднимая над головами ладони, медленно стали пробираться мимо этого страшного русского, осатанелого от ярости. Шпага в Елизаровой руке тряслась, вот-вот пырнет кого- нибудь.

— Вяжи их! — распорядился Аким. — Судить вас, негодяев, будем как корсаров и грабителей!

Пленных связали и увели. Елизар подошел к двери, в которую ломились грабители, подергал дверную ручку. Дверь была заперта на замок. Попробовал постучать, объяснил, кто стучит. За дверью было все так же тихо. Подошел Аким.

— А може, и не надо туда?

Елизар поскреб затылок.

— Ну как не надо?! Ежели мы этот гильдийский дом берем под охрану, так надобно знать, кто в тех комнатах. Может, там все со страху перемерли, а может, там злодеи… Аким, спроси ключи у купчишек.

Купцы только переглядывались, ключей у них не было. Подошел один матроз, видно — мастак по слесарному делу, присел, поглядел в скважинку, что-то прикинул, вытащил из кармана гвоздь, согнул, как надо. Просунул гвоздь в скважину, поднатужился, повернул. В замке щелкнуло.

— Вот так, — сказал матроз, — можно входить.

Елизар толкнул дверь. За дверью была комната, ярко освещенная. Прямо против двери бледная дева с пистолетом в руке, видно, готовилась дорого продать жизнь. Другая женщина, пожилая, застыла на коленях в углу перед распятием. Елизар шагнул, пистолет поднялся, черная дырка ствола оказалась на высоте его глаз.

— Ну кроку далей, пан жолнеж! [4] — отчаянно крикнула дева. — Пальну!

— Погоди!.. — начал было Елизар, но дева годить не стала, надавила пальцем, курок щелкнул, высек искру. Выстрела не последовало, потому что пистолет дал осечку, — видно, на полку не подсыпали пороху.

— Ах ты, такая-сякая! — рассердился Елизар. — Тебя же, дуру, спасают, а ты палить!

Он схватил пистолет за ствол, загнул кверху. Женщина у распятия со стоном повалилась, верно, без чувств. Но дева не хотела выпускать оружия, стала бороться. Сила у нее оказалась не девичья, может, удвоилась с отчаяния. Елизар не без труда выдернул изящный, хорошей работы пистолет из судорожно вцепившихся пальцев и все время видел перед собой странные глаза: широко открытые, бесстрашные и непонятного цвета — не то синие, не то зеленые. От борьбы у девы свалился с головы плат, разметалась коса с сильной рыжиной.

Овладев пистолетом, Елизар сунул его в карман, но тут дева, полыхнув глазами, выхватила из-за пазухи длинный, острый стилет, замахнулась:

— Забйе, матка боска!..

Елизар инстинктивно отшатнулся, а Аким кинулся оборонять друга.

— Дура! Коза бодлива! — возмущенно завопил он. — Чего машешь?! Мы ж тебя спасаем!

Рука со стилетом опустилась. Стилет пропорол угол воротника Акимова мундира, завяз, упершись концом в ушко пуговицы. Дева дернула оружие, чтобы высвободить и ударить вторично. Елизар сообразил и, раньше чем сие совершилось, в сердцах влепил деве пощечину, чтоб опомнилась. Дева ахнула и схватилась за щеку. Аким, ругаясь, отбежал, бережно вытащил стилет.

— Ишь ты! Чуть не зарезала, словно порося! За мундир-то четыре целковых плачено, сукно аглицкое, а она, гляди, как ворот пропорола…

Елизар взял у него стилет, сокрушенно покачал головой.

— Острый, бриться можно…

Поглядел, куда бы зашвырнуть, размахнулся, кинул вверх, в потолочную балку. Стилет воткнулся в дерево, задрожал. Пусть теперь достает, со стула и то не дотянешься.

Больше делать в комнате было нечего. Окна крепкие, забраны решетками, с улицы не влезешь. Другого хода нет. Пущай баба бесится, не опасно…

Выходя, стукнул дверью.

В большой зале поваренок приволок всем фарфоровые кружки с пивом, предлагал вина мозельского. От вина отказались: на кой оно ляд, вино, жажду не утолит, а пиво хоть прохладное! Выпили. Купцы благодарили, трясли руки, называли спасителями, благородными рыцарями. Матрозы конфузились: эко слово — лыцари! Это они-то?! Ишь!

Фенрихи стояли у дубового сундука, медленно тянули горькую влагу.

— А все-таки срам, — угрюмо сказал Елизар. — Я ее здорово огрел. Может, оттого вся ее краса теперь погибнет?

— Сама виновата, коза бодлива, — все еще сердясь, повторял Аким, трогая распоротый воротник. — Какая краса? .. Нашел, чего жалеть! Красивая девка должна быть собой дородна. Поглядел бы на московских невест. А эта — что? Длинна, тоща да зла! Из платья чуть не вся вылезает, аж плечи голые. Нет, у нас в Москве таких худящих не жалуют.

Елизар вздохнул: верно, пава не величава. Ни румянца во всю щеку, ни полноты. Наоборот, тонка, как былинка. И волосы рыжие, как у ведьмы. А щемит — пошто обидел? Он нахмурился и, не глядя на друга, сказал:

— Аким, погляди тута, чтоб во всем порядок, а я — мигом.

На стук дверь медленно приоткрылась. Встретила баба в чепце, прислужница, та, что перед распятием валялась. Увидев рослого гвардейца, поклонилась в пояс.

— Проше пана добродея… проше вейсть…

Девица полулежала в креслах. Увидев, как Елизар, стянув шляпу, кланяется, залилась краской.

— Ой, пан коханы! Hex мне пан пшебачи! — и по-немецки: — › Простите, пан!

Теперь законфузился Елизар.

— Что тям прощать… ясное дело, испужались! Откуда знать, что не грабители.

Вынул отнятый у девицы пистолет, деликатно положил на столик. Глянул вверх, стилет все еще торчал в потолочной балке. Надо приказать матрозам, чтоб достали.

Девица стояла ни жива ни мертва, опустив очи, теребила конец косы. Елизар быстро глянул: платье как платье, все немки такие носят. Это у нас был обычай девку пеленать, словно младенца, чтоб нигде кусочка кожи живой не показалось. Слава те богу, царь Петр отменил сей варварский уклад.

Девица подняла взор. И тут Елизара словно ошпарило — те же смелые очи, ясные, большие, только теперь не гневные, а, наоборот, смущенные, робкие.

— Слушай… — Елизар неловко переступил с ноги на ногу, поправился. — Слушайте, благородная фрейлейн. Произошла ошибка. Мы — патруль Российской державы. Наше дело охранять мирных жителей. Ежели что, скажем, помочь надобно, так мы… Пошлите служанку сказать об этом соседям…

Только он стал задом пятиться к двери, как девица всплеснула руками, прижала ладони к щекам, вдруг вихрем пронеслась через комнату, повисла на Елизаровой шее и — реветь! От неожиданности моряк растерялся, стоял столбом, как во фрунте. Нянька поодаль тоже начала голосить:

— Панна, серота, бэз радйцув… ёдна на свете. Брат едыны в неволе москальскек…

Елизар почувствовал, что грудь мундира промокает горячим. Он осторожно потрогал сначала косу, потом и головку приникшей к нему девушки.

— Ну чего, чего… ну чего горюнишься. Мы ж не обидчики… ну чего ты, козочка? — ласково приговаривал он уже по-русски. — Да перестань ты реветь, дурешка, побереги глазы… Пригодятся!

Дева, видно, поняла, хоть и по-русски: не отнимая рук, откинулась, взглянула прямо в глаза. Куда делась ее дикость. У Елизара сердце сжалось.

— Ты уж меня прости, — сказал он испуганно, — я… не драчлив… я за Акимку перепугался.

Неизвестно, поняла ли дева или только догадалась, но вдруг отступила на шаг, принялась быстро крестить парня издали, рванулась, схватила руку, хотела поцеловать, Елизар отдернул руку.

— Да что ты, очумела! Да рази можно! — И, сам не понимая, как это вышло, ухватил красавицу за щеки, вытянув губы хоботком, чмокнул, уж куда пришлось, то ли в лоб, то ли в глаз. Затем, топоча ботфортами, ринулся прочь. Пропадешь тут с такими делами!

Глава 9

ГОРОДСКОЙ СИНДИК

Шведский фельдмаршал Штейнбок был старый, опытный воитель, весьма осторожный. Неожиданное появление русских на фланге армии, их смелый бросок через болото и затопленные поля привели старика в полнейшее смущение. Штейнбок счел самым разумным, не начиная сражения, отступить, занять близлежащий замок- крепость, расположенный верстах в десяти от города, и там дожидаться подхода другой шведской армии, которой командовал граф Крассов.

Старинный замок несколько лет назад был заново укреплен французскими инженерами согласно новейшим требованиям военной науки. Французские инженеры обнесли стенами и предместье перед замком, так называемый форштадт.

Гарнизон замка, вместе с корпусом Штейнбока, состоял более чем из пятнадцати тысяч конного и пешего войска, с трудом разместившегося на тесных замковых дворах и узких уличках форштадта.

Союзные армии русских, датчан, голштинцев и саксонцев обложили крепость со всех сторон.

… Утро только начиналось. Солдаты умывались, чистили оружие и коней, менялись караулы, на кострах закипали котлы. Елизар и Аким, квартировавшие вместе с другими офицерами в полуразрушенном амбаре, были неожиданно вызваны в штаб.

— Может, уважили тятину просьбу о переводе меня из флотских в драгуны, — волновался Аким, на ходу поправляя мундир, шпагу, подкручивая маленькие белокурые усики. — А тебя, наверно, назначат ротным. Говорят, в соседней роте много офицеров занемогло животами. Вода больно плоха. Приказано не черпать воду из рва, да не слушаются.

Штаб расположился в единственном уцелевшем доме. На скамеечке у входа дремал майор Логинов. Увидев обоих друзей, он поднялся, сладко потянулся, пошел им навстречу.

— Вот и снова свиделись, — сказал он, посмеиваясь. — Это я за вами послал. Нужны вы мне оба. Собирайтесь живенько — и поедем.

— Куда поедем? — всполошился Аким. — Я не могу, меня вот- вот в драгуны переведут…

Логинов снова зевнул.

— Ладно, кем ты там потом будешь, моряком али драгуном, дело второе. А первое — вот тебе приказ. Прочти и уверься, что оба вы поступаете в мое распоряжение. Так-то.