Помоги проекту - поделись книгой:
Австриец умолк, налил себе «кока-колы» и стал не торопясь, мелкими глотками пить. Дипломаты, заинтригованные его рассказом, неотрывно следили за каждым его движением.
«Черт возьми, теперь ясно, почему гэдээровский консул так обхаживает доктора! — заёрзал на унитазе Полещук, услышав последние слова Зильбермана. Если я правильно оценил Фогеля и он, действительно, — агент «Штази», значит, он участвует в вербовочной разработке австрийца…
Стоп! А может, он, как и я, “сидит под корягой” — работает под дипломатическим прикрытием, а на самом деле — восточногерманский разведчик? Но почему же мне об этом не сообщил мой “резак”, полковник Тимофеев? Впрочем, какая к черту разница, в какой ипостаси, агента или разведчика, выступает Фогель! Дело не в нём. Главное — это доктор, который представляет безусловный интерес для любой спецслужбы. Он — находка, вездеход, имеющий в силу своей профессии возможность проникать туда, куда простому смертному не попасть и за огромные деньги! Молодцы ребята из «Штази», на призовую лошадку поставили, со временем она вас озолотит…
А ведь я тоже непромах — догадался-таки, что за птаха этот Фогель!..»
Вдруг Полещука осенило. От волнения он даже привстал со стульчака.
«Стоп, Лёня, стоп! Ты полагаешь, что этого неотразимого Бруно Гольдмана консул изучает в плане вербовки?! Окстись, Лёня, ты — просто наивняк! — выругал себя Полещук за ранее выдвинутые и, как теперь ему казалось, опрометчивые предположения. — Вспомни, как консул буквально прожигал тебя взглядом, будто лазером, во время твоих пикировок с Гольдманом. А как он заёрзал на стуле, когда ты пару раз похлопал доктора по плечу!..
Фогель влюблён в доктора, он ревнует тебя к австрийцу и даже не пытается этого скрыть! Стоп! А, может, у этих арийцев любовный роман! Что ж, вполне может быть, что эти двое страдают “болезнью аристократов”… Во всяком случае поведение консула — красноречивое тому свидетельство…
Всё, с завтрашнего дня вплотную занимаюсь этими двумя персонажами!
Значит так, телеграммы-молнии в Центр, а пока придут ответы, надо максимально подизучить эту любовную парочку через местную агентуру… Ведь если я на правильном пути, консул с доктором должны где-то встречаться — не в казино же они любовью занимаются!..
Так, кто у меня из агентов имеет подход к гостиницам? Ну да, конечно, недавно завербованный агент “Чанг”,он же полицейский! А что если эти “голуби” любовным утехам предаются на вилле доктора? У консула её нет — гэдээровские дипломаты живут, как в общежитии, в одном доме…
Ну что ж, и в этом случае мне поможет “Чанг”.Опросит прислугу доктора, страху напустит… Да и напускать не надо — аборигены, они все заодно и против бледнолицых… В общем, сумеет! Ведь ни одно любовное свидание, даже если оно проводится в условиях максимальной конспирации, от челяди никогда не утаить. Греховными следами могут являться и измятые или испачканные простыни, и наволочки, и забытый в ванной комнате перстень, и чужие волосы в гребне хозяина, да мало ли что ещё, о чем может знать только прислуга!
Словом, за работу, Лёня!
Ну а если всё-таки консул — мой коллега, изучающий австрийца в плане вербовки, тогда что? Идея! Почему бы мне не опередить его, закрепив за собой права на Гольдмана… Кто-то же всегда старается сильнее!..
Короче, кем бы не являлся консул, если у него роман с доктором, мне ничто не мешает завербовать эту “голубую” парочку и заставить её работать на себя! Эстетствующих арийцев-извращенцев у меня на связи ещё не было!
Н-да, дела… Кто бы мог подумать, что в Непале, на задворках мировой цивилизации, можно обнаружить такую коллекцию из явных и тайных сотрудников спецслужб любой, даже “голубой” окраски?!
Стоп! А что это там доктор говорил о нашей с ним случайной встрече? Уж не путаете ли вы, герр Бруно, меня с кем-либо?
Ладно, надо дослушать выступление доктора до конца, а там видно будет…»
— Когда я прибыл чтобы освидетельствовать труп и составить заключение о смерти, — продолжил свой рассказ доктор, — я уже знал наверняка, что мне предстоит иметь дело с так называемым диалогическим видом самоубийства, это когда в конфликт потенциального самоубийцы включено ещё какое-либо лицо, которое, как правило, и является причиной психологического кризиса, корнем зла. В таких случаях уход из жизни совершается потерпевшим из желания вызвать к себе сочувствие или собственной смертью наказать обидчика. До конца доводится лишь небольшое количество таких самоубийств, и то чаще всего по несчастливому стечению обстоятельств: собирался припугнуть, но допустил либо передозировку, либо поспешность…
Что, кстати, и произошло с беднягой Альдо… Он накинул себе петлю на шею и повесился в столовой своей виллы в тот самый момент, когда там обычно появлялся мажордом, чтобы накрыть на стол. Мажордом замешкался в винном подвале и когда вошёл в столовую, было уже поздно…
О том, что я столкнулся именно с такой шантажно-демонстративной попыткой самоубийства, свидетельствовала и составленная покойным предсмертная записка, в которой он просил прощения за свой поступок, у кого бы вы думали? Нет, не у Господа Бога и не у своих родителей… Он просил прощения у своей возлюбленной!..
— Но при чем здесь итальянец и его возлюбленная, если мы собираемся выстроить линию обороны против русского! — перебил Гольдмана поляк.
— Послушайте, пан Каменский! — не выдержал консул. — Вы или молча выслушайте до конца доктора, или сходите проветриться, пока мы здесь без вас примем решение! — и, перейдя с английского на немецкий, Фогель грязно выругался и попросил Гольдмана продолжать.
— Надо сказать, господа, что самоубийство итальянца для меня не было такой неожиданностью, как для его коллег из посольства… Дело в том, что незадолго до своей смерти Бевилаква обратился ко мне, и я консультировал его, выступая в качестве психоаналитика или психотерапевта, — суть не в определении характера консультаций, а в том, что я выяснил о его взаимотношениях с любимой женщиной…
— Герр Гольдман, а кто она, как её зовут? — опять не выдержал поляк.
Доктор не успел ответить, потому что Фогель, отбросив дипломатическую этику, заорал, как фельдфебель на плацу. Да так громко, что Полещук выхватил из ушной раковины капсулу с такой поспешностью, будто это была пчела.
— Вы закроете наконец рот, пан Каменский, или мне на правах старшего придётся попросить вас уйти?! Послушайте, а может, вы хотите сорвать нам игру с русским и поэтому всячески мешаете герру Гольдману сделать сообщение? Тогда убирайтесь отсюда немедленно, трус!
— Ну что вы, герр консул, как можно обо мне так подумать… Впрочем, извините… Нервы, понимаете ли… С этого момента я нем, как рыба! Прошу вас, герр Гольдман, продолжайте… Считайте, что меня здесь нет…
— Итальянец рассказал мне историю своей любви, — пересев в другое кресло, подальше от пана Каменского, продолжал австриец, — и вот что выяснилось, господа…
Я, с вашего позволения, опущу не относящиеся к самоубийству Альдо подробности его знакомства с этой роковой женщиной, скажу лишь, что инициатором их отношений был не он — его возлюбленная. Хотя, как мне признался итальянец, он страстно желал этой связи, но сам бы никогда не решился сделать первый шаг…
И дело не только в том, что женщина была ослепительно красива, она вдобавок была много старше Альдо. Он догадывался об этом, но не подозревал, что разница так велика — тринадцать лет. Ему было двадцать пять, ей — тридцать восемь. Роковое число, потому что её дочери тоже было тринадцать…
Но об этом он узнал позже, а сначала они сняли виллу и стали жить вместе. Что это была за жизнь, я мог судить по отдельным высказываниям покойного.
Ну, во-первых, он мне заявил, что через три месяца с момента заключения ими гражданского брака он стал забывать местоимение «Я», так как все решения за него принимала возлюбленная. Альдо же в их содружестве — назвать их временный союз семьёй у меня не поворачивается язык — не имел даже совещательного голоса.
Она распоряжалась им, как хотела. Ну, к примеру, она могла разбудить его в три часа ночи, потому что ей захотелось попробовать пиццу или спагетти «а ля наполетана»…
И что вы думаете? Бедняга становился к плите, чтобы удовлетворить мимолетный каприз возлюбленной.
Когда пицца была готова, она заявляла, что хочет мороженого…
В четыре часа утра, доставив мороженое из ночного ресторана, несчастный Ромео узнавал, что его краля хочет ананас…
И так повторялось по три раза на неделе!
Случались вещи и посерьёзнее. Бевилакву собирались перевести на работу в итальянское посольство в Вашингтоне — возлюбленная категорически отвергла это предложение. С её слов, это помешало бы её служебному росту. И где?! Здесь, в Катманду!
И это при всём том, господа, что обычно у женщин на первом месте — чувства, а не работа. Кроме того, женщины, как правило, очень серьёзно воспринимают партнёра, но не очень серьёзно себя. В случае же с Бевилаквой всё было наоборот…
Некоторое время спустя итальянец из оставленного на прикроватной тумбочке письма узнал истинную причину, по которой женщина отказалась ехать в Штаты. В Вашингтоне проживали её родители, у которых на иждивении как раз и находилась её дочь. Тогда же несчастный узнал и возраст своей возлюбленной…
И вы знаете, как она отреагировала на эти его открытия? Просто съездила в Женеву и во всемирно известной клинике сделала косметическую операцию по омоложению кожи лица, разумеется, на деньги суженого…
Я недавно встретил её в культурном центре. Поверьте, сейчас она выглядит много моложе, чем два года назад, то есть когда Бевилаква пал жертвой её чар…
Сегодня ей и тридцати не дашь, а ведь она уже вплотную подобралась к сорокалетнему рубежу!..
Австриец обвёл притихших компаньонов протяжным взглядом, снова отхлебнул «кока-колы» и ритмично, как метроном, продолжил повествование:
— Во время второго сеанса я спросил итальянца, что в этой женщине такого, что его держит подле неё почти два года. Знаете, что он мне ответил?
«Синьор Гольдман, если бы я был на вашем месте, я бы тоже задал себе подобный вопрос. Но ответить на него толком не могу. Половине своих поступков я не нахожу объяснений. Единственное, в чем я абсолютно уверен: я не могу без неё, но и с нею тоже…
Наша совместная жизнь превратилась в ад сплошных скандалов, бесконечную цепь её придирок ко мне… Я очень устал и не знаю, что делать… Я чувствую себя собакой, которую потерял хозяин. Только вот в чём вопрос: кто хозяин меня самого? Я или она?
Я сейчас в очередной раз пытаюсь оторвать себя от неё — я ушёл, порвал с нею… Но как долго будет продолжаться моё одиночество, я не знаю, я не уверен в самом себе, поэтому, доктор, я и решил прибегнуть к вашей помощи.
Вы знаете, кто такой зомби? Так вот, ей удалось меня зомбировать. Я боюсь, что она позвонит и скажет “приходи”, я всё брошу и пойду. Мне стыдно признаться, что я дважды пытался в её присутствии выброситься из окна, но… И это была не показуха! Я действительно был на грани срыва. Почему был?! Я уже сорвался и продолжаю лететь в пропасть… Помогите мне, синьор Гольдман!»
— Более двух часов я пытался объяснить ему положение, в котором он оказался. Я сказал ему, что она старше, опытнее и сильнее. Когда они сошлись, она остановила его в развитии. У него начался затяжной прыжок через его возраст. Прыжок через себя, который ему никак не удавался, потому что был противоестественен. Сама природа тому противилась!
Я пытался убедить его, что в поисках «мира» в доме он напрасно прощает своей возлюбленной все её выходки. Потому что в перспективе постоянная напряженность может привести его к депрессии.
Ещё в течение часа я безуспешно втолковывал ему, что если его женщина не склонна к компромиссам, то ни о каком равноправии нет и речи.
Я доказывал ему, что она попросту использует его в своих корыстных интересах. Ну хотя бы для удовлетворения своего либидо, своих половых потребностей. Всё оказалось без толку…
У меня были и другие соображения на её счёт, но тогда я не решился посвящать его в них. Я лишь предложил ему пройти несколько сеансов гипноза, прописал транквилизаторы. Увы, через день его не стало…
Ещё тогда, во время нашей последней встречи, я подумал, что ему тяжело не только потому, что он не успел сформироваться как мужчина и поэтому не в силах противостоять её натиску. Дело было не столько в нем, сколько в н е й!
Мне и до сих пор она представляется женщиной-вампиром. Этаким комбинированным образчиком энергетического вампира и женщины-тирана…
Думаю, что Бевилаква — не первый молодой мужчина, который попал под пресс её очарования и… садо-мазохистских наклонностей. Затрудняюсь сказать, все ли мужчины, которых она сумела в разное время в себя влюбить, кончали так, как это случилось с беднягой итальянцем, но то, что он не последний — в этом я абсолютно уверен!
Она попросту не мыслит своего существования без молодых мужчин, которые, влюбившись в неё до беспамятства, подпитывают её своей энергией. Лишив заложенного в них природой ресурса жизненных сил, разрушив охранный барьер их психики, она таким образом доводит их до самоубийства. А затем принимается за нового. И, заметьте, с формальных позиций закона её не в чем упрекнуть! Всё ведь списывается на неуравновешенный характер её жертвы-любовника, на несчастную любовь, наконец…
Доктор умолк, поочерёдно посмотрел в глаза притихшим от впечатлений компаньонам и тихо произнёс:
— Надеюсь, господа, вы не видите в вашем покорном слуге клятвоотступника, нарушившего завет Гиппократа? Я ведь только с вами так откровенен… Никому из аккредитованных здесь дипломатов, журналистов и прочих лиц я ничего не рассказывал, хотя некоторые и пытались использовать меня в своих целях как источник информации…
— Ну что вы, герр Гольдман, — ответил за всех консул, — мы же прекрасно понимаем, что самоубийство итальянца — дело прошлое, поэтому рассказанные вами подробности его отношений с некой женщиной-демоном сегодня уже никто не сможет использовать ему во вред…
Что же касается его возлюбленной, то с нею вас клятва Гиппократа никак не связывает… А всё нами услышанное умрёт в этом кабинете, даю вам слово джентльмена!
— Кстати, герр Гольдман, — вкрадчиво обратился к доктору Фогель, — вы сказали, что недавно встретили эту женщину-вамп в культурном центре… Полагаю, что даже если мы не так молоды, как бедняга Альдо, риск угодить в её сети имеется у каждого из нас… Как её зовут?
— Сэлли Грэйвс…
В ту же секунду Полещук сорвался с унитаза, выбил закрытую на щеколду дверь и в несколько прыжков очутился на пороге кабинета, где десятью минутами раньше он оставил своих потенциальных партнёров. Партнёров? Нет, не только партнёров — интриганов и заговорщиков!
В следующей тираде, и Полещук был в этом совершенно уверен, Гольдман, идя навстречу пожеланиям компаньонов, должен был связать его имя с Сэлли, рассказать не только об упомянутой им случайной встрече, но и, что хуже, выложить свои умозаключения. А вот этого допустить разведчик никак не мог!
Войдя в кабинет, Полещук понял, что успел вовремя прервать откровения австрийца.
Облегчённо вздохнув, он с улыбкой, от которой должны были растаять снега на Эвересте, спросил:
— Господа, я не очень долго отсутствовал? Вы знаете, у меня и в самом деле появилось желание присоединиться к игре, если, конечно, вы не возражаете…
Разведчик заметил, как недобро сверкнули за стёклами очков глаза польского дипломата. Встретившись взглядом с Полещуком, он поспешил скрыть лицо за веером карт.
Гольдман и Гржинек оторопело смотрели на русского. Похоже, что теперь и они готовы были согласиться с определением, данным ему паном Каменским: «черт из катапульты». Второй раз за какие-то полчаса он вторгается в кабинет, когда его там меньше всего ожидают. Лишь консул при появлении Полещука многозначительно ухмыльнулся…
Глава пятая. К барьеру, шулер!
Первым пришёл в себя Фогель.
— Похвально, господин атташе! Очевидно, тот, с кем вы вели телефонные переговоры, сумел настроить вас на боевой лад. Браво! Знаете, как порой не хватает в нашей компании свежих идей, какого-то необычного поворота в игре, непривычных ставок, наконец. Думаю, с вашим приходом всё изменится в наших турнирах…
— Итак, вперёд, к барьеру! — воскликнул Фогель и с присущей ему ловкостью открыл карту, которую сдал ему банковавший на этот раз Гольдман.
Консул выиграл, и доктор достал из бумажника несколько хрустящих банкнот.
Каменский, разогреваемый внутренней злобой на русского, сразу поставил на кон пятьдесят долларов и вскоре удвоил банк. Поляк выиграл, и Гольдман вновь достал доллары из бумажника.
Каменский хотел было выйти из игры, но консул, не считая денег, бросил:
— Ва-банк! — и проиграл.
Одним движением он выхватил из кармана сумму проигрыша, швырнул деньги на стол и объявил:
— Ещё раз ва-банк!
Гржинек вышел из игры, Гольдман снова взял банк на себя и сразу бросил карту Полещуку. Разведчик выиграл, затем проиграл, потом снова выиграл, проиграл…
Так продолжалось около двух часов, в течение которых Полещук ни разу не держал банк. Делал он это с умыслом: надо было распалить игроков.
Разведчик собирался довести партнёров до нужной кондиции, а затем, завладев банком, пустить в ход известные ему шулерские приёмы.
«Сегодня вы все уйдёте отсюда в одних трусах, потому что на меньшее я не согласен!» — мысленно приговорил всех сидящих за столом Полещук.
Когда банк перешёл к консулу, все почувствовали, что наконец начинается серьёзная игра.
Он проиграл, однако, вопреки традиции, тут же заложил новый банк. Опять проиграл и опять стал держать следующий, третий по счёту банк. Никто не возражал, потому что все были в выигрыше, и Полещук больше всех.
Свой первоначальный капитал, триста долларов, одолженные у Сэлли, он спрятал поглубже в карман, решив ни в коем случае ими не рисковать. Затем он сам заложил банк, вскоре удвоил его, снял, и в дальнейшем счастье уже не изменяло ему и при других, часто сменявших друг друга банкометах.
Сумма в тысячу долларов, которую он должен был вернуть в кассу резидентуры, уже была превышена на пару сотен долларов, когда консул предложил прервать игру и промочить горло чем-нибудь покрепче.
— Угощает тот, кто больше всех выиграл! — скомандовал Фогель.
Полещук, полагая, что это традиция клуба, с готовностью нажал кнопку вызова официанта.
Восточные демократы и Гольдман от виски отказались, предпочтя ему местное сухое вино.
Полещук, находясь в превосходном расположении духа, распорядился принести каждому по бутылке вина — знай наших, оборванцы с восточной окраины Европы! — себе же заказал бутылку любимого напитка — виски.
— Судя по объёму вашего заказа, — вкрадчиво произнес консул, — вы намерены играть до утра, не так ли, господин атташе?
— А почему бы и нет! — воскликнул Полещук.
— Видите ли, господин атташе, независимо от того, как складывается игра, мы играем только до часу ночи и ни минутой дольше… Такова традиция!
Полещук посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать.
— Ну, тогда к барьеру, господа, не будем терять времени!
Поделиться книгой: