Помоги проекту - поделись книгой:
Собрание шевельнулось. Легкая дрожь, казалось, потрясла зал.
— Я не буду приводить цифр, — проговорил профессор Крот с деланным, слегка напыщенным спокойствием, — сейчас я могу только сказать, что мы охватили обследованием площадь в шестьдесят гектаров. Можно было бы перенести обследование и за пределы этих шестидесяти гектаров, но это не изменило бы итогов. Вывод остался бы прежний, а именно: кривушинские апатиты не могут быть использованы в интересах местного сельского хозяйства. Разумеется, в результате дальнейшего обследования мы получили бы дополнительные материалы в виде новых цифр. Эти цифры могли бы уточнить наш вывод, но они не изменили бы его существа. С сознанием полной ответственности за свои слова, я заявляю настоящему собранию: при современном состоянии обогатительной техники кривушинские апатиты, безусловно, не могут пойти в эксплуатацию. Я говорил уже о том, что в процессе работы нашей экспедиции направление самой работы весьма резко изменилось. Пятнадцатого июля, — в тот самый день, когда мы подвели предварительные итоги нашей работы, в лагерь экспедиции явился из местного совхоза пионер, сообщивший нам, что в трех километрах от лагеря, на так называемом Красном Яру, произошел обвал, вследствие которого обнажились кости какого-то ископаемого. Пионер провел нас к обрыву. По счастливой случайности, обвал обнажил костеносный пласт, совершенно не затронув костяка. Некоторые кости заметно выдавались из стены обрыва. На следующий день мы перенесли лагерь к Красному Яру и приступили к съему пустых пород. Четырнадцатого августа мы добрались до костеносного пласта. Сохранность костей оказалась превосходной. Это очень ускорило темп их обработки. Пятого сентября мы упаковали ящик с последней костью, одетой в глиняный кожух. — Теперь я перейду к характеристике достижений нашей экспедиции.
Глаза профессора Крота, блестевшие из-под опущенных ресниц, быстро обежали собрание.
— Дорогие коллеги, я счастлив доложить вам, что экспедицией найден скелет индрикотерия.
Одинокий аплодисмент прозвучал, как смех на похоронах. Профессор Крот медленно побелел. Что могло означать это напряженное молчание? Может быть, они впервые слышали об индрикотерии?
Слабая надежда вернула ему видимость спокойствия.
Он выпрямился.
— Должен напомнить собранию, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — в России индрикотерий впервые был найден студентом Гайлитом в Тургайской степи. Тогда тургайская находка взволновала весь ученый мир. Индрикотерий был найден на поверхности и кости его подверглись сильному разрушению, так что препараторам Академии наук во главе с уважаемым академиком Борисяком пришлось для его восстановления проделать прямо ювелирную работу. В настоящее время скелет индрикотерия украшает залы Геологического музея Академии наук. К сожалению, череп этого скелета не полон. Вообще говоря, мы до сих пор не имели цельного черепа индрикотерия. Нашей экспедиции удалось получить полный череп.
Профессор Крот на мгновенье смолк. Ни одного знака одобрения! И это после стольких трудов! Безучастность аудитории становилась неприличной:
— Череп, полученный нами, имеет прекрасную сохранность. Остеологические его признаки, несомненно, свидетельствуют о том, что мы имеем дело со скелетом индрикотерия. Здесь достаточно будет сказать, что нижняя часть черепной коробки характеризуется удлиненной формой, — признак, свойственный всем примитивным носорогам, к каковым принадлежит индрикотерий. Черепная крышка также построена по типу носорога, то есть сагиттальный гребень с желобком по средней линии непрерывно переходит в надглазничные ребра. Эти признаки настолько характерны, что они совершенно исключают возможность какой бы то ни было ошибки. Должен также сказать: за пятьдесят пятым градусом северной широты находка нндрикотерия отмечается впервые. Я не буду говорить о чисто научном значении этой находки, но я хотел бы сказать, что мне, человеку, любящему Сибирь, эта находка доставляет величайшее удовлетворение. Отныне при виде прииртышских степей, кое-где одетых чахлыми березовыми колками, я получаю право с чувством глубокого волнения думать о том, что в третичный период на месте теперешних колков шумели чащи субтропического леса.
Профессор Крот чуть приметно поклонился и медленно сошел с трибуны. В зале сразу задвигались, зашептали, зашумели. Прошагав между черными рядами, профессор Крот опустился на скамейку рядом с профессором Брюном. Председатель крикнул:
— Слово предоставляется товарищу Алыгезову!
Коренастый плотный человек соскочил с подоконника.
Сапоги его прогрохотали через весь зал. Коренастым пнем он вырос над трибуной, широкие ладони легли на ее черное дерево, из-под лохматых бровей глянули раскосые, глубоко посаженные глаза.
Профессор Крот весь как-то потянулся к этому человеку, который, казалось, пришел от костров его юности. Он живо напомнил ему якутскую ссылку с бесконечными блужданиями по тайге и путешествиями по безлюдным речкам. Алыгезов, несомненно, был таежником. Глядя на его широкие плечи, профессор Крот восхищенно думал о том, что этот человек, вероятно, убил не одного медведя.
— Товарищи, — пророкотал Алыгезов густым, раскатистым басом, — я, стало быть, человек неученый и по-ученому разговаривать не умею. Я расскажу один, как говорится, случай из практики. В прошлом году, осенью, когда я был председателем в одном из ойратских аймаков, мне пришлось побывать на Телецком озере. Я, конечно, прихватил с собой ружьишко. Поохотиться мне пришлось только раз, но зато во время охоты нашел я камень, который показался мне подозрительным. Я этот камень взял с собой и, по приезде в Улалу, послал в Омск, в Геологическую разведку. При камне было письмо, в котором я просил попытать камень на содержание меди. Через два месяца получен был ответ; разведка сообщает, что присланный образец содержит медь, но что просьба моя о посылке экспедиции на Телецкое озеро может быть исполнена только в будущем году. На том дело и покончилось. В нынешнем году, по приезде в Омск, я первым делом зашел в разведку. Спрашиваю, когда будет послана экспедиция. Мне отвечают: — Пошлем только в будущем году, в текущем году предполагали послать профессора Крота, но после его направили в Кривушку, заменить же его в Телецкой экспедиции совершенно некем. Я тогда не шибко обиделся: — Ну, думаю, — апатиты вещь важная, — пускай профессор этот вопрос проработает. Теперь, когда я прослушал доклад, меня просто зло взяло. Вы только подумайте, на обследование медных месторождений некого послать, — значит, нехватка научной силы. И вот в условиях этой нехватки научная сила расходуется на поиски допотопных носорогов. Как расценить этот факт? Опять скажу: я человек неученый, — говорю это не в похвальбу, а с большим сожалением. Особенно я жалел об этом, когда мне приходилось бывать на Алтае. У меня, товарищи, есть какое-то предчувствие, что Алтай богат медью, серебром, цинком. Но какая цена этому предчувствию? Советская власть не согласится строить алтайские заводы на том основании, что у товарища Алыгезова предчувствие. Тут, товарищи, нужна наука. Я, товарищи, уважаю науку. Но я не уважаю ту науку, которая в период напряженнейшего социалистического строительства занимается зряшными делами. Я не хочу сказать, что допотопные носороги не нужны для науки. Они, конечно, нужны, но для них надо знать время. Время, товарищи, — это надо понять!
Алыгезов тряхнул косматой головой, и аплодисменты прокатились по залу. Профессор Крот опустил глаза, — он избегал чужих взглядов, ему было бы одинаково тяжело читать в этих взглядах жалость иль смех.
Он слышал, как прогрохотали сапоги Алыгезова. Потом председатель объявил:
— Слово предоставляется товарищу Воронцову!
Профессор Крот слегка пожал плечами. Нет, он не ослышался: к трибуне пробирался Сергей Сергеич. Но о чем будет говорить этот спокойный человек, никогда не выступавший на собраниях?
Тишина, ожидание, отчетливый звук шагов. Он в самом деле будет говорить. Он встал перед черной кафедрой в привычной позе оратора. Что с ним стало, — с Сергей Сергеичем? Он медленно распрямляет плечи и заводит руки за спину.
— Товарищ Алыгезов, — говорит Сергей Сергеич, — признавался здесь в том, что он человек неученый. Считаю необходимым заявить: хотя товарищ Алыгезов человек неученый, — он обнаруживает достаточно полное понимание тех задач, которые стоят перед наукой. Но товарищ Алыгезов все же слишком сурово относится к допотопным носорогам. Я думаю, — мне не надо доказывать вам, что наша находка имеет большое значение для геологической науки. То обстоятельство, что сообщение об этой находке встречено здесь нехорошим и даже зловещим молчанием — это обстоятельство объясняется, по-моему, двумя причинами: во-первых, собрание дожидалось сообщения об апатитах и носорог был сильно разочаровывающей неожиданностью, во-вторых, сам тон сообщения профессора, очевидно, раздражил собрание. В самом деле, профессор Крот восхищался здесь тем, что в третичный период на месте теперешних березовых колков шумели пышные субтропические леса. Любовь к красивому словцу, которая как вы знаете, присуща нашему профессору, весьма чувствительно его подвела. Я не буду говорить о субтропических лесах.
Я должен напомнить собранию, что работы нашей экспедиции проходили в районе Кривуш и некого зерносовхоза, занимающего нейтральное положение в системе прииртышских зерновых фабрик. Считаю нужным обратить на это ваше внимание.
Общая площадь прииртышских зерносовхозов выражается солидной цифрой в шестьсот пятьдесят тысяч га. Северная половина этого огромного массива лежит еще в области лесостепи. По мере продвижения на юг березовые колки встречаются реже. Южная часть массива лежит уже в чисто степной области. Большинство южно-иртышских совхозов развернулись на целинных землях. Почва — бедный гумусными веществами чернозем. Этот чернозем, при отсутствии какой бы то ни было смены культур, быстро истощится. Я вполне согласен с одним работником зерносовхоза, который утверждает, что проблема искусственных удобрений для такого зерносовхоза, как Кривушинский, станет актуальной через три, через четыре года.
Сергей Сергеич свел ладони и торопливо откашлялся.
— Товарищи, вам, конечно, известно, как у нас обстоит дело с удобрениями. Сибирь может производить калийные и нитратные удобрения. Что касается фосфоритов, то поиски в этом направлении до сих пор не дали благоприятных результатов. Сейчас стали поговаривать о ввозе в Сибирь хибинских апатитов. Здесь думают воспользоваться Карской экспедицией. Но при этих условиях апатиты обойдутся нам слишком дорого.
Отсюда понятен огромный интерес, с которым советская общественность отнеслась к кривушинским апатитам. В организации нашей экспедиции большое участие приняла местная газета, а также местное ученое общество. Наша экспедиция была превосходно обставлена, но основную свою установку она все же не выполнила.
Сергей Сергеич внимательно оглядел зал. Знакомые лица проплыли перед ним. Глаза его остановились на профессоре Кроте. Он слегка прищурился.
— Профессор Крот может сказать, что судьба кривушинских апатитов зависит не от его воли, а от тех цифр, которые получены в процессе рекогносцировочного обследования. Такую постановку вопроса я посчитал бы неверной. Я не хочу, конечно, сказать, что цифры вещь пустяковая. Напротив, именно на цифры я хочу обратить ваше внимание. Профессор Крот говорил здесь о том, что обследованием было охвачено шестьдесят гектаров. Мы, действительно, обследовали шестьдесят гектаров, выводы профессора обоснованы именно на материале этого обследования. Здесь-то и возникает вопрос: — а не могли бы измениться выводы профессора, если бы обследованием было охвачено не шестьдесят гектаров, а допустим — сто шестьдесят! Такую площадь мы могли бы охватить, если бы, как выражается профессор, направление нашей работы не изменилось. Лично я такую возможность, то есть возможность изменения выводов, допускаю, может быть, эта возможность не очень большая, но меня все же гнетет сознание непоправимой ошибки. Можно согласиться с профессором, когда он говорит, что кривушинские апатиты сомнительны, но работу с ними все же нужно было продолжать, потому что, — повторяю, — какая-то возможность для обратного вывода несомненно была. Почему же профессор Крот оставил эту возможность неиспользованной? Профессор Крот не использовал эту возможность, потому что все его внимание переключилось на индрикотерия. Это легко понять: индрикотерий — штука эффектная, апатиты — ни то, ни се, потому что неизвестно, будет ли с ними толк.
Сергей Сергеич слегка наклонился вперед. Ему было трудно говорить. Он был очень бледен. Напряженная немота зала заметно его волновала.
— Конечно, товарищи, я не могу обвинить одного только профессора Крота за неиспользование этой возможности. Здесь есть доля и моей вины. Я должен был бы убедить профессора в том, что в данной обстановке, в данных конкретных условиях нам нужно до более подходящего момента отказаться от раскопок индрикотерия ради выполнения нашей основной задачи — задачи подробного обследования апатитов. Я этого не сделал и сейчас считаю это своей ошибкой.
Сергей Сергеич поднес руку к воротнику куртки. Пальцы его дрожали. Он расстегнул воротник и резко выпрямился:
— Здесь много было произнесено слов о науке и социалистическом строительстве. Слова эти были достаточно отвлеченны. Один только товарищ Алыгезов привел конкретный пример с профессором Кротом. Я тоже хочу остановиться на конкретном примере. Я говорил уже собранию, насколько остра фосфорная проблема. Судьба сельского хозяйства Сибири и в частности судьба прииртышских зерносовхозов в большой степени зависит от разрешения этой проблемы. Кривушинские апатиты имеют большое значение, но к их обследованию профессор Крот подошел слишком поверхностно. Профессор Крот не захотел заниматься кривушинскими апатитами потому, что при современном состоянии обогатительной техники они не могут иметь промышленного значения. Мне кажется, профессор забывает, что современная техника развивается необычайно бурными темпами. Я вполне допускаю, что в течение ближайших трех-четырех лет техника обогащения фосфоритов резко сдвинется вперед. Она должна сдвинуться, потому что этого требуют интересы социалистического строительства. И как только это произойдет, выводы профессора Крота в отношении кривушинских апатитов будут решительно опровергнуты.
Взрыв аплодисментов потрясает музейные стены. Сергей Сергеич вынимает платок. Он хочет что-то сказать, он поднимает руку, но шум не прекращается. Он безнадежно улыбается и, вытирая лоб, сходит с трибуны. Председатель, постукивая карандашом по горлышку графина, вызывает следующего оратора.
Следующий оратор повторяет предыдущего. Профессор Крот раздраженно хмурится. К чему эта словесная жвачка? Он один здесь среди этих людей, которые смеются над ним или же оскорбительно его жалеют.
Газетный репортер — единственный, пожалуй, человек, у которого нет ни смеха, ни жалости. У него ничего нет, кроме записной книжки. Он как сейсмограф. Он регистрирует колебания почвы.
Профессор Крот смотрит на репортера и думает о том, что теперь его освободят от интервью. В этом — единственное преимущество его положения. Он улыбается репортеру и беззвучно шепчет:
— Строчите, коллега, строчите!
Пятый оратор сменяется шестым. Все упреки давно произнесены, но шестой все же повторяет:
— Поступок профессора Крота должен быть решительно осужден!
Профессор Брюн склоняется к профессору Кроту. Его одутловатое лицо пылает возмущением.
— Что они понимают, свинопасы! — шепчет он тихо.
Профессор Крот церемонно улыбается. Он благодарит за участие. Он говорит о том, что это участие особенно ценно, потому что оно исходит от ученого, являющегося автором двухтомной монографии о скакунах и жужелицах Тобольского севера.
Профессор Брюн бледнеет: что это, бестактность иль издевательство? Неужели профессор Крот не знает, что не больше как месяц тому назад в местной газете напечатан ругательный фельетон об этой самой двухтомной монографии?
Профессор Брюн демонстративно отодвигается. Профессор Крот вскакивает и устремляется к выходу. Он проходит мимо изумленных зрителей. Репортер вскидывает на него близорукие глаза. Он кланяется репортеру и стремительно шепчет:
— До свиданья!
Потная, рыхлая ночь притаилась на улицах. Только что прошел дождь. Капель еще падает с крыш, лужицы тускло поблескивают.
Тишина, сырость, запах опавшей листвы. Профессор рад своему одиночеству. Он может теперь подумать о том, что с ним произошло. Еще не все потеряно. В конце концов, этого нужно было ждать. Его удивляло только выступление Сергей Сергеича. До сих пор он знал Сергея Сергеича, как скромного молодого человека. То, о чем он говорил на собрании, удивило профессора, но не обидело его. Сознание непоправимой катастрофы было вызвано чем-то иным.
Профессор Крот остановился на краю лужицы. Одинокий прохожий взглянул на него и прошагал дальше.
Профессор Крот машинально обошел лужицу. Кто-то окликнул его.
Он обернулся. К нему, рука об руку с директором Кривушинского зерносовхоза, шла Нина.
Он обрадовано улыбнулся: ему стало понятно: Нина — только она одна может освободить его от смутного ощущения катастрофы.
Он шагнул к ней навстречу.
— Едва вас нашла, — проговорила Нина, войдя в светлый круг фонаря. — Вот в чем дело, Петр Карлович. Я должна вам сказать, что с завтрашнего дня я не смогу у вас работать.
— Почему? — пробормотал профессор Крот. Он почувствовал недоброе, как только увидел ее лицо, показавшееся ему странно незнакомым.
— Дело в том, Петр Карлович, что я организовала группy студентов и эта группа с завтрашнего дня начинает ударными темпами издать методы полевых почвенных обследований. Разумеется, мы проработаем также почвенный анализ, и весной, как только начнется практика, по договору с товарищем Лаппой (Нина кивнула на директора), — поедем в Кривушинский зерносовхоз.
— Очень хорошо, — пробормотал профессор Крот. Он поклонился и, соединив Нину и директора одним взглядом, тихо добавил:
— Желаю успеха!
У моста неуклюже покачивались лихтера Карской экспедиции. Белые лучи прожекторов скрестились над ними, сгорбленные фигуры двигались по широким трапам, железные руки лебедок тянулись к берегу. Они несли какие-то грузы. Быть может, они несли хибинские апатиты.
Профессор Крот не знал этого. Он стоял на мосту, подняв воротник плаща. Под ним струилась река, большая и спокойная.
Каланча обронила одиннадцать ударов. Где-то в затоне проревел пароход. Профессор вынул часы и, не посмотрев на циферблат, сунул их обратно.
Потом он побрел.
Он прибрел в институт, — тяжелая дверь хлопнула. Не ответив на поклон сонного швейцара, он прошагал по вестибюлю и поднялся во второй этаж. Пройдя по коридору, он остановился у белой двери, на которой чернела дощечка с надписью «Геологический музей».
Улитка уходила в раковину. Ему нужно было отсидеться от дум. Геологический музей был его раковиной.
Он отпер дверь. В передней было темно. Он ощупью повесил шляпу и прошел в кабинет. Луна дробилась на холодном паркете. Он дал свет. Холодные грани кристаллов блеснули на его столе. Он медленно оглядел комнату. Ничто не переменилось за время его отсутствия. Мраморные олени бежали но бархатному полю скатерти, шаманская кованая гагара распласталась над столом, сабля сибирского землепроходца мирно ржавела над продавленным диваном.
Профессор удовлетворенно гмыкнул. Раковина ждала его. Диван предлагал ему дружественные объятья.
Внезапно он вздрогнул. В простенке между книжными шкафами он увидел поясной портрет якута из Назимовского улуса. Ему показалось, что якут похож на товарища Алыгезова.
Так Алыгезов настиг его. Все стало ясным. Алыгезов поразительно походил на якута и это живо напоминало профессору образы якутской ссылки.
— Время надо понять! — пробормотал профессор Крот.
Очень странно! Алыгезов произнес ту самую фразу, которая была написана на транспаранте, висевшем в его студенческой комнате. Он сам выписал ее из какой-то книги. Там она звучала несколько иначе.
— «Время надо чувствовать», — сказано было там, — «лодка жизни только тогда ждет вперед, когда время наполняет ее парус попутным ветром».
Ветер времени, — он его чувствовал! Ветер был с ним в те ночи и дни, когда он поджидал смерть. Ветер был с ним, когда он шел в якутскую ссылку.
И после, когда он возвращался из ссылки, чувство времени не оставляло сто.
За годы ссылки сверстники его сильно продвинулись вперед. Они стали довольно известными врачами иль довольно приметными адвокатами. Они стали тем, что тогда называлось «люди с положением». У него не было положения. Он был человеком погубленной карьеры. Его это мало огорчало. Он не завидовал сверстникам. Он знал, что время было не с ними. Мышья беготня их жизни смешила его. Он шел своим путем. Годы ссылки не были для него потерянными: в Якутии он стал поэтом. Он стал также ученым. Его не смущало пренебрежение, с которым относились к нему поэты. Он знал, что иначе не могло быть, потому что они воспевали изысканность, а он воспевал тайгу и древних пращуров. Его не смущало также недоверие ученых. Они не доверяли ему потому, что он был человеком без положения. Кроме того, он писал стихи и одевался, как лейтенант Глан.
Все это нисколько его не волновало.
Он одинаково смеялся над поэтами и над учеными. Он не ходил к ним и не пускал их к себе. Он жил один. Его лето было посвящено экспедициям. Зимой он замыкался в кабинете. Его время принадлежало стихам и науке.
Он презирал собратьев по институту с их никчемными монографиями о скакунах и жужелицах. Он переносил только общество своих учеников. Он надеялся поднять их до горных вершин одиночества. Так он жил, — ученый поэт.
Он жил так до того часа, когда вокруг раздался близкий гул катастрофы.
Он еще не знал, что с ним произошло. Было только известно, что время покинуло его. Как-то раз на вершине горы он видел однобокое дерево. Все ветви этого дерева были обращены в ту сторону, которая была закрыта от суровых ветров. Он был похож на такое дерево. Он слишком долго прозябал в кабинете, защищенный от ветров жизни.
И вот время его покинуло. Оно покинуло его не вчера и не сегодня. Нина не захотела встать с ним рядом, потому что у нее сохранилось чувство времени.
Неизвестно еще, что с ним будет. У него нет еще двухтомной монографии о скакунах и жужелицах. Но она может появиться.
Она может появиться, потому что ветер его покинул, — ветер времени.
Он распахнул двери, ведущие в музей.
Знакомое зрелище предстало перед ним.
Серебро луны блестело на паркете и на стекле витрин. Птеродактиль разбросал по стене черные крылья. Мамонт занес над паркетом белую ногу. Казалось, это был не музей, а затонувший мир. Лунь сомкнулась над ним, как вода океана.
Профессор постоял перед мамонтом.
— Стоишь? — сказал он, похлопывая его по бедру. Мамонт не ответил.
Профессор подошел к окну. Прямо перед ним встала полуразрушенная стена крепости и легкая арка ворот. В просвет арки он увидел луну, иззябшую и круглую. Он увидел также реку, покачивающую колыбели барж. Ночная работа шла. Железные руки лебедок несли на берег заморские грузы. Быть может, они несли апатиты.
Профессор не знал этого. Ему было холодно. Дыхание его осело на стекло седой дымкой. Он вдруг заметил, что руки его затянуты в перчатки.
Протянув палец, он вывел на седой дымке: «Безрогий носорог».
Приложения
В № 11–12 «Сиб. Огней» за 1931 год помещена повесть М. Никитина — «Безрогий носорог». Сравнительно с последним беллетристическим произведением того же автора — «Суданский негр» — «Безрогий носорог» несомненный шаг вперед.
Видно, что автор пытается понять нашу современность, понять значение нашей эпохи и происходящих в ней событий. Но пытаться это не значит еще понять правильно и на все, как говорят, сто процентов, и в «Безрогом носороге» есть ряд существенных промахов.
Сущность повести заключается в том, что некий проф. Крот, в прошлом либерально настроенный к революции интеллигент (в 1905 году, видя черносотенную демонстрацию «негодует» и стреляет в нее с балкона, за что попадает в ссылку), в наши дни профессор геологии, назначается начальником геологоразведочной экспедиции, задача которой заключается в том, чтобы найти месторождения апатитов (вещества, необходимые для удобрения почвы). В процессе работы профессор приходит к выводу, что местные апатиты не имеют промышленного значения. В это время пионеротряд сообщает ему, что недалеко от стоянки экспедиции, в «Красном Яре», произошел обвал и видны кости какого-то скелета. Профессор идет на место обвала и устанавливает, что это скелет древнейшего животного индрекотерия <sic!>.
Поделиться книгой: