Помоги проекту - поделись книгой:
— Поступайте к нам в почетные спикеры!
— Кто за почетного спикера Эмилия Ивановича?
— Ура! Единогласно!
— Папа Карло нарисует вам диплом!
— Ой, собачка! Это ваша? Как ее зовут?
Испуганную Тяпу потащили из-под стола, и она залилась визгливым лаем. Эмилий Иванович тоже растерялся, не привык он быть в центре внимания, не умел в компании. Но растерялся по-хорошему, даже покраснел. От растерянности он попытался пересчитать гостей, но после двенадцатого сбился. Потом попытался отвечать на вопросы, но безуспешно, так как вопросы сыпались градом и ответов никто не ждал. Тяпа лаяла, переходя из рук в руки, и облизывала новым знакомым щеки.
В итоге народ разбрелся по канцелярии, скрипел и хлопал дверьми, щелкал туда-сюда выключателями, стаскивал с полки фолианты, поднимая тучи пыли, всюду совал нос, пихался, прятался за углами и выскакивал с дурным «бу», вызывая визг девочек. К изумлению Эмилия Ивановича, взрослые люди вели себя как школьники, которых он вспоминал с содроганием. Он умоляюще посмотрел на Иришу, и она закричала:
— Начинаем! У нас всего два часа. Сцена первая. Папа Карло, очаг и бревно. Поехали!
— Эмилий Иванович, у тебя случайно нет холодильника? — Карабас-Барабас отвел хозяина канцелярии в сторону.
— Холодильника? — обалдел Эмилий Иванович. — Зачем?
Карабас-Барабас кашлянул и пошевелил пальцами:
— Бухло поставить. В библиотеке, сам понимаешь, дыхнуть нельзя, а у тебя здесь спокойненько. Да ты не парься, всего бутылек красненького, восстановиться после репетиции. И закушать. Только Ирише пока ни слова, а то визгу не оберешься, она у нас женщина нервная.
Эмилий Иванович кивнул и повел артиста к крошечному холодильнику в кофейной подсобке.
— Папа Карло! Бревно! На сцену! — кричала Ирина Антоновна. — Время!
— Где моя шляпа? Кто помнит, я был в шляпе? Кто спер шляпу?
— Саш, ты оставил ее в библиотеке!
— Папа Карло, давай без шляпы. Тихо!
— Все заткнулись! Шат ап![2]Поехали. Тишина!
Вспыхнул ослепительный свет, Эмилий Иванович, скромно притулившийся сбоку, вздрогнул и закрыл глаза. Ему было непривычно радостно и немного тревожно: а вдруг директор музея вздумает прогуляться в канцелярию, так, на всякий случай? И застанет вид на Мадрид? Но тут же он подумал, что рабочий день закончен, директор давно ушел, и единственный комплект ключей — у него. Запремся изнутри и никого не впустим. А завтра можно соврать, что забыл выключить свет. Вряд ли толстый Алексей Трофимович полезет заглядывать в окна. Эмилий Иванович подивился легкости, с которой придумал, что соврать. Творческое начало заразительно, не иначе.
— Бревно, на сцену! Эмилий Иванович, можно мы очаг на стенку скотчем? Мы его потом осторожненько снимем!
— Папа Карло!
— Бревно! Марина! Спрячь локти, выпирают!
— Тихо! Начинаем!
— Тяпа, тихо!
— Начали!
На сцене на табурете сидит папа Карло, печально смотрит на очаг. В углу — бревно, здоровенная кочерыжка с сучками.
Щелканье блица — Костя Фото-Мэтр на корточках ищет удачный ракурс. Снимки для истории. Эмилий Иванович снова вздрогнул и зажмурился.
— Poor me, poor me![3] — причитает папа Карло, раскачиваясь из стороны в сторону. — Один, совсем один! Ни жены, ни деток! Вот заболею, так и стакан… гм… некому подать! В смысле, воды. А был бы у меня сынок… — Он замолкает и прислушивается. Слышен явственный писк. — Кто здесь? Мыши?!
Писк повторяется. Папа Карло вскакивает, озирается, с опаской заглядывает в шкаф. Там пусто. Под стол — там тоже пусто.
— Хи-хи-хи! — слышится явственно.
Папа Карло испуганно шарахается, цепляется за ножку стола и во весь свой великолепный рост растягивается на полу. Сверху, визжа, падает бревно. Хохот. Один из софитов гаснет. Кирюша — Свет очей бросается к шнурам.
— При чем здесь упад бревна! Какого лешего ты падаешь? — орет кот Базилио. — Тебя еще не вырубили!
— Не вытесали!
— Нечаянно! — пищит Буратинка из бревна.
— Сначала! — командует Ирина Антоновна.
И так далее, и тому подобное. Актеры раздеваются — софиты жарят, как южное солнце, — и бегают в подсобку попить.
В половине девятого наконец последняя сцена — все радостно вопят и танцуют. Мигает стробоскоп; по стенам мечутся тени, заливается громким лаем Тяпа.
Отбой! Возбужденные, голодные, уставшие, актеры валятся на пол. Гаснут прожекторы, становится темно. Темноту встречают дружным визгом. Жалкие лампочки в обители Эмилия Ивановича после ярких софитов вполне бесполезны. Карабас-Барабас, не теряя времени, ныряет в холодильник, вытаскивает свертки и бутылку. Лиса Алиса достает бумажные стаканчики.
— Это что? — удивилась Ирина Антоновна. — Вино? А Эмилий Иванович разрешил?
— Разрешил! Правда, Эмилий Иванович?
— Эмилию Ивановичу тоже! Карабасик, давай! За новоселье!
— За премьеру! — поднимает бумажный стаканчик папа Карло. — Пьем стоя.
Хохот — все и так стоят, так как сидеть в канцелярии не на чем.
— За хрен с ними и за удачу с нами! — говорит кот Базилио.
Новый взрыв хохота.
Еще примерно полчаса обсуждений, крика, перепалки, и спикеры дружно выкатываются на крыльцо. Эмилий Иванович запирает дверь, и они гурьбой идут по главной аллее к выходу. Людей в парке нет, вечер прохладный, да и день будний. В светлом небе с двумя невесомыми облачками сияет полная луна. Вскрикивают потревоженные птицы в верхушках вековых лип; вот пробежал ветерок, качнулись ветки. В свете луны блестят чугунные дула старинных пушек, размещенных по периметру старого парка. Вся обстановка напоминает декорации к пьесе о чародеях, магах и всякой запредельщине. Тем более в полный накал сияет голубоватая луна… так и таращится сверху. Облачка разлетелись, серо-черное небо, пустое и бесконечное, накрыло остывающую землю непроницаемым колпаком. И вот уже легкий прозрачный туманец воспаряет из кустов, ложбинок и неровностей; и смутно белеют храмы по широкой плавной дуге, тускло светятся золотые купола на горизонте…
— Красотища! — восклицает лиса Алиса, девушка безудержная и восторженная. — И домой не хочется.
— Можно на реку, искупаться, — предложил Дуремар.
— Ага, сам купайся! Вода уже холодная. И пиявки!
— Сама ты пиявка! В реке пиявок нет. А вода еще теплая. А правда, пошли! Детское время!
— Я домой. Устала, — Ирина Антоновна зевает и закрывает рот ладошкой. — Еще раз спасибо, Эмилий Иванович, ты нас очень выручил. Еще пару репетиций, и мы готовы. Ой, моя маршрутка! Спокойной ночи всем!
И она бежит на остановку. Эмилий Иванович с сожалением смотрит ей вслед. Художник-оформитель Саша, папа Карло, тоже смотрит ей вслед. Буратинка перехватывает его взгляд, иронически хмыкает.
— Можно ко мне в мастерскую, — предлагает папа Карло.
— Ура! — радуется кот Базилио. — А горючее?
— Найдем.
— Хорошо вам, мазилам, — говорит кот Базилио. — Бабло не считаете. А я, например, гол как сокол и нищ, как паук в туалете. Пошли!
— Ура! — вопят спикеры, и им отвечают хриплым карканьем потревоженные вороны.
Ирина Антоновна вскочила в пустую маршрутку, рухнула на сиденье и закрыла глаза. На площади еще гулял народ, но чем дальше от центра, тем пустыннее становились городские улицы. Раздрызганный пикап подбирал редких пассажиров, в салоне едва слышно мурлыкала музыка. Ирина Антоновна задремала. Разбудил ее рык водителя: «Конечная! Приехали!»
Она пробежала через темный двор к своей пятиэтажке. Их район довольно спокойный, никаких чепе, но поди знай. Она влетела в слабо освещенный подъезд и стала подниматься на свой пятый этаж. На четвертом лампочка не горела, и там стоял неприятный серый полумрак. Ирина Антоновна взлетела к себе на пятый, едва не наткнулась на сидящего на верхней ступеньке мужчину, шарахнулась и вскрикнула, испытав мгновенный ужас…
В мастерской спикеры расположились кто где, и папа Карло включил электрочайник. Лиса Алиса полезла в шкафчик за чашками и ложками. И началась роскошь общения. Они выпили по несколько чашек чаю каждый, съели все сухари и каменные пряники, валявшиеся в мастерской с незапамятных времен, обсудили спектакль, Ирину и главного режиссера Молодежного театра, который с какого-то перепугу пообещал им сцену для премьеры. Иными словами, от души посплетничали.
— А не боится чувак, что мы его переиграем? — спросил кот Базилио. — Говорят, его продукция — полный отстой.
— Ты что! Отличные спектакли, билетики спрашивают за три квартала! — воскликнула лиса Алиса. — Виталя Вербицкий — большой мастер! Правда, с приветом.
— Мастер-ломастер с очень большим приветом! — фыркнул кот Базилио. — Может, сходим как-нибудь?
— Можно. Соперника надо знать в лицо.
И так далее, и тому подобное…
…Оставив пределы мастерской гостеприимного папы Карло, спикеры распрощались на площади и разлетелись по домам. Папа Карло остался один. Домой ему не хотелось. Мысленно он перебрал друзей, к которым можно завалиться просто так, в любое время дня и ночи. Получалось, есть парочка, но если честно… если честно говорить, объяснять что-то и, главное, пить ему не хотелось. Хотелось коньяку в одиночку и помолчать. Спикеры — отличные ребята, но уж очень шумные. Особенно Буратинка! Как включит децибелы… Да и лиса Алиса — девушка горластая, аж в ушах звенит.
Недолго думая, он зашел в бар «Тутси», что около театра…
…Он сидел за барной стойкой, пил коньяк и поглядывал одним глазом на экран висящего в конце стойки телевизора. Показывали фильм о любви, звук был приглушен. Женщина рыдала, цепляясь за уходящего мужчину. Он снимал с себя ее руки, что-то говорил — наверное, рассказывал, что он ее не стоит. Папа Карло ухмыльнулся — вечно одни и те же байки. Я тебя не стою, ты замечательная, ты еще встретишь своего парня — что угодно, лишь бы побыстрее свалить после ночи любви. Прощальный поцелуй в лоб, а рука за спиной уже нашаривает замок. «Я позвоню!» — и низвержение по лестнице, не дожидаясь лифта. Уф! Конечно, позвоню. Когда-нибудь. Сколько их у всякого нормального мужика, этих случайных подруг?
Женщина на экране рыдала, мужчина что-то бормотал, лицо у него было несчастное. Слабак! Тут надо действовать быстро и, главное, не вступать в долгие разговоры и выяснения отношений. Что выяснять? Разве и так не ясно? Пришел вечером, ушел утром, снова пришел, снова ушел… А она впускает, она рада — надеется, что однажды придет и останется. И все в итоге остаются при своих.
Папа Карло допил коньяк, сделал знак бармену. Вспомнил, как упала на него тощая Буратинка, и рассмеялся. Друзья удивляются — на хрен ему этот клуб? У него своя компания, старые проверенные дружбаны, правда, почти все женаты, многие по второму заходу, общие интересы, а тут какое-то детство, честное слово. Учу английский, отвечает он. Он иногда заглядывал в библиотеку полистать журналы — дизайн, графика, антиквариат, музеи — в поисках плодотворных идей. Однажды случайно попал на их сборище, стоял страшный гвалт, доходило чуть не до драки — обсуждали название клуба. Он сидел, листал журналы, а потом не выдержал — сказал: «Можно мне? Советы постороннего». Они замолчали, уставились на него, и Юра Шевчук спросил: «А ты кто?» «Я? Сказал же — посторонний, сижу, слушаю… Цель у вас какая? Говорить? Ну и не надо выдумывать велосипед. Спикеры! Клуб «Спикеры».
Потом ему позвонила Ирина Антоновна, пригласила на очередное заседание клуба «Спикеров», сказала: «Вы же теперь вроде крестного отца». Он пришел. Юра Шевчук обрадовался, хлопнул по плечу: «Как насчет по пивку опосля? А то тут одни трезвенники, блин!»
Потом загорелись ставить пьесу, долго выбирали. Ирина Антоновна написала текст на английском, даже песню придумала — сперли музыку из «Комарово», куклы пели противными тонкими голосами. Не пели, а нарочито визжали.
На роль папы Карло он прошел единогласно. Актером он еще не был. Грузчиком был, сторожем был, маляром, рекламщиком, теперь вот оформителем, а выступать не пришлось. Он сказал: «Вы что? Забудьте». А сам уже представлял
Ирина страшно обрадовалась, когда он сказал, что согласен. Вообще, между ними словно искра узнавания проскочила…
После одного из заседаний клуба — кот Базилио называл их планерками — он увязался провожать красотку Таню Соболеву. Они болтали обо всем и ни о чем, с ней было легко и просто. Она была остроумна и не боялась щекотливых тем — любовь, секс, — бросалась, как в омут головой. Около ее дома он поцеловал ее в щеку и, к своему удивлению, не почувствовал ответного трепета. Девушка превратилась в соляной столб
Папа Карло и папа Карло. Согласиться на папу Карло стоило хотя бы из-за одной Буратинки. Этот визгливый сгусток энергии налетал шаровой молнией, метался по сцене и заряжал настолько, что несколько бессонных ночей после репетиции им всем были обеспечены. Юра Шевчук — кот Базилио — откровенно валял дурака, непристойно дрыгал ногой и порывался танцевать канкан; Таня, лиса Алиса, оказалась природной актрисой! Голос, интонации, движения — все было преисполнено природной гармонии. Он не поверил, когда она сказала, что работает в котельной — а что, там читать можно, полная свобода! На вопрос, что же она читает, девушка ответила — ну мало ли, Монтеня, например. Ирина только пожала плечами: если ей нравится в котельной…
Он не заметил, как сдружился с ними. Даже не сдружился, а сроднился. Скажи ему кто, что он, трезвый, спокойный, расчетливый Алекс Немет
Он допил коньяк, взглянул на экран. Там шел мультик — кто-то за кем-то гонялся с ружьем. Папа Карло кивнул бармену и пошел из зала.
…Он позвонил в знакомую дверь. Прошелестели быстрые шаги, мигнул блик в глазке, и ему открыли. Он подумал, что она ждет. Несмотря ни на что, ждет, а он скотина…
Глава 3. Триумвират
Мгновенье… и в зале веселой и шумной
Все стихли и встали испуганно с мест,
Когда я вошел, воспаленный, безумный,
И молча на карту поставил свой крест.
— Привет, Савелий! Как жизнь, дети? А где философ?
Так обратился капитан Коля Астахов к Савелию Зотову, который с королевской точностью пришел на встречу друзей и уже минут пятнадцать маялся в одиночестве. И тут появился слегка припозднившийся капитан.
Дело происходило в баре «Тутси», излюбленном месте сходок триумвирата: философа Федора Алексеева, в прошлом оперативника, капитана полиции, сменившего, по его собственным словам, военный мундир на академическую тогу; бывшего его коллеги, тоже капитана, но в настоящем, Коли Астахова, человека решительного и далекого от всякой философии; и главного редактора отдела дамских романов местного издательства «Ар нуво» Савелия Зотова. Савелий — человек, воспитанный на чтении дамских романов, как того и требует его работа, а потому несколько оторванный от жизни, на что ему часто пеняет трезвый реалист Коля Астахов. Оторван-то Савелий оторван, но тем не менее есть что-то в его замечаниях… что-то или нечто этакое, некое жемчужное зерно, только нужно рассмотреть его и правильно истолковать. Капитан отмахивается, а Федор Алексеев толкует — он вообще человек вдумчивый, склонный к пространным рассуждениям, как и надлежит философу. «Мутный философ с мутной философией» называет его капитан, человек, как мы уже знаем, прямой и решительный, чуждый всякой мути.
Капитан Коля Астахов всегда опаздывает, несмотря на то что он человек военный. Просто удивительно, что сегодня он пришел почти вовремя и раньше Федора Алексеева. Работа у него такая — ненормированный рабочий день, все на бегу, на нервах, в неурочное время — пожрать некогда! Капитан, когда жизнь становится совершенно невыносимой, грозится уйти к брату в бизнес — снимает таким образом стресс, прекрасно понимая, что в бизнесе ему будет еще невыносимее по причине сильно развитого классового чутья и подхода.
Федор Алексеев — тот, которого еще нет на точке, — преподает философию в местном педагогическом университете, где пользуется заслуженным уважением коллег и любовью студентов, которых он называет студиозусами, учнями и недорослями — под настроение. Или вагантами. Студиозусы, учни… и так далее, хотя и любят Федора, но спуску ему не дают, всегда начеку, так и ждут, где Философ даст слабину, — устраивают дурацкие приколы и задают каверзные вопросы. Философ — кличка, как вы догадались. Философ, Препфил, Диоген (почему-то!) и Коперник. Еще Кьеркегор, но это даже не все способны выговорить. Коперник же — намек на эпизод со шляпой Федора, надетой на голову астронома, чей бронзовый бюст украшает вестибюль факультета. Обезьянничают также с клетчатым шарфом Федора и трубкой — по его убеждению, даже незажженная трубка помогает сосредоточиться. Приколы приколами, но Федору палец в рот не клади! Не на того напали. У него свое убийственное оружие — эрудиция, логика и чувство юмора. Попасться ему на язык — удовольствие ниже среднего. Голыми руками его не возьмешь, но договориться всегда можно. Достичь консенсуса и компромисса. Ему принадлежит целый ряд крылатых философских фраз, которые тут же расхватывают его подопечные. Например: «Здоровый компромисс — двигатель прогресса»; «Здоровый диалог — залог взаимопонимания». И любимая: «Смейся над собой первым», которую он потребовал философски истолковать, осмыслить и взять на вооружение. Были и другие афоризмы, законспектированные и цитируемые, но эти три оказались, по выражению студиозуса Лени Лаптева, летописца и биографа Федора, «потолком».
Плюс романтический ореол бывшего оперативника, этакого капитана ноль-ноль-семь, который до сих пор — только это строго между нами и не для прессы! — преследует, стреляет, вяжет неуловимых убийц и маньяков, дерется, а главное, вовсю использует свои серые клеточки — без него сыскари беспомощны, как слепые котята. И дерется он будь здоров! И вообще о таком
Облюбованный троицей бар «Тутси» хорош мягкими нравами публики, предпочитающей джаз и старинные романсы, а едва слышное бормотание телевизора над стойкой способствует созданию почти домашней атмосферы. «Тутси» — заведение с традициями, где ненавязчиво дают понять, что в гостях здесь побывали местные и заезжие знаменитости, не преминувшие засветиться с хозяином и одновременно барменом — толстым Митричем. Правда, кто с кем засветился, вопрос и дело вкуса. На снимках известного земляка, фотохудожника Ивана Денисенко, с размашистыми автографами: отечески улыбающийся мэр с детишками в лучших традициях соцреализма; культовый режиссер Виталий Вербицкий с косой до пояса и в бусах, похожий на викинга; лидер партии «зеленых», известный тем, что с риском для жизни лег под трактор во время акции против лесоповала в Марьиной роще; известный художник Виталий Щанский с несфокусированным взглядом и литровой кружкой пива; и многие, многие другие. В том числе и наша троица: красавчик Федор Алексеев в белом свитере с громадным воротом, бравый Коля Астахов и слегка растерянный улыбающийся Савелий Зотов — стоят плечом к плечу, а Митрич в центре, как дядька их Черномор, широко улыбающийся. В белой рубашке, с бабочкой и неизменным полотенцем через плечо.
— Федя позвонил, что задержится. Жизнь нормально. Ты как? Что у тебя, Коля?
— Я… У меня много чего, — туманно ответил капитан. — А где это он, интересно, задерживается? Каникулы, можно дурака валять с утра до вечера. Он что, женился?
— Женился? — испугался Савелий. — Федя? Откуда ты знаешь?
— А чего тогда опаздывает?
Савелий не нашелся, что сказать на столь странное замечание. Он, например, женат, но никогда не опаздывает, а, наоборот, приходит раньше.
— Я опаздываю, потому что жизнь собачья, — продолжал капитан. — Я как тот древний тип, что чистил конюшни. С той только разницей, что он вычистил, а я… — Капитан махнул рукой.
— Колечка, что случилось? — забеспокоился добрый Савелий. — Что-нибудь с Ирочкой?
— С Иркой? — удивился капитан. — При чем тут Ирка? Ничего не случилось, жива-здорова, что с ней сделается? Скорее уж со мной…
Капитан осекся и снова махнул рукой. Он хотел пожаловаться Савелию, что Ирка купила шубу, потратив деньги на ремонт машины, и, главное, он, Коля Астахов, сам виноват, так как в минуту слабости подставился, как лох, забыл, с кем имеет дело, рассказал о премии. Похвастался типа. Хотел пожаловаться Савелию, но удержался — тот сейчас расквохчется, как курица, начнет утешать, приводить дурацкие примеры из собственного куцего житейского опыта под девизом: жизнь все равно продолжается, полоса белая, полоса черная, все-таки она вертится, а там, глядишь, и Федька подгребет и вдоволь потопчется по хребту. Хлебом его не корми. Знаем, проходили. А тут такое делается! Хрен с ней, с шубой. Тем более… тем более опять-таки сам пообещал в минуту слабости, дурак, что было, то было, и чего уж тут. Но так паршиво все сложилось, все одно к одному, что… тьфу! И денег жалко.
Ирочка была гражданской женой капитана Астахова, легкомысленной моделькой в ателье культового местного кутюрье, мэтра Рощенко, или, для своих, Рощика. Не то чтобы моделькой, а скорее костюмершей, швеей, курьером, в общем, по обстоятельствам. И швец, и жнец, и на дуде игрец — это про Ирочку. Но и на подиум ее время от времени выпускали, если повезет, было и такое. Однажды, когда Зара, демонстрантка молодежной линии, подвернула ногу, Ирочка поучаствовала в трех показах. Это был триумф! Сам мэтр Рощик похвалил, сказал: «Ирка, ты класс, прямо кризис-менеджер, тебе бы росточку с полметра добавить! А так нормалек, молодчага, выручила старика!» О старике — понты и кокетство: Рощику чуть за сорок.
Поделиться книгой: