Помоги проекту - поделись книгой:
Взгляды Кулиша в первую половину его деятельности на народ и интеллигенцию выразились во многих его статьях, печатавшихся в “Основе”, а главным образом в его “Лыстах с хутора” (1861). Кулиш относится в них в высшей степени скептически к существующей цивилизации: он называет ее “мизерною” и говорит: “цивилизация, говорят, ведет человека к счастливому существованию. А что, если нет?” Такое отрицательное отношение к имеющейся налицо цивилизации объясняется тем, что она создала совершенно ненормальное положение на родине автора. Население края резко разбилось на две группы: горожан и жителей села. Издавна грамотные горожане отреклись от сельского неграмотного люда и его языка и следуют за небольшою группою людей, стоящею одиноко среди масс темного народа. Эти люди создали себе свой язык, свою культуру, понятные только им самим, и бросили на произвол судьбы лишенные всякого просвещения миллионы. Они, правда, иногда обращаются к этим миллионам, но лишь для того, чтобы рекомендовать им блага городской цивилизации. А между тем эта цивилизация представляет лишь образчики крайнего развращения и эксплуатации слабого сильным; там — “людськи сльозы квартами миряють” (Осн. 1861, I, 313), там существует только презрение к труженику-земледельцу и наслаждение роскошью: “гордятся своими архитектурными сооружениями, живописью, театром, музыкою и поэзией, а того не поймут, что все это блестящее искусство служит наиболее человеческой гордыне и роскоши и что уж не народ управляет художниками, а блестящая кучка легкомысленных людей, знающих только восторги ничтожной неги и не понимающих восторгов великого труда, кровавого пота для человеческого блага” (Осн. 1861, II, 230); там и то, что должно служить свету, — школа, литература, — в сущности служит тьме, отрывая сельского человека от его семьи и народа и приобщая его к этой гнилой цивилизации. Наоборот, среди сельских масс сохранилось здоровье тела, чувства и ума, сохранилась истинная нравственность и гуманность. Сообразно этому и созданная сельским народом устная литература является продуктом боле здоровым, чем литература городов. “Народная поэзия никогда не оправдывает беззакония; никогда не льстит низким страстям сильного, никогда не ругается над несчастьями и страданиями. Народная муза полна разума и милосердия”. (Осн. 1861, I, 164-165). Кулиш рекомендует жителям села остаться пока при этой словесности и при немногих произведениях молодой малорусской литературы, как напр. Шевченко и Квитки; но как книгу книг, как основу жизни — он рекомендует лишь одну книгу — Евангелие. Евангельские принципы должны быть строго проведены в жизнь, и когда это будет сделано, тогда исчезнет и социальное, и экономическое неравенство. Об этом нужно заботиться, а не о приобщении себя к городской цивилизации. “Пусть бы и не процветали великие искусства; пусть бы не было ни Парфенона, ни церкви Петра; пусть бы все население земного шара не вышло из сельского состояния (нехай бы вся земля селом стояла), — что за беда? Лишь бы людям не тяжело было на свете жить!” (Осн. 1861, II, 230). Часть Америки ушла вперед по пути цивилизации, но это только потому, что она прежде совершила то, что нам еще нужно совершить. “Когда придет то время, что из хат, а не из палат начнут появляться великие судьи искусства, науки, да и самой правды человеческой”, — тогда и у нашего народа будет своя цивилизация. А пока ему лучше, не идя на погибель, оставаться в своей грубой коре, но сохранять свежесть и чистоту ума и чувства и свое «я». Это, однако, не означает отречения от просвещения, но только то, что просвещение должно быть истинным: пусть знают Шекспира и иностранные языки, но пусть будут людьми, а не “паненятами”: ограничивают свои потребности, ходят в простой одежде и трудятся над добыванием хлеба.
Таковы были взгляды Кулиша по данному вопросу в первый период его деятельности, — они действительно изменились до противоположности во втором периоде её.
Прежний защитник восстававшего за свою свободу народа является теперь горячим сторонником тех, кого сперва называл поработителями — польско-украинских панов, возмущавшийся прежде словами старинного стихотворца Климентия, называвшего непокорных мужиков бунтовщиками (Осн. 1861, I, 163), теперь сам ничего не видит в прошлых движениях малорусских народных масс, кроме своеволия и бунта. “Народная муза, полная разума и милосердия”, уступила место разгульной и дикой музе пьяных кобзарей, поджигающих, во время бражничанья в шинках, толпы лентяев и своевольников против благодетельствующего им культурного шляхетства. Такими были эти толпы прежде, такими и до сих пор остаются. Народ — азиатски некультурная дикая масса, лишённая, вследствие своей дикости, чувства справедливости и гуманности. Как прежде истинные поборники культуры — польско-украинские паны — имели право силою сдерживать варварские порывы этой массы, так и теперь истинным представителям интеллигенции принадлежит право насильственно культивировать эту массу. Таково впечатление, производимое многочисленными историческими статьями второго периода деятельности Кулиша, а также его стихотворными сборниками “Хуторна поэзия" и “Дзвин” и драмою “Байда”. Мы передаем только основной тон последних его работ, уклоняясь от цитирования произведений, при чтении которых (как напр. многих стихотворений из сборника “Дзвин”) тяжело становится на душе — столько в них презрения к народным массам, возвеличивания насилия и страстно-недоброго отношения ко всем несогласно думающим с автором... Правда, Кулиш признает (см. его полемику с г. Павликом) существование экономической необеспеченности народных масс, но полагает, что улучшение их благосостояния произойдет путем гуманных филантропических уступок со стороны состоятельного командующего класса [16].
Чем же объяснить такую резкую перемену взглядов?
Прежде чем ответить на этот вопрос необходимо коснуться отношений Кулиша к самобытному развитию малорусской народности. В этом случае он никогда не изменял своих взглядов. Признавая исторически необходимым соединение южного и северного русских племен в одно государство, он с самого начала своей литературной деятельности держался того взгляда, что малорусская народность должна органически развиваться и найти себе выражение в литературе и искусстве. И его цель была — послужить сколько возможно этому развитию. Придерживается ли он казакофильских мнений, или взглядов “Истории воссоединения Руси” — он одинаково трудится на пользу развития малорусской литературы и её языка. В самый разгар его антиказацкой и антигайдамацкой полемики он деятельно работает на украинском языке, издает стихотворные сборники (“Хуторна поэзия”, “Дзвин”), отдельные поэмы (“Магомет и Хадыза”), драмы (“Байда”), издает по-малорусски полный перевод Нового Завета и работает над малорусским переводом Библии ветхого завета, переводит по-украински Шекспира, Шиллера, Байрона, Гейне, — и вся эта неутомимая работа (результаты которой обнародованы только отчасти) продолжается непрерывно. Никто больше него не написал по-малорусски, и смерть застала его с пером в руках за малорусской работой. Даже появление такой его книги, как “Крашанка” вызвано стремлением его помирить поляков с австрийскими малоросами с целью улучшения положения последних. Таким образом не может быть и речи о том, что Кулиш “вообще явился злейшим противником стремлений, в которых прошла однако, вся его прежняя жизнь”. Кулиш изменил во многом свои взгляды, но основного стремления всей своей жизни он никогда не изменял, так как этим стремлением было — служить делу развития родного слова, что он всегда и делал и всю свою долгую жизнь он был бойцом за это.
Да, вот в чем дело: он был по своей натуре прежде всего бойцом, обладавшим в то же время выдающимся литературным талантом. Притом бойцом страстным, увлекающимся и глубоко убежденным в правоте защищаемого им дела, даже когда ошибался. Эта струна звучала в его существе всегда сильнее всех остальных и всем остальным давала тон. В этом главным образом заключается разгадка той неустойчивости его мнений по многим вопросам, о которой мы говорили выше.
Кулишу с самого начала его деятельности необходимо было конечно опереться на данные, указывающие на присутствие в прошлой и настоящей жизни народа таких начал, которые не только давали ему право на самобытное развитие, но и указывали на наличность сил, необходимых для осуществления этого развития. Такими данными явились для Кулиша прежде всего — сильно развитая психика народа и та степень умственного и эстетического развития его, которая дала ему возможность создать многочисленные образцы литературы и искусства, часто блещущие всеми признаками высшей степени красоты; затем — минувшая историческая жизнь страны, представлявшая примеры массовых движений народа в защиту свободы и своих прав, обнаруживала у этого народа идеал демократического общественного строя с выборным началом и пр. Под влиянием ярких картин, созданных историческими думами кобзарей, а отчасти и подкрашенной историей, вроде истории псевдо-Конисского, воображение молодого Кулиша рисует ему образы героев малорусского прошлого, борцов за свободу — таких же искренних, страстных и благородных, как и он сам, хотя и действовавших иными средствами. Так создается “Украина” — книга малорусских героев. И чем больше автор любит этих героев, тем сильнее в нем желание познакомиться с ними поближе. Он отдается изучению истории родного края, вчитывается в летописи и старинные документы, тогда почти нетронутые еще печатью. Пожелтевшие запыленные листки старых рукописей открыли Кулишу много нового; но ближайшее знакомство с героями не послужило им на пользу в его глазах: он не только не нашел в них рыцарей без страха и упрека, но наоборот — увидел нравственную и политическую несостоятельность многих выдающихся исторических деятелей Малороссии и отвернулся от них. Если бы он и хотел, то уже не мог бы писать далее свою украинскую Илиаду. Теперь он пишет беспощадные обвинения против правящего класса Малороссии и говорит о гетманщине как о подгнившем дереве. Но разве эта “гетманщина” со всею её “старшиною” — это уже все? Конечно, нет! Эти люди, подражавшие изгнанным польским панам, являлись лишь притеснителями народной массы, боровшейся за человеческие права, стремившейся к свету и добру. Эту героическую борьбу и воспевает теперь поэт в стихотворном сборнике “Досвиткы” и других произведениях шестидесятых годов, отражающих новые его взгляды. В этих работах он с особенным сочувствием изображает то, что не подверглось ни заразе “панства”, ни влиянию “мужичества”, — он ищет только истинно-человеческого. Ему уже несколько претит кровавый разгул народных страстей, но он еще видит в нем историческое возмездие за причиненное народу насилие. Наклонность к историческим изысканиям не дает ему возможности успокоиться на добытых уже результатах, и раз пробужденная мысль исследователя все глубже и глубже вникает в историю родной страны. Его художническую и несколько аристократическую натуру (хотя и воспитавшуюся в демократическом направлении) чем дальше, тем все более и более коробит при чтении страниц казацкой истории: столько здесь еще грубости и варварства! Нет, не здесь искать героев для поэта! Страна, обещавшая рай культурности населявшему ее народу, под действием разрушительных сил народного восстания превращается в пустыню, исчезают в ней все зачатки культуры. На месте разрушенного эти народные массы, с эгоистическим командующим классом во главе, не в состоянии создать ничего нового; образ прекрасной страны, павшей в борьбе за свою самостоятельность вследствие давления со стороны грубой силы, оказывается лишь плодом фантазии, ни на чем не основанным. Наоборот: они, эти казаки, сами убили ее:
Бесполезно напоминать теперь ему, что он упустил из виду многое, а многому придал слишком большое значение, и потому его выводы неверны; бесполезно указьвать на то, что он забыл основное правило историка: судить о личностях с точки зрения их эпохи и приложил к деятелям XVII века нравственную и умственную мерку второй половины XIX столетия! Ведь весь смысл его жизни — в его работе, а как много в этой работе он основал на выводах истории, на прекрасной мечте! Он сознает себя жестоко обманутым в самых дорогих своих чувствах, почти лично оскорбленным от сознания, что опоэтизированные им личности и факты оказались не такими в действительности. Так прочь же это все! Чем более он любил его прежде, тем более теперь ненавидит; чем более украшал ореолом возвышенности и красоты, тем более теперь унизит его, сорвав с него незаслуженный венок. Обманутая любовь переходит в ненависть. Он ненавидит эту дикую бунтующую массу; он приглядывается к ней такой, какая она есть теперь, — уже успокоившейся, — и замечает в ней те же черты дикости, даже, может быть, — усилившиеся вследствие неблагоприятных условий жизни последнего столетия. Как в прежнее время необходима была деспотическая рука, чтобы создать порядок и зачатки культуры в стране, так и теперь лишь сильная рука культур-трегера может цивилизовать эту массу. Поэтому идеи казакофильства и народничества совершенно должны быть устранены из круга идей подобного ему деятеля. Вся его деятельность должна быть построена на иных принципах, и чем скорее он, Кулиш, убедит других в необходимости этой перемены, тем лучше. Отсюда этот укор, брошенный в лицо своему народу:
Это крик страшной боли человека, безумно любящего свой народ и не находящего в нем того, что так страстно хотелось бы видеть в нем: культурности и гуманности. Это ошибка, но ошибка человека, призывающего свой народ к лучшему будущему, говорящего ему:
К этому возвращению в семью культурных народов постоянно призывает он в последние годы своей деятельности часто истинно пророческим возвышенным словом. Но откликнулись ли теперь на его призыв так, как откликались когда то, в шестидесятые годы.
Нет.
Людей, у которых симпатии к казачеству являлись неустранимою частью их взглядов, отталкивала от Кулиша его казакофобия; более молодое поколение, у которого социальные вопросы и демократизм были на первом плане, не могло помириться с его аристократическими воззрениями.
Кроме того, людей обоих направлений не могло не возмутить отношение Кулиша к Шевченко. Во втором томе своей “Истории воссоединения Руси” Кулиш позволил себе отнестись к этому последнему недостойным образом, назвать его музу полупьяною и т. п. Уничтожить обаяние имени Шевченко необходимо было Кулишу потому, что поэт является могучим апологетом казачества и пользуется громадною популярностью среди публики. Выступив против казакофильских тенденций, Кулиш неизбежно должен был выступить и против Шевченко, и от того, насколько он успеет отклонить симпатии публики от исторических произведений последнего, зависел успех новейших взглядов Кулиша. Шевченко есть по его мнению [18] неустранимый предмет малорусской историографии, и вот почему он против него выступил. Но выступил он не со спокойным разбором его произведений, а с нападками на его личность и на “распущенную” “полупьяную” его музу. Если подобного рода нападки, да еще неосновательные, вообще не могут быть оправдываемы, то тем более они должны были оскорбить чувства многочисленных почитателей благородной музы и глубоко симпатичной личности поэта. Правда, позже Кулиш пробовал загладить свой грех, называя Шевченко “мучеником человеколюбия” (в посвящении “Крашанки”) и говоря, что “все истинно-человеческое в Украине идет под знаменем Шевченко”, но затем опять возвращался к прежнему и тем более возбуждал против себя негодование лиц, думавших иначе.
Вследствие всех этих причин в конце семидесятых и в восьмидесятых годах против Кулиша сильно было возбуждено большинство публики. Прежнее почитание сменилось чуть не ненавистью. Мало было таких спокойных и резонных указаний на ошибки Кулиша, как статьи Костомарова, цитата из которой приведена нами выше. Личная неприязнь к Кулишу порождала страстность и иногда несправедливость обвинений. В одном из своих писем Кулиш говорит, что он никогда не был орудием в руках силы, но всегда самостоятельною силою. Этим обусловливалась продуктивность его деятельности но в то же время и непримиримость отношений к нему тех, которые были настолько самолюбивы, что не желали быть орудием, и настолько лишены убежденности, энергии, силы ума и таланта, что не в состоянии были сделаться силою. Люди, за всю свою жизнь не сделавшие и десятой доли того, что было сделано Кулишом лишь в течении последних лет его жизни, а часто и совсем ничего не сделавшие, обвиняли в измене того человека, который имел самоотвержение задыхаться под тяжестью работы в то время, когда многие и многие из бросавших в него камнем занимались лишь прекрасными разговорами, который имел мужество работать среди насмешек, клевет, зависти и равнодушия к дорогому для него делу. Забывалось давно сказанное, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, а Кулиш всегда много делал, его ошибки и увлечения были всегда искренни и, делая их, он постоянно имел хорошую цель — выяснение истины. Все это не могло не вызывать раздражения в гордой, самолюбивой и отчасти нетерпимой натуре Кулиша и не усиливать резкость и страстность ответов и нападений на противников с его стороны.
Он перестал обращать внимание на чьи-либо замечания, стал верить в свою непогрешимость и твердо был убежден в том, что только он один знает истину и может ее теперь понять, лишь будущие поколения увидят её ясно в его сочинениях и оценят по достоинству. Поэтому он пишет не для современников, а для потомства.
Оставим эту печальную страницу его биографии и взглянем на то хорошее, что дал он нам в последние годы своей деятельности.
В двух сборниках стихотворений последних годов (“Хуторна поезия” и “Дзвин”) [19] находится вещи (как напр. “Народе без пуття”, “Про зелени садкы”, стихотворения на темы о любви и природе), которые представляют поэтические перлы, как напр. и это стихотворение, посвященное им, по всей вероятности, жене:
К сожалению, большинство стихотворений этих сборников посвящены полемике с противниками исторических взглядов автора.
Перечитывая эти пьесы, убеждаешься еще раз, что Кулиш был наилучшим знатоком малорусского языка, наилучшим малорусским стилистом, и жалеешь, что стихотворения эти являются в такой прекрасной и сильной форме: так очевидно достоинство формы не соответствует здесь достоинству содержания...
Изданная Кулишом отдельно поэма “Магомет и Хадыза” рисует историю любви этой первой жены пророка к своему мужу. Образ Магомета очерчен с большим к нему сочувствием. К сожалению, в поэме много риторики.
Возвратившись от 1883 г. в Россию, Кулиш прожил последние 13 лет своей жизни в тиши своего небольшого хутора под Борзною. Отделившись от мира, с которым он не ладил, мало встречая сочувствия, живя часто в очень неблагоприятных условиях, он все же продолжал работать, не теряя бодрости духа и энергии. Он занимался хозяйством, причем нередко сам исполнял обязанности и слуги, и хозяина, ходя за плугом или присматривая за домашним скотом, а все свободное время посвящает литературной работе. Трехтомная “История отпадения Малороссии от Польши” и несколько его статей в русских журналах по истории же, прошли незамеченными: он в них повторялся. Больше внимания обратила на себя его драма в стихах “Байда, князь Вышневецькый.” (Спб. 1885). Из этого полу-авантюриста, полу-героя, воспеваемого в песнях народом, Кулиш сделал борца за истину, говорящего —
и ищущего этой правды и дома, и на службе у московского царя, и в земле турецкой, ищущего, нигде не находящего и погибающего от рук тех, кому желал добра. Повторение истории с Голкою (в поэме “Велыки проводы”) в новой вариации. Превосходный энергический язык и несколько поэтических мест не позволяют, однако, забыть несимпатичной тенденции автора и не разъясняют вопроса — какой же именно “правды” искал Байда и почему он ее искал так, а не иначе... В рукописи остались еще две драмы Кулиша, тоже исторические: “Царь Наливай” и “Петро Сагайдачный”. Окончил ли он начатую им драму “Хмиль Хмельныцькый” мы не знаем.
Нам остается сказать еще только о переводах Кулиша. Во Львове он издал том переводов Шекспира, остальные переводы по-малорусски британского драматурга (всего Кулиш перевел 13 пьес) лежат еще в рукописи; частью напечатаны, а частью лежат в рукописях его переводы из Байрона, Гете, Шиллера, Гейне, а также стихотворные переводы из Библии. В последние годы своей жизни Кулиш приготовил полный малорусский перевод Библии, но он сгорел во время бывшего у него пожара, уничтожившего очень ценную библиотеку и рукописи и заставившего Кулишей жить несколько лет в амбаре, приспособленном кое-как к обитанию. В 1894 г., под влиянием просьб земляков, Кулиш решил предпринять громадный труд: перевести всю Библию снова. Он хотел чтобы перевод был вполне научный, сделанный с критически проверенного текста. Семидесятипятилетний старик обложил себя английскими и немецкими библиологами и взялся за работу. Он работал с утра до вечера; начав весь перевод сызнова... Приходилось работать в такой холодной комнате, что он должен был писать в перчатках... Плохое здоровье, ослабевавшее после недавно перенесенной им инфлуэнцы, не останавливало его. В течении двух с небольшим лет он из 50 книг, составляющих ветхий завет Библии, перевел 29 или 30. Воспаление легких и быстро наступившая 2 февраля 1897 г. смерть, не дали ему закончить работы. Но он работал почти до самой смерти и уже лежа в последний день в беспамятстве, быстро водил пальцем по воздуху: он писал, заканчивал перевод Библии...
Он умер на своем посту культурного работника.
1897. Б. Гринченко
Поделиться книгой: