Проделки морского беса

— Знаю вас, иродов, — сердито сказал Елизар. — Тянете, что надо и что не надо. А этот корабль есть добрый трехмачтовый флейт. Для государевой службы сие судно ох как сгодится. Таким флейтам положено ходить за боевой эскадрой. На флейтах лишний припас держат, харчи там и порох, канаты да паруса.

— Выходит, вроде обоза при войске, — сказал драгун и поскреб под шапкой. — Значит, жаль, что у этой флейты перед малость пообгорел в пожаре, чулан жилой й болван золоченый, что на воду глядеть поставлен. Говорят, иноземный морской бог Тритун.

— Тритон! — поправил фенрих и распорядился: — Первое капральство, пять человек, оставайся тут. Глядеть за кораблем и за лодками, не спуская глаз. Ежели что приключится, не токмо передо мной и ротным командиром в ответе будете, но и перед самим фельдмаршалом, Александром Данилычем, а с ним шутки плохи. И чтоб хмельного в рот — ни капли!

Про этот брошенный корабль, видимо доставлявший в крепость припасы, Елизар узнал от майора Логинова. С Логиновым довелось встретиться при приемке команды. Логинов находился на сборном пункте по своим многочисленным обязанностям. Фенриху обрадовался, как родному.

— Елизарушка, сынок! Живой! Здоровый!..

Зазвал в корчму выпить пива. Узнав, что обоих друзей назначили на береговой участок, в самый крайний фланг осадной армии, обложившей крепость полукольцом, радостно хмыкнул:

— Вот, как говорят люди, на ловца и зверь бежит! Как же это я про вас-то запамятовал! Мне моряки нужны позарез…

— А куда плыть? — деловито осведомился Елизар, уже предвкушая радость от возможности снова служить на море.

Логинов зашелся смехом, аж до слез.

— Плыть?! Ох-хо-хо… Плыть!.. Да нет, сынок, какое тут плаванье. Корабль там шведы покинули, надо сие судно сберечь, а позже, когда возьмем крепость, оснастить и снарядить. Вот тогда и поплывешь. Я, признаться, все своего давнишнего друга, Федьку Огаркова, вспоминаю! Вот мастак по корабельной части!

Майор запустил руку за борт кафтана, начал искать в кармане.

— А где ныне капитан Огарков? — полюбопытствовал Елизар.

— Плох Федька… Ревматизма его скрутила, здешние болота доконали. Боюсь, как бы ему полный абшид не вышел — отставка от службы. Без дела старик-то заскучает, загрустит. А мы с Федькой Огарковым ведь с детства друзья.

Он, наконец, нашел то, что искал, вытащил и развернул на столе листок бумаги, бережно разгладил.

— Федино письмо с дороги… Есть тут кое-что и до тебя ка- саемое.

' Отставив письмо подальше от глаз, прищурившись, начал читать:

«Друг любезней, Яков Степаныч! Многие лета тебе быть в здравии и в силах для службы на пользу отечества. А меня, грешного, везут ныне лежачего, как колоду, до того скрутила проклятая немочь…»

Далее в письме капитан Огарков писал приятелю о каких-то оставленных тому на сохранение вещах, о том, как живет он в приморском городке в частном доме, снимает квартиру в ожидании морского каравана, который зайдет, чтоб взять больных и раненых, отправляемых в Россию.

— А вот то, что до тебя касается, — Логинов подмигнул Елизару. — «В моем несчастье большое мне утешение — в заботы о ми, грешном, доброй и попечительной о всех страждущих некой польской панны Анели, тебе известной, — писал далее Огарков. — Мы с ней как родные стали и каждый день подолгу беседуем о всяком разном. Чает она найти своего братца Михала в живых, в чем, однако, я сильно сумлеваюсь, ибо Персия далека и по слухам места тамошние зело гибельны. Я же ей в том деле от всей силы помощник. И жить в Питерсбурхе она будет у нас в доме. Моим трем девкам от такой подружки будет, чаю, не малая польза; пообтешутся да привыкнут к европейскому политесу и галантному обхождению. А еще, скажу тебе, друг Яков, по великой конфиденции, что той паненке, видать, приглянулся наш рассейский фенрих, Овчина- Шубников Елизарка. Ты фенриха должон знать. Как начнет о нем говорить, словно цветик расцветет. Эх, молодо-зелено, а все ведь такие были!»

Елизар слушал, боясь дышать. Сердце стучало как кузнечный молот. И верить не смел в свое счастье. До сего мига думал: полюбил токмо он один и безответно…

Майор сложил письмо, спрятал в карман.

— Мы с Федькой еще в потешных вместе служили, — сказал он с прискорбием, думая о давних временах, — а нынче вот… Старики! ..

За разбитой деревней потянулись высокие дюны с одной стороны, с другой — торфяники, поросшие чахлой травой и невысокими, искореженными вечными ветрами кустиками. Неприветливые места и неудобные для стоянки войска.

Дорога свернула в сторону, к крепостным воротам. Солдаты ворчали, кляли песок.

Аким и двое матрозов, Тимофей и Ивашка, поджидали возле самого крепостного рва. Все трое сидели рядышком на опрокинутой и порядком увязшей в глубоком песке лодчонке.

— Ох, Елизар, было худо, стало еще хуже, — пожаловался Аким. — Ни тебе землянки вырыть, ни тебе туру поставить. Как воевать-то будем? Тимошка! — приказал Аким матрозу. — Чего сидишь? Проводи команду к тому месту, которое мы с тобой облюбовали. Там за пригорком хоть палатки можно раскинуть.

Тимофей проворно вскочил. Елизар узнал его в темноте не только по высокому росту, но и по особой манере надевать шляпу задом наперед. Тимофей объяснял, что так-де лучше: в случае дождя льет со шляпы не на нос, а в стороны.

Елизар устало опустился на освободившееся место, спросил:

— Досчаник-то припасли? Или, может, на этой лодке поплывем?

Аким усмехнулся.

— А ты встань да погляди, на чем тут плыть? Одно название, что море. Как залезешь на воду, отовсюду из воды камни торчат* Знать, неглубоко. Да и луна светит : как на ладони все…

Долго сидели в раздумье. Вернулся Тимофей, принес поесть. Подкрепившись, Елизар уныло побрел к тому месту, где крепостной ров соединялся с заливом. Берег рва был обрывист, укреплен сваями. Стоячая вода от зарева пожара за стеной казалась желтой, как медная полоса. Туман рассеялся, висевшая на темном небе яркая луна серебрила поверхность моря. Черная крепостная стена ночью казалась еще выше и еще неприступнее, чем днем.

Да, Аким оказался прав. Повсюду, на всей водной поверхности около крепости, из воды торчали черные, округлые горбы каменных валунов, словно спины стада спящих китов. Вот почему шведы так небрежно охраняют эту сторону. По глубокой воде можно подойти на тех рыбачьих лодках, что стоят возле корабля, или на понтонах, на каких ставят мосты, а по такой не пройдешь ни на чем, разве что на рыбачьем челночке. На таком, верно, и приплыл Бонифатька. Но то — один человек, не войско!

Сзади послышались шаги, подошли Аким с матрозами.

— Раков здесь ловить, в этой канаве, — мрачно сказал Аким. — Раки такие места любят. В ров-то накидано всякой пакости, от нее и дух тяжелый.

Елизара вдруг осенило. Аким прав, пахнет скверно. Но если б морская вода свободно вливалась в ров, этого бы не было. Значит, устье рва занесло песком.

Он подтянул повыше голенища ботфортов, велел матрозам поискать жердь или сук подлиннее. Иван вскоре нашел обломок весла. Гуськом пошли вдоль рва, перелезли через сыпучую дюну, осторожно, стараясь не плескать, вошли в воду. Море, ряд за рядом, катило на берег невысокие, сердито шипевшие волны. На гребнях этих крохотных валов, как и на штормовой волне, курчавилась пена. Елизар тыкал в дно обломком весла. Вот сейчас они перед рвом. Верно раньше здесь был глубокий прокоп, как полагается в таких случаях по военной науке, а теперь нету: все занесло, глубина только- только до колен.

Елизар, ощупывая дно, прежде чем сделать шаг, все брел и брел вперед. Низкорослый Аким тащился сзади, возился, подбирал повыше полы мундира; в ботфорты у него давно натекло.

Дно стало повышаться, подходили к берегу и к крепостной стене. Здесь тень была чернильно черной. Елизар споткнулся, ударив- ьшись ногой о сваю, вытянул руку, рука уперлась в наклонное подножие стены углового бастиона. Сзади на него натолкнулся Аким. Елизар обхватил друга за плечи, нагнулся, прошептал:

— Гляди, подобрались к самой стене…

— Ну и что? — также шепотом спросил Аким. — А как залезть?

Оба поглядели наверх. Стена не только была построена с уклоном, чтоб нельзя было прислонить лестницу, но наверху еще навис каменный парапет, словно козырек.

— Но Бонифатька-то по лестнице — лез.. —

Снова пошли уже вдоль стены, осторожно рассчитывая каждое движение, чтобы не плеснуть. Чем дальше от рва, тем становилось мельче. Море намело песок.

Новая стена кончилась, пошла старая, шероховатая, строенная невесть когда, — верно, еще рыцарями. Камни стены были неровные, расшатанные волнами во время осенних и зимних непогод. Здесь не было защитного парапета, штормовую лестницу установить было нетрудно.

Дошли до полукруглого барбикана, тоже ветхого. Дальше идти не имело смысла. Стали осторожно пробираться назад. Вдруг Елизар почувствовал, что кто-то дергает его за рукав, угадал: это матроз Иван.

— Господин фенрих…

Елизар нагнулся.

— Еще ниже присядь; — попросил Иван, — да погляди вон туда. Смекаешь?

Елизар глядел на темное небо, на освещенные догорающим пожаром стены замка, стоящего внутри крепости, и не понимал, что нужно Ивану.

— Замок видишь?

— Ну, вижу…

— А амбразуры?

— Ну?

— Так ведь они ж глубиной чуть не в сажень. Из этих амбразур стрелять можно только в дальнюю даль. И со стен тоже. Значит, велика Федора, да дура! А погляд грозный: посмотришь, испугаешься.

Наутро Аким, как хороший наездник, поскакал к генералу с донесением. Во-первых — ров у устья проходим, во-вторых — можно забраться по стене, прислонить лестницы с той стороны, откуда шведы не ждут. А в-третьих — это казалось ему и Елизару самым важным — из-за чрезмерно толстых стен грозный замок фактически лишен возможности применить в дело свои пушки. Разве что ударить по крепостному валу, по своим же шведам.

Глава 13

ШТУРМ ТВЕРДЫНИ

Началось перед рассветом. Лохматая ракета, роняя снопы искр, неторопливо взвилась к облакам, лопнула, рассыпала множество маленьких ярких звезд. И через полминуты, — ровно столько, сколько потребно было, чтобы вздуть огонь на фитилях да поднести пальники к заряженным пушкам, — загремело, загрохотало, будто небесный гром упал на землю и принялся задувать плясовую. Набухли облака серого порохового дыма, заволокли крепостной ров. И наверху, на стенах, тоже заполыхало, задымилось; переваливая через зубцы и парапеты, заклубились серые пороховые тучи.

Чугунные ядра ударяли в камень, камень брызгал осколками. Штурмующие забрасывали ров фашинами — туго стянутыми связками хвороста, — на фашины валили мешки с землей. Вода прыскала из-под фашин, мешки сразу темнели, проваливались, на них швыряли новые и снова валили фашины. Наконец кое-где ров удалось запрудить, и вот, колеблясь, стали подниматься кверху узкие деревянные лестницы. Шведы их отпихивали, но лестницы прижимались к стенам и по ним лезли люди в закопченных, разодранных мундирах, люди с перекошенными от бешенства лицами. Сверху, со стен и с двух мрачных древних башен по обеим сторонам ворот, обрушили на штурмующих бревна, камни, лили горячую смолу, расплавленный свинец, швыряли гранаты.

По-прежнему неумолчно ревели пушки, дым, валивший со стен, слился с клубами порохового дыма внизу. И снова из дыма потянулись кверху колеблющиеся лестницы.

На стенах уже дрались врукопашную, кололи, рубились, в упор стреляли из солдатских мушкетов. А снизу все лезли и лезли…

И все же шведы еще надеялись отбить штурм. По крепостному двору и улицам форштадта бежала подмога, волокли пушки, катили бочки с порохом.

Внизу под стенами топталась русская пехота, ждала очереди, когда прикажут лезть. Но лестниц не хватало, многие из тех, что удалось приставить, были разбиты ядрами, опрокинуты, изломаны гранатами. Те, кто ворвались первыми на стены, стали изнемогать, пятиться.

Но вдруг что-то произошло, невидимое, непонятное. Шведские подкрепления повернули, ринулись назад в лабиринт дворов. Где-то со стороны моря стали гулко лопаться гранаты, раскатилась ружейная перестрелка. Раза два бухнули орудия, и потом все примолкло. Но шведы все устремлялись во дворы, а на стены теперь почти беспрепятственно лезли и лезли русские солдаты в зеленых мундирах. И синих с желтой грудью шведов становилось на стенах все меньше. А затем, дрогнув, покачнулся и лег через ров подъемный мост, поднялась закрывавшая ворота решетка и затопотала, помчалась под гулкую арку конница, побежала пехота, верхами мчались офицеры. Даже обозные телеги стали подтягиваться ближе.

Шум сражения примолк. Успокоились пушки, стал оседать, растекаться удушливый пороховой дым. Едко запахло уксусом — пушкари студили уксусом разогретые пушечные стволы. Еще где-то внутри крепости слышался лязг, крики, а через подъемный мост уже шли и ехали не торопясь. Деловито спускали шведские флаги на бастионах, заменяли русскими. Перед комендантским домом, на высоком крыльце, стали четверо барабанщиков, вынули из ременных кармашков, что на перевязях, палочки, дружно ударили отбой.

К комендантскому крыльцу сходились старшие офицеры — победители. Тучный, низко перепоясанный форменным шарфом генерал, главный командующий первой линии, обтирал потные ладони о топорщащиеся полы мундира, весело поглядывал, приосанивался. Как-никак дела вершатся исторические: победителю же подобает величавость, вельможность.

Подошел иноземный генерал-инженер, состоявший при осадном артиллерийском парке, сухой как вобла, снял шляпу с пышным плюмажем, церемонно раскланялся. Подъехал и со звоном спрыг

нул с коня кавалерист в медной кирасе. Подошли полковники. Старший из полковников, командовавший первой волной штурма, все еще разгоряченный, потный, злой, но буйно-веселый, ни с того ни с сего обнюхал один рукав своего мундира с огромным, чуть не по локоть обшлагом, понюхал другой рукав и даже полу. Вздохнул, стянул с головы пышный, круто завитой парик, тоже понюхал и сунул в карман. Генерал — ха-ха-ха! — знал, в чем дело. Осажденные швыряли со стен не только гранаты, лили не одну смолу или свинец. Случалось, опрокидывали и бадью со всякой пахучей дрянью. Значит, и господину полковнику досталось: окатили навозной жижей. Что ж, бывает, на то и война!

Подбежал рослый солдат, почтительно положил к ногам командующего личный комендантский штандарт. Дородный генерал пошевелил плотный шелк носком ботфорта, спросил:

— А где сами господа шведы? Чегой-то не видно. Али стыдятся, как девицы на выданье?

Вокруг засмеялись. Громче всех смеялся припахивающий полковник, прямо заходился. Усатый, сурового вида, саженного роста капрал вытянулся столбом, гаркнул:

— Сидят запершись в цитадели. Сами себя в острог определили, вместе с колодниками, дабы чего с ними не приключилось.

— Ну и пущай сидят, — генерал махнул рукой. — Самое для них место.

Вдруг все задрали головы кверху, посторонились с крыльца. Около главного флагштока над комендантским домом возилось несколько военных, предостерегающе что-то кричали вниз. И огромный, величаво расправлявшийся и опадавший на ветру крепостной флаг отделился, выгнулся парусом и медленно опустился, упал на мостовую. Флаг был так велик, что прикрыл чуть не треть двора, примыкавшего к площади. Все устремились к нему, стали разглядывать. Генерал-командующий оглянулся, поискал кого-то глазами.

— А ну, потеснись, господа офицеры. Большие чины меньших затерли. Кто у нас сегодня именинники? Подите, подите сюда, господа морские фенрихи, покажитесь всем.

Из задних рядов протискались вперед высокий, сутулившийся от застенчивости Елизар и маленький, раскрасневшийся, выпятивший грудь, как гоголь-утка, Аким. Мундиры у обоих были порваны, забрызганы, видно, — жарко пришлось. Оба сняли мятые шляпы.

— Сей офицер, усердный к службе, первый усмотрел, как со стороны моря учинить неожиданную диверсию. А этот добрый молодец, — генерал похлопал по плечу еще больше зардевшегося Акима, — другу своему наипервейший помощник и отважен в бою, аки лев. А ну, молодцы, назовитесь. Да погромче, чтобы все слышали.

— Фенрих флоту рассейского, Елизар Артамонов Овчина-Шуб- ников! — охрипшим голосом выкрикнул Елизар.

— Фенрих флоту рассейского… — начал Аким, но генерал перебил :

— Не фенрих флота, а отныне корнет конного полка. Уважили просьбу твоего родителя, да и твое хотение, Аким Яблоков. Что, рад небось? В награду за доблесть и острость ума повезете в Питерсбурх трофеи и регалии…

Генерал не успел кончить. К комендантскому дому, как всегда, на белом коне подъезжал уже возбужденный, веселый главнокомандующий, фельдмаршал Меншиков. В руке он держал обнаженную шпагу. Шляпа сбилась набок, плюмаж обвис на плечо. Статный конь горячился, шел боком, закидывал голову, силясь выйти из повиновения у всадника. Рядом с Меншиковым степенно ехал длиннолицый датский король в красном мундире и сверкающих орденах. Меншиков вроде как пропускал его вперед, как венценосное державное величество, но не больно: делал вид, что непокорный конь мешает выказать почтение. За ними ехала многочисленная свита, в желтых голштинских мундирах, красных датских, но все же больше всего было темно-зеленых русских.

Шведы, запершиеся в цитадели, не вытерпели, выпалили из пушки. Как и предполагали Елизар и матроз Иван, картечь с визгом и звоном пронеслась над головами, обрушила град битой черепицы с ближайшей крыши. Датский король испуганно вжал голову в плечи, опекун голштинского герцога загородил своего малолетнего питомца конем и собой. Только Меншиков, привстав на стременах, угрожающе помахал незадачливым артиллеристам шпагой, во весь голос крикнул:

— Дурни! Ослы безмозглые! Сидите смирно, коли заперлись в сундуке!

Вся роскошная кавалькада повернула назад. Меншиков галопом догнал и снова поехал рядом с королем.

Глава 14

КАПИТАН БАНГ И ОТЕЦ КСАВЕРИЙ

Хитры, ох как хитры были эти русские! Истинные азиаты! И лукавы безмерно. Граф Штерн фон Штернфельд как посланец дружеской, или по крайней мере нейтральной европейской державы был окружен подобающим почетом. Ему отвели для жилья домик садовника на той же помещичьей мызе, где размещался Меншиков со своим штабом, приглашали на торжественные обеды, разрешали беспрепятственно осматривать лагерь, конечно не одному, а в сопровождении русских офицеров, дававших объяснения.

Граф, бывалый воин, в молодости caiyi начинавший карьеру на военной службе, а затем пребывавший наблюдателем в войсках прославленного полководца Мальбрука, командовавшего континентальной армией Великой Британии, жадно ловил взглядом и брал на заметку все те незначительные признаки, которые свидетельствовали бы об изменении военной обстановки.

В войсках герцога Мальборо, маркиза Черчилля, взявшего осадой и штурмом многие фландрские крепости, офицеры всегда охотно толковали о предстоящей военной операции. Пили за успех, давали торжественные клятвы прославить свою дворянскую честь и позолотить потускневшее золото на родовом гербе, отличившись в ближайшем бою. У русских здесь такого и в заводе не было. На обедах и ужинах пили вино, но умеренно. Ежели кто хмелел и бахвалился, того изгоняли из-за стола, а денщики тотчас волокли его во внутренние покои отсыпаться.

Разъезжая по лагерю, граф, разумеется, видел, как далеко продвинулись апроши, видел приготовленные фашины, наблюдал, как сколачивают впрок штурмовые лестницы. Он отметил, что артиллерийская стрельба весьма усилилась, особенно из мортир. Все это были явные признаки предстоящего события, но штурм мог быть завтра, послезавтра, а то и через неделю. Эх, если б только знать, если бы он мог предвидеть точный день и час и как все это произойдет! Ведь существует голубиная почта. Отец Ксаверий, капеллан в саксонской армии, большой любитель голубей. Голуби — святая птица, и их во множестве прикармливают при храмах.

В день штурма граф, привыкший безмятежно спать под пушечную канонаду, проснулся в холодном поту. Прислушался. Не вызывая камердинера, стал торопливо одеваться. Руки так дрожали и дергались, что пуговицы не попадали в петли. Схватив под мышку шпагу, налил в бокал вина, проглотил залпом. Вино немножко взбодрило, вернуло ясность мыслям. Ну что ж, эти негодяи перехитрили! Остается по-прежнему играть роль благожелательного созерцателя. Еще не все потеряно. Старик Штейнбок опытный воин, выигравший десятки сражений, он, конечно, хорошо приготовился к отражению атак.

В саду было пусто. Исчезли верховые лошади, всегда привязанные к коновязям, даже часовых поубавилось. Лошадь графа одна стояла у пустой кормушки, неоседланная, кожа на лошадиной спине то и дело нервно вздрагивала, морда испуганно дергалась, когда шум боя усиливался.

Граф сам принес седло, сам взвалил его на спину коня, подтянул подпругу, без посторонней помощи взобрался на лошадь, пришпорил, не заботясь об осанке, мешковато подпрыгивая, поскакал.

Меншиков со штабом стоял на опушке леса, глядел в подзорную трубу. Главный командующий, видно, сам был горяч и азартен до драки: то и дело белоснежный конь вырывался вперед и, осаженный безжалостно, пятился, роняя хлопья пены. Командующий неистово ругался, тряс кулаком, при всяком признаке удачи срывал шляпу и, яростно размахивая ею, кричал ура! Но при всем том он ни на минуту не упускал из вида главной линии в руководстве боем: по чему и узнается истинный полководец.

Графа заметили, несколько знакомцев тотчас двинулись ему навстречу, окружили своими конями, не дали стать столь близко, чтоб слышны были разговоры главных начальствующих генералов и приказы, отдаваемые ими конным ординарцам.

Фортуна не больно благоприятствовала штурмующим. Шведы дрались стойко. На место каждого убитого или раненого тотчас становился другой солдат. Граф со злорадством отметил, что вдали алой лентой переливается со склона на склон колонна датчан, а еще дальше неподвижной линией замерла желтая стена голштинцев. Союзники не проявляли излишней прыти. Граф мысленно прикидывал, какие силы Штейнбок может непосредственно употребить в дело. На стенах тесно, значит, резервы стоят на улочках и дворах форштадта, томятся и несут напрасные потери.

Увлеченный этими размышлениями, он даже пропустил перелом в ходе боя, очнулся от задумчивости, когда эдруг все неистово закричали, стали подкидывать вверх шляпы и вся конная группа, сдерживая коней, неторопливой рысью двинулась с холма.

Облако дыма редело, видно было, как Цепочкой лезут на стены русские солдаты, лезут уже не стреляя. Затем отворились ворота, понеслась кавалерия, открылись другие ворота, впустили подошедших датчан и голштинцев.

Граф был в свите Меншикова, когда тот въехал на площадь форштадта, заметил Елизара и Акима, смущенных и сияющих, видел, как их обнял и расцеловал генерал, как остальные старшиэ офицеры поощрительно хлопают их по спинам и по плечам. Иные хлопали так, что даже сильный Елизар невольно подавался вперед, а Аким — тот просто каждый раз приседал. В душе графа закипело, злость словно обожгла. Ах, проклятые мальчишки, вечно они выскакивают перед ним, как чертики из голландских табакерок, встревают, портят ему настроение. Видно, отличились в сегодняшнем деле! Ну, ладно, он их не забудет!..