Безрогий носорог

Отказ пионеров, несомненно, его огорошил. Нине было легче понять причину этого отказа. Ей даже не нужно было обращаться к воспоминаниям детства. На месте пионеров она поступила бы точно так же, как поступили они. Она чувствовала власть этой дикой земли, над которой грохотал бешеный прибой работы.

По ночам она подолгу сидела у палатки, прислушиваясь к отдаленному топоту катерпиллеров. Она смотрела в огненные глаза автомобильных фар и ей тогда казалось, что по земле ползают чудовищные ящеры, о которых столь увлекательно говорил профессор Крот.

* * *

Кости были огромные и коричневые. После того, как их извлекали на поверхность, они проклеивались столярным клеем и облеплялись глиной.

Погода не мешала работам. Дни стояли жаркие, глина затвердевала в виде уродливой каменной бабы.

Дни проходили, не отмеченные событиями.

Нине запомнился один только вечер, когда все участники экспедиции собрались у костра и Сергей Сергеич начал рассказывать разные истории из своей прошлой жизни на Дальнем Востоке. Всегда молчаливый, немного даже угрюмый, Сергей Сергеич не был искусным рассказчиком. И все же Нину захватил рассказ о партизане Тряпицыне, который сжег город Николаевск-на-Амуре.

Изменяя обычному своему спокойствию, Сергей Сергеич отзывался о Тряпицыне с нескрываемой злобой:

— Яркий представитель атавизма, — говорил он, жадно закладывая табачный дым, — представьте себе, — детина саженного роста одержим навязчивой идеей такого порядка: надо истребить города и вернуть человечество на лоно природы.

Волнение Сергей Сергеича передалось Нине. Профессор насмешливо пробормотал:

— Руссо по-российски.

Нина метнула на профессора мгновенный взгляд.

— Приклеил ярлычок! — прошептала она, досадливо морщась. Странное дело, его нельзя поймать врасплох! Кажется, на любой случай у него приготовлена острота, историческая справка иль подходящая цитата. Сейчас он произнес фразу о Руссо. Если бы с ним заговорили об изменчивой доходности земельных участков, он сказал бы, улыбаясь пренебрежительно и насмешливо, что этот факт был известен еще две тысячи лет тому назад и что Катон Старший разработал для помещиков Римской империи прекрасную таблицу, на которой первое место по доходности принадлежало участку земли, занятому виноградником, а последнее — участку, занятому дубовой рощей.

Неожиданно Нина подумала о директоре зерносовхоза. Он встал перед ее глазами, — невысокий, худощавый, с твердым профилем и преждевременно поседевшими висками. Сравнение навернулось невольно. Она подумала о том, что директор, пожалуй, ничего не знает ни о Руссо, ни о Катоне Старшем и что его знания проникнуты узким практицизмом. Ему известно, что по пласту надо сеять твердую пшеницу, что осеннее дискование облегчает накопление влаги и что работа одного «Катерпиллера» равна работе трех «Интернационалов». Он не смог бы украсить свою речь звучной остротой иль проницательной цитатой. Если он заговорит об организации крупного хозяйства, он не сошлется на древних римлян, которые превосходно разрешали эту задачу в своих обширных латифундиях.

Если бы опыт латифундий был нужен директору для дела, он, несомненно, обратился бы к этому опыту. Но римляне были для него бесполезны. Поэтому он проходил мимо них.

Катон Старший и Руссо! Директор зерносовхоза не может позволить себе роскоши знать, что они говорили по тому или иному поводу. Да, он не может этого знать, потому что все внимание поглощено делами зерносовхоза. В конце концов, он только рычаг очень большой и очень сложной машины. Рычаг этот освобожден от всяких украшений, потому что украшения отяжелили бы его и замедлили бы его бег.

Размышления эти были неожиданными. Встревожив Нину, они как-то осложнили ее отношения к профессору Кроту.

* * *

Работы подвигались к концу. Настал такой день, когда кривушинский телеграф передал в город телеграмму с вызовом катера и паузка. По расчетам профессора, катер должен был прийти пятого сентября. К этому времени нужно было закончить обработку последних костей.

Между тем, сентябрь давал себя чувствовать. Утром изыскатели просыпались а своих палатках, дрожа от холода. Дни проходили хмурые, с резким ветром и небольшими, угнетающе-скучными дождями.

Условия работы резко ухудшились. Глина подсыхала медленно. Запас продовольствия подходил к концу. Уже не было сахара — изыскателям пришлось отказаться от кофе, несмотря на то, что оно поддерживало их мужество в пронзительно-холодные часы утра.

В последнюю неделю работать было особенно трудно.

Вечером четвертого сентября четыре еще не вполне просохшие глиняные культяпки были заколочены в ящики и снесены к деревянным мосткам, около которых громоздились ранее приготовленные ящики.

Профессор отпустил казаков. Теперь дело было только за катером. Изыскатели разбрелись по палаткам. Они были так утомлены, что не стали даже дожидаться ужина.

Они уснули, едва прикоснувшись к постели.

Не уснула только Инна.

Она не уснула потому, что в палатку ее прокралась тоска.

Ночь была холодная, — с рыхлым и сырым ветром. Зябко кутаясь в одеяло, Нина неторопливо ворошила бессонные мысли. Она думала об институте, о профессоре, о совхозе. Постепенно ее мысли сосредоточились на директоре.

Перед ее глазами мелькали картины того дня, который в ее памяти был отмечен блеском голубоватых молний. Она снова видела желтеющий разлив пшеницы, бугристую пашню и гессенские палатки. Она видела также пыльную ленту дороги и черный табун туч, бегущий вслед автомобилю.

Иллюзия была столь полная, что на мгновение она даже услышала ровный шум мотора.

Это было похоже на короткую вспышку молнии.

Пыль, духота, темная волна ветра. Руки директора лежат на руле. Машина с разбега останавливается. Они выпрыгивают наземь и бегут, взявшись за руки. Первые капли дождя холодят лицо. Директор ускоряет бег, но дождь не ждет. Он похлопывает их по плечу, он бьет им в лицо. Бежать теперь бесполезно. Они неторопливо подходят к комбайну, директор усаживается на жатвенное полотнище и вступает в разговор с трактористами, которые сидят под ящиком зерновоза. Директор говорит с ними о брезентах, о перегрузочном амбаре, о пристани Клин. Потом он спрашивает, куда запропастился комбайнер. В ответ на это раздается приглушенный голос и из-под ног директора появляется черная голова. Затем появляются плечи, и комбайнер, смеясь, вылезает из-под жатвенного полотнища. Он усаживается рядом с директором и они начинают говорить о ножевых сегментах. Комбайнер непринужденно размахивает руками, дождь бьет его по спине и он, будто стоя под душем, ежится и похлопывает себя по плечам.

Счастливое, глубокое спокойствие, обозначающее конец дождя. Автомобиль, заляпанный грязью, подлетает к высокому крыльцу. Квартира директора: комната, в которой стоит стол, чемодан и койка. Нина промокла до нитки. Директор, смеясь, выкладывает из чемодана свои рубашки, носки, бриджи. Потом он уходит и Нина остается наедине с непривычными вещами. Особенно сильно смущают ее трусики директора. Она нерешительно откладывает их в сторону. Войдя в комнату, директор находит свои трусики на своей же постели. Нине незачем выходить. Директор просит ее только отвернуться. Переодевшись, он начинает греметь электрической кастрюлей. Неожиданно глаза его встречаются с глазами Нины, он лукаво косится в сторону трусиков, и вдруг оба они взрываются безудержным смехом.

Автомобиль, просторная комната, обжигающий чай… А теперь — тоска. Откуда она приходит? Может быть, ее напевает ветер?

* * *

Утром были закончены последние приготовления к отъезду. Лагерь сразу приобрел нежилой вид: около палаток тускло блестели консервные банки, между черных круговин, оставленных погасшими кострами, валялись обрывки рогож, смятые бумаги, брошенные ящики. Люди неживыми тенями бродили среди этого запустенья, скучливо поглядывая в ту сторону, откуда должен был появиться катер.

В трех километрах от лагеря, по тряской и ненадежной луговине, пролегала дамба, ведущая на пристань. Там тарахтели зерновозы, там ревели автомобильные сирены и бешеный прибой грохота не умолкал ни днем, ни ночью. Раньше, когда изыскателя были заняты работой, они как-то не замечали этого грохота. Теперь он особенно остро подчеркивал лагерное безделье.

Часы проходили томительно, как на вокзале. Профессор раз десять проверил свои подсчеты и каждый раз получалось так, что катер должен был прийти не позже пятого числа.

День отцветал, медленно и вяло. Вечер был отмечен небольшим дождем. Потом навалился влажный сумрак. Катер не появлялся…

Он пришел только на третий день.

Обитатели лагеря встретили его, стоя на зыбких мостках.

Первым выскочил на мостки Василий Васильич Званцев, — командир катера.

Это был человек с белой бородой патриарха и сизым носом пьяницы. Оглаживая спутанную ветром бороду, Василий Васильич сразу отвел от себя все упреки за промедление.

Он сказал, что приказ о выходе в Кривушку был получен им в тот самый день, когда катер только что встал в затон для довольно основательного ремонта.

Из затона катер мог выйти только вчера в шесть часов вечера. Пройдя без остановки сто двадцать километров, Василий Васильевич подошел к пристани «Клин», чтобы забрать горючее. Здесь Василий Васильич столкнулся с директором Кривушинского зерносовхоза. Директор заявил, что он забирает катер, так как для перевозки хлебных грузов ему нужно мелкосидящее судно, которое могло бы плавать по Кривушке, буксируя паузок и две тоболки. Василий Васильич сказал директору, что он подчиняется только распоряжениям Госпароходства. Директор кинулся к телефону, соединился с кривушинским телеграфом и начал выкрикивать какую-то телеграмму. Пока директор стоял у телефона, Василий Васильич отвалил от пристани и пошел в Кривушку.

Все это Василий Васильевич рассказал профессору, стоя на зыбких мостках, в то время как рядом с мостками покачивались узкий белый катер и грязный паузок.

* * *

Погрузка затянулась до вечера. Матросы понесли к мосткам последний ящик, когда над обрывом возник зеленый Форд. Нина сразу узнала машину директора.

Выскочив из автомобиля, директор зашагал к тропинке, сбегающей к мосткам. Матросы поставили ящик у самой воды и застыли в ожидании. Нина не смотрела на тропинку. Не видя ее, она все же чувствовала приближение директора.

Голос его прозвучал в напряженной тишине. Он поздоровался и протянул Василию Васильичу небрежно смятую бумажку.

— Вот вам приказ, — сказал он негромко.

Василий Васильич вынул из кармана потертый футляр, раскрыл его, извлек очки и оседлал ими свой сизый нос. Он поднес к глазам бумажку, и его желтые, обкуренные усы медленно зашевелились. Казалось, он хотел продлить минуты ожиданья. Профессор нетерпеливо покусывал губы, директор слегка покачивался, привставая на носки и поскрипывая крагами, Нина старательно пряталась от внимательных, будто обшаривающих глаз Сергея Сергеича.

— Правильно, — крикнул вдруг старый капитан, — катеришка мой, согласно приказу, поступает в распоряжение зерносовхоза.

Он хлопнул бумажкой по широкой ладони и поглядел на профессора поверх очков:

— Я доставлю вас на пристань Клин, а там вам придется пересесть на пароход.

Профессор резко обернулся к директору.

— Гражданин Лаппа, я буду протестовать! Это издевательство над наукой!

Профессор задыхался от гнева, лицо его покрылось белыми пятнами, рука, теребившая бороду, заметно дрожала. Нине были знакомы эти яростные взрывы.

Сжигая директора раскаленными угольками глаз, профессор кричал, что он не может допустить лишней перегрузки, так как он везет очень ценный материал и при перегрузке этот материал может очень сильно пострадать. Он кричал, что за его плечами двадцать пять лет научной работы и что люди, подобные гражданину Лаппе, губят русскую науку.

Директор выслушивал эти выкрики в полном молчании. Он стоял совершенно неподвижно и только пальцы его теребили полу рубахи.

Неожиданно профессор смолк. Директор поднял на него спокойные, внимательные глаза.

— Вы кончили? — спросил он тихо. Профессор пожевал губами, синеватые перепонки век медленно сомкнулись.

— Откричался! — шепнул Нине Сергей Сергеич.

Директор шагнул вперед.

— Послушайте теперь, что я вам скажу. Наш совхоз должен выдать двадцать пять тысяч тонн зерна. От пристани Клин наша главная усадьба отделена расстоянием в восемнадцать километров. Мы имеем сорок трехтонных грузовиков и двадцать восемь полуторатонных. Мы можем выбросить на пристань не более трех тысяч тонн в сутки. Но д ля того, чтобы комбайны работали бесперебойно, мы должны выбрасывать не менее трех с половиной тысяч тонн. Положение очень серьезное. Мы стараемся использовать все возможности. Катер — одна из этих возможностей. Дело в том, что участок номер четыре, расположенный по берегу Кривушки, отстоит от пристани в сорока верстах. В смысле транспорта это наиболее трудный участок. Мы расчитываем, что катер поднимет не только паузок, но и две-три лодки. Во всяком случае, до устья Кривушки он пойдет по течению и, следовательно, такую нагрузку выдержит. Паузок и две лодки — это около восемнадцати тонн. Катер заменит пять-шесть грузовиков. Расчет очень простой. Что касается издевательства, то это вы оставьте!

Директор слегка наклонился вперед, едва приметная улыбка тронула его губы.

— Издевательства вы оставьте, — повторил он, выпрямляясь и отбрасывая назад спутанные волосы, — поверьте, если б ваше дело для науки было первоочередным, я, наверное, не посягнул бы на катер. Не горячитесь, — директор предупреждающе поднял руку, — я уже говорил вам однажды: мы переживаем суровое время, страна борется за хлеб, за железо, страна борется за свою жизнь, — эта борьба требует величайшего напряжения. Мы не хотим примириться с тем, чтобы эти силы расходовались не по прямому назначению. Это инстинкт самосохранения, — не больше и не меньше. Впрочем, что об этом толковать?

Директор обежал глазами временную пристань. Катер белый и легкий покачивался по одну сторону мостков, паузок встал по другую сторону. Матросы толпились у ящика, поставленного на влажную гальку. Они покуривали и равнодушно прислушивались к спору.

Расслышав легкий смешок, директор обернулся к ним и резко крикнул:

— Кончайте погрузку, ребята!

Матросы перебросились какими-то фразами. Вероятно, они были смущены тем, что ими распоряжается посторонний человек. Но голос директора прозвучал так твердо, что ослушаться было нельзя: матросы подняли ящик и осторожно ступили на мостки.

— Пойдем, — сказал директор, обращаясь к лагерным сидельцам. Сергей Сергеич подхватил свой чемодан. Профессор не двинулся с места. Директор посмотрел на него с легким недоумением. Безобразные перепонки совершенно покрыли профессорские глаза.

Директор объявил, что он проводит экспедицию до пристани Клин. Немного помолчав, директор спросил профессора, где он выбирает место — на катере или в паузке?

— Молодой человек, — отчетливо сказал профессор. — я прошу вас оставить меня в покое!

Он поднял узкие плечи и зашагал к мосткам. Он разминулся с матросами, перешагнул через борт паузка и сел на ящик. Он стал ждать.

Глава пятая

И вот пришел час отплытия и катер вспенил мелкую волну. Река всплеснулась под днищем паузка. Берег, оранжевый от заката, поплыл навстречу путникам.

Профессор сидел на носу паузка, нахохлившись невеселой птицей. На маленькой палубе отчетливо вырисовывались фигуры директора и Нины. Они сидели у штурвальной рубки, свесив ноги за борт. По временам Нина поднимала руку, стараясь прихватить волосы, спутанные ветром. Профессор вспомнил строчку стихов, где он сравнивал эти волосы с медным знаменем.

Он не сердился на Нину. Он был встревожен. Он был встревожен, как человек, который не может припомнить, что же он такое потерял.

— Медное знамя, — бормотал он, — медное знамя…

Эта строчка возникла в то самое мгновение, когда он впервые увидел Нину. Тогда был сентябрь. Тогда все окна в аудитории были распахнуты и ветер вот так же ворошил волосы девушки, сидевшей на подоконнике. Казалось, это осень забрела в аудиторию, чтобы посидеть со студентами. В сознание профессора Нина вошла именно в этом образе осени. Он так и звал ее: — Девушка-осень.

Он отметил ее из ста двадцати юношей и девушек, наполняющих аудиторию шумом несдержанных шепотов и развязных движений. Он решил, что она на целую голову выше этого грубого плебейского скопища, которое, по его мнению, стремилось овладеть наукой из-за узко практических спекулятивных соображений.

Конечно, это было доверие, оказанное в кредит. Но она не пропустила ни одной его лекции и он окончательно укрепился в своем решении. Зимой, по окончании курса, он допустил ее в лабораторию.

С тех пор она прочно вошла в его жизнь. Она приходила в лабораторию, принося с собой острый запах мороза и яркое оживление молодости. Ее смех звучал, как удары льдинок.

Сбросив шубу, она сразу принималась за работу. Движения у нее были быстрые и точные. Белая спортивная шапочка, прикрывающая медные волосы, мелькала то в одном, то в другом углу. Склоняясь над тигельком, она озабоченно супила бровь и немного по-детски приоткрывала верхнюю губу.

В те дни, когда она не выходила на работу, лаборатория как-то сразу мрачнела. К счастью, это случалось не часто. Это случалось только в те дни, когда Нина бывала на других практикумах.

Главной своей работой она все же считала работу в лаборатории. Приверженность ее к минералогии была неподдельная. В этом отношении она настолько оправдывала надежды профессора, что он начал подумывать о ней, как о будущей своей преемнице. Сравнивая ее с Сергей Сергеи-чем, он находил, что она имеет на это гораздо больше прав, нежели Сергей Сергеич.

Сергея Сергеича он считал человеком узкой и односторонней направленности. В отличие от Сергея Сергеича, Нина стремилась к широкому охвату заданной темы. Она не ограничивалась установлением тех или иных фактов, она старалась распознать ту общую идею, которая за этими фактами скрывается.

По всем признакам, из нее должен был сложиться тот тип ученого, которому профессор Крот отдавал особенное предпочтение, тип ученого-мыслителя.

Все это профессор Крот считал делом окончательно решенным. Жизнь Нины и жизнь Сергея Сергеича теснейшим образом связывались с его жизнью.

Дав оскорбительный отпор директору зерносовхоза, он вошел в паузок с твердой уверенностью в том, что Нина и Сергей Сергеич последуют за ним.

Сергей Сергеич, действительно, вошел в паузок и Нина бросила свой саквояж рядом с чемоданом Сергея Сергеича. Она занесла уже ногу над бортом паузка, но директор подхватил ее под локоть и что-то бормотнул ей на ухо. Она кивнула головой и повернулась к катеру. Перешагнув через мостки, она вспрыгнула на крохотную палубу.

Теперь они сидят у штурвальной рубки, — директор и Нина, — их ноги почти касаются волны, и ветер путает им волосы. Профессор, конечно, не сердится на Нину, но ощущение неблагополучия не оставляет его с той самой минуты, когда Нина отвернулась от паузка.

Он сидит на своем ящике, — профессор Крот, — и бормочет что-то о медном знамени. Рядом с ним сидит Сергей Сергеич. Он равнодушно раскуривает трубку. Матрос в полосатой майке развалился на корме паузка. Он напевает вполголоса и по временам сплевывает за борт.

Между тем, день клонится к вечеру. Тень от берега перекрывает половину реки, трава, оранжевая от заката, заметно темнеет.

Спокойное раздумье осенних сумерек. Впереди вырисовывается мыс, отметивший устье реки Кривушки. За мысом огромным зеркалом застыл Иртыш.

Километр, еще километр. Катер огибает мыс.

— Пароход! — вскрикивает Сергей Сергеич. У берега, на котором белеют огромные цистерны, действительно, стоит пароход.

— Опоздали, — раздраженно бормочет профессор. Сергей Сергеич встает и, сведя ладони рупором, кричит во весь голос: