Счастье

В начале зимы сбылись мечты Пашки: у нее был свой дом. Дунька «приняла» в дом мужа, неповоротливого, малоразговорчивого парня, и решила отделиться от сестры. Дележка была бурная. Сестры ругались из-за каждого ведра, горшка, кринки. Были проданы овцы, сено, две поленницы дров, и на околице села был куплен для Пашки маленький, в два окна, дом.

Крыльцо выходило в поле. Летом ромашки цвели прямо у крыльца. Сейчас же около дома высились остроребрые, точеные сугробы снега. Ветер просвистывал дом со всех четырех сторон. Вместе с Пашкой поселилась в доме Анисья.

По утрам, выезжая с ушатом на оледенелых санках к колодцу, Пашка горбилась, стараясь шубой прикрыть свой пополневший живот. Бабы и девки делали вид, что не замечают Пашки, говорили о своих делах: о сене, о коровах, о поздних буранах. Пашка прислушивалась к робким толчкам под сердцем, и глаза ее сияли.

И, видя эти глаза, женщины добрели:

— С наследником, Паша?

— В ожиданьице ходишь?

Они наполняли ей ушат водой, рассказывали о трудностях первых родов, о свивальниках, о пеленках.

В ведрах стыла вода. Валенки прилипали ко льду.

Бабы спохватывались и торопили Пашку:

— Простынешь, молодая!.. Иди домой скорее!

Никодим Крякунов, встречая Пашку, сходил с дороги в сугроб и отворачивался в сторону.

Пашка гордо проносила свой живот, точно полный кузов груздей. И Никодим шептал:

— Вот естество, проклинай его, поноси… а оно свое берет… А ведь все на мою шею.

В одну из ночей, когда на улице бушевал свирепый буран, на калитке Пашкиного дома дегтем написали:

«Тут живет Пашка-бомба. Скоро взорвется!»

Утром Пашка соскоблила надпись косарем, отмыла горячей водой.

На другое утро всю калитку обмазали дегтем. Паша плюнула, но мыть и скоблить не стала.

На селе начиналась коллективизация. Всюду шли горячие споры о новой жизни, о новой судьбе. По вечерам в избах оставались только дети да немощные старики, а все остальные уходили на собрания. Ужинать садились под утро, с запевом петухов. Щи прокисали, ели их без аппетита.

Только Пашка никуда не ходила. Дом ее стоял, как остров, затертый льдами.

— Сказывают, третий день сходуют люди… Ты бы сходила, Пашенька, послушала… Может, и нас касается, — говорила дочери мать.

— Ни к чему это… — отмахивалась Пашка. — Вот Славик вернется, все у нас будет по-хорошему. — И она продолжала шить распашонки и одеяльца.

Как-то раз, пробившись через сугробы, к Пашке пришел Григорий Бычков.

У порога он долго искал веник и, не найдя его, принялся обивать заснеженные валенки брезентовым портфелем.

Пашка сидела у железной, вишневого накала, печки и гребешком расчесывала влажные волосы.

Она давно не видела Григория, хотя до нее и доходили слухи, что тот «пошел в гору», стал «вроде за главного».

Помнится, еще при разделе Дунька поддразнила сестру:

— А Бычков-то, Пашенька, тю-тю, утек! Он хоть и не учен, а студенту твоему не уступит!

— Ну и ладно… — отрезала Пашка. — Возьми себе, коль сладок.

Сейчас Григорий сел на лавку и положил на колени портфель. Работая секретарем сельсовета, Григорий научился с достоинством заходить в чужие избы, с достоинством присаживаться к столу, научился важно и дипломатично вести с мужиками разговор о политике, о земле, не забыв при этом вручить нужную повестку или составить акт о неуплате сельхозналога.

— Прасковья Петровна! — начал Григорий, спокойно глядя на Пашку. — Чуете, весна скоро?

Пашка удивилась. Откуда это спокойное, немного чужое обращение на «вы»? Ведь раньше было не так: Гриша хватал ее за локоть, заикался, краснел: «Пашка! Приходи сегодня к бревнам! Слышишь, Пашка?..»

— Ну и весна, а тебе зачем? — равнодушно отозвалась Пашка.

— К тому я… Как жить будете? Мы вот все, кто с убеждением в душе, в колхоз вошли, весну ждем и не боимся ее. Встречу ей готовим…

Он сообщил, что Дунька с подругами сейчас в районе на огородных курсах, что в кузнице у них готовят к севу плуги, бороны… Он говорил все теплее, задушевнее, проще, уже перейдя на «ты», потом достал из портфеля лист бумаги и предложил Пашке написать заявление в колхоз.

Пашка откинула за плечи волосы и смешливо спросила:

— Сказывают, ты к Таньке Поляковой сватаешься? Правда, Гриша?

Григорий нахмурился. «Позор, позор! Секретарь сельсовета — и краснеет, как мальчишка».

Оправившись от смущения, он тихо продолжал:

— Грустно мне, Прасковья Петровна, а только, выходит, правильно сестра ваша говорит…

— Дунька, что ли?.. Чего она брешет там?

— А было тут у нас бедняцкое собрание. И дали вашей сестре слово. «Есть, говорит, такая беднота, как наша Пашка, засела на своей даче и от колхоза юбкой занавесилась. А все, говорит, потому, что Крякуновы кровью своей ее отравили».

Пашка отошла в угол, убрала под пестрый платок волосы, заплетенные в косу.

— Дунька — жадина. Два воза сена мне не довезла: я вот в суд на нее подам.

Потом сердито сказала Григорию:

— Ты ко мне не приставай. Ни сенины у меня, ни травины — и в колхоз! Да с какими глазами я пойду туда? Это только Дунька бессовестная нагишом лезет. Дайте мне хоть на ноги встать…

Григорий ушел. Буран лютовал, гнал сухой, звонкий, как песок, снег. Все поле покрылось конусами и воронками. Григорий искал дорогу, нащупывал ногами тропку, но та ускользала из-под ног. Григорий вернулся к Пашкиному дому и устало прислонился к крыльцу.

Потом робко постучал в дверь. Долго не открывали. Он постучал еще раз:

— Прасковья Петровна!.. Паша!.. Я это… Бумагу на столе забыл… Пусти, Паша.

И тут же в сенях он схватил Пашку за руку и, как прежде, сбивчиво и бестолково зашептал:

— Я, Паша, не слушаю Дуньку… Никого не слушаю… Ну, пусть маленький в Славку будет, пусть… мне наплевать… Я все программы читал… не имею никаких предрассудков. Пойдем, Паша. Какая жизнь будет! Я — в сельсовете, ты — в колхозе. Эх, Паша!..

— Да пусти, леший!.. Застудишь меня! — Пашка вытолкала Григория из сеней.

Григорий не искал больше тропку. Он лез сугробами. Добравшись до первых бревен, он сел и принялся выбивать из валенок снег.

Пашке не спалось. Приход Григория все перепутал. И слова Дуньки не давали покоя. А главное — мечты, сладкие, душистые, как роса с цветов по утрам.

Вот лето. Луг. Они убирают со Славкой сено. А маленький Ромка лежит на копне, как в люльке, пускает пузыри и сучит тугими, точно перетянутыми ниточками, ножонками.

Кричит сын, требует грудь, и Пашка идет к нему степенно, важно, хотя Славка и торопит ее.

«Пусть его, пусть, — думает она о сыне. — От крика крепче будет… Пусть!»

А кругом шум, споры. Говорят, что в артели будет не так уж все хорошо и ладно, — люди соберутся разные, каждый начнет тянуть в свою сторону.

У нее же свой мир и счастье: сын, Славка, копны сена, своя метка на сене — лоза ольховника с тремя зарубками.

Перед родами, как перед праздником, Пашка принарядила свой дом. Протерла стекла, сняла с углов паутину, зеленое пятнистое зеркало обвила бумажными цветами, в уголок зеркала вставила фотографию Славки.

Одно тревожило Пашу: от Славки давно уже не было писем, хотя она ему писала часто и подробно.

— Что там письма! — говорила Анисья. — Ради такого случая пора бы молодому Крякунову и самому приехать…

— Страда у него сейчас… экзамены. Но он приедет, приедет… — успокаивала Пашка себя и мать.

Анисья с грустью смотрела на дочь и как-то раз, когда Григорий зашел в избу к Пашке, попросила его:

— Удружи, Гриша, кликни Славку из города!

Григорий без шапки, на цыпочках, подошел к пологу, за которым лежала Пашка, и, склонясь, страдальчески шепнул:

— Прасковья Петровна!.. Паша!.. А может, не надо Славку? С убеждением в душе говорю: наши комсомольцы все для вас сделают. Акушерку вам привезем…

За пологом болезненно вскрикнули.

Григорий ушел, запряг колхозную лошадь и погнал в район. На телеграфе растолкал локтями очередь, пролез к окошку и, взяв бланк, написал:

«Посевная срочная! Крякунову. Поиграл с девкой, изволь приезжать. Пашка человека рожает».

Славка не приехал…

Уже барахтался рядом с Пашкой сын, красный, с мокрыми волосиками. И радость наполняла Пашку. Но мимолетна была радость. Тяжелая болезнь потушила ее, как ветер огонь лампы.

По ночам в горячечном бреду кричала Пашка:

— Бросил он меня, бросил!.. Ой, люди, держите Славку, ведите ко мне!..

Пашка открыла глаза. На полу лежали квадратные солнечные блики. На одном из квадратов нежилась кошка с котятами.

Рука Паши отдернула полог. Глаза ее искали ребенка.

— Мама! Где он?

— Тс-с-с!.. — шикнули на Пашку.

Из угла, с огромного сундука, окованного железом, поднялась грузная женщина, закутанная в шаль, и подошла к Пашке. Пол скрипел под ее ногами.

— С наследником, Пашенька! Спит он вон в люльке… Накричался и спит.

Женщина уже успела потрогать Пашке лоб, поправила подушку, подоткнула одеяло.

— Вот и ты, жалостливая моя, голос подала. Значит, на поправку пойдешь. Ишь хворь-то как тебя скрутила — кровинки в лице нет!

Пашка узнала женщину. Это была Василиса, жена Никодима.

— А где мать? — с тревогой спросила Пашка, оглядывая избу.

— К Дуньке на денек ушла. Не живется ей здесь… И с чего бы — ума не приложу… — торопливо пояснила Василиса, ставя перед Пашкой пирог и чашку с медом. — Кушай, жалостливая моя, поправляйся. Вот медку попробуй — дедушка прислал… Уж очень он внуку рад.

— Внуку рад? Никодим? — нетвердо переспросила Пашка, показав на люльку. — Вот ему?

— Ему, ему… Филечке… окрестили мы тут мальчика, пока ты болела. Филиппом назвали. Дедушку у Славочки так величали. Имя хорошее, христианское. Никодим доволен, помолодел даже. До родов-то, правда, серчал, а как внука увидел, все простил…

Пашка поднялась с постели. Ноги еле держали ее. После родов целый месяц болела Пашка.

Путь преградили вещи. Огромный черный комод мешал подойти к люльке. Тонконогие венские стулья подставляли ножки. Трюмо, засиженное мухами, сундук, окованный железом, узлы одежды…

— Это чье? — растерянно спросила Пашка.

— Ваше, жалостливая моя, ваше. Твое да Славочкино, — сказала Василиса. — Дом вам обряжаем, живите себе…

— А он… он здесь?

— Славочка-то? Сегодня ждем. Никодим на станцию за ним поехал.

— Неправда!.. Нечего у вас Славке делать… Он ко мне приедет, — вдруг зло закричала Пашка. — И добра вашего нам не надо! Сами наживем!

У Пашки кружилась голова, она пошатнулась и опустилась на стул. Как в хороводе, плыли перед ней комод, стулья, трюмо, сундуки, Филипп в люльке.

Василиса засуетилась:

— Ты ляг, Пашенька, ляг! Что старое вспоминать?! Ну, посерчали мы, старики, а теперь и на мировую идем. Никодим для внука ничего не жалеет… И ты уж, невестушка, не серчай на нас, позволь тебя доченькой величать…

Пашка отмахнулась: