Но его видят.

Внимательный взгляд снайпера сквозь стёкла бинокля фиксирует заросшее серой щетиной давно немытое лицо, с одутловатыми щеками и мутными глазами.

Как хорошо, что он именно такой — грязный, вызывающий чувство отвращения и брезгливости, словно перед тобой не человек, а пресмыкающееся.

Таким не место на земле!

Опускается бинокль. Уверенно и твёрдо вытягивается воронёный ствол.

Мгновение… и хрустально чисто в ясной тишине утра звучит одинокий выстрел.

Тотчас же раздаются другие выстрелы, вспыхивает перестрелка, и где-то за горизонтом тяжело ударяют орудия.

Наступает обычный боевой день.

Но Дмитрий Волгин, снайпер гвардейской части, не слышит нарастающего грохота боя. Весь мир заслонила ликующая мысль — клятва выполнена! Уничтожен четырёхсотый оккупант!

И вот другой, тоже незабываемый, день встаёт в памяти.

Среди покрытых снегом печных труб сожжённой деревни в парадном строю гвардейский полк. Бойцы и командиры получают награды Родины.

Глубокая тишина. Только трещит на сильном ветру бархатное полотнище знамени.

Негромко, но так, что слышно всему полку, адъютант командующего фронтом произносит очередную фамилию: «старшина Волгин!».

И руки маршала прикрепляют к грубой коже полушубка муаровую ленточку Золотой Звезды.

Волнующий день девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года Дмитрий Волгин встретил в Вене.

Война кончилась, надо было жить дальше. Ленинград показался пустым и скучным. В нём не было и никогда не будет Иры! Волгин уехал работать на периферию.

Вот тогда он снова встретился с Михаилом Петровичем Северским, братом Иры. Давно возникшая и прерванная войной дружба возобновилась.

Северский работал в Министерстве иностранных дел. Он посоветовал Волгину, юристу по образованию, перейти на дипломатическую работу. Волгин охотно согласился. Вскоре вместе со своим шурином он выехал во Францию.

И вот смерть, щадившая на полях Великой Отечественной войны, настигла его в Париже.

Глубоко вздохнув, Волгин открыл глаза.

Он с удивлением увидел, что в комнате почти совсем темно. Очевидно, уже наступил вечер. Значит, он не только вспоминал прошлое, но и спал.

Дождь по-прежнему лениво стучал по стёклам окон.

Волгин протянул руку, но не позвонил, услышав в соседней комнате твёрдые мужские шаги.

Дверь открылась.

Вошедший остановился на пороге. Волгин видел только тёмный силуэт в светлом четырёхугольнике, но легко узнал своего шурина. Михаил Петрович решил, что больной спит, шагнул назад и хотел закрыть дверь.

— Я не сплю, Миша, — сказал Волгин. — Подойди сюда.

Северский, неслышно ступая по мягкому ковру, подошёл к постели.

— Почему ты лежишь в темноте? — спросил он.

— Темнота мне не мешает… Сядь сюда, на кровать. Только что я вспоминал свою жизнь. Ничего замечательного, но и стыдиться мне не приходится. И жалеть больше не о чем. Могу умирать спокойно..

— Кто о чём! — В голосе Михаила Петровича слышалась досада. — С чего ты взял, что непременно умрёшь? Если бы от каждой болезни умирали, людей бы не осталось. Давай я зажгу лучше свет.

Он встал и, подойдя к двери, повернул выключатель. Комната осветилась.

Когда он вернулся к постели, Волгин лежал с закрытыми глазами. Михаил Петрович внимательно посмотрел на его страшно худое, землистое лицо и тяжело вздохнул.

Он вспомнил слова профессора, сказанные сегодня утром: «Больному осталось не более трёх дней жизни». Старый опытный врач не ошибался. Михаил Петрович видел это и сам.

Он наклонился и чуть коснулся руки, лежавшей на одеяле:

— Дима, ты спишь?

— Нет, — Волгин открыл глаза. — Посиди немного со мной.

— Тебе сейчас принесут ужинать, — Михаил Петрович сел в кресло. — Вера Андреевна говорила мне, что ты стал капризничать, — он улыбнулся устало и грустно. — Зачем тебе понадобился прогноз погоды? И что это за фантазия с Эйфелевой башней?

Волгин нахмурился.

— Это так, — неохотно ответил он. — Не обращай внимания. Мало ли что взбредёт в голову, когда человек ничего не делает.

2

В конце августа, во второй половине дня, в окрестностях Можайска по асфальтированному шоссе мчался открытый автомобиль.

На заднем сиденье никого не было. Рядом с шофёром сидел пожилой мужчина. Лёгкое серое пальто, мягкая шляпа и очки в золотой оправе придавали пассажиру автомобиля вид иностранца-туриста. Сходство усиливалось огромным интересом, с которым он всматривался в проносившиеся мимо живописные виды. И только отсутствие фотоаппарата на тонком ремешке несколько нарушало впечатление.

— И никаких следов…

Шофёр вопросительно повернул голову.

— Я говорю, что не вижу следов войны, — пожилой мужчина показал рукой вокруг: — В этих местах были гигантские бои.

— Прошло восемь лет, Михаил Петрович. Но следы есть, вы их просто не замечаете.

Северский вздохнул.

— Да, — сказал он, — восемь лет! Для нашей страны это огромный срок. Совсем недавно я был в Лондоне. Там ещё и сейчас встречаются разрушенные дома. В окрестностях Парижа ясно видны следы не только Второй, но даже Первой мировой войны. А у нас уже почти ничего не видно. Далеко ещё, товарищ Петров?

— Километров двенадцать, четырнадцать, — ответил шофёр, — а там и У…

Машина быстро мчалась по гладкой широкой магистрали. Прохладный ветер, огибая смотровое стекло, приятно щекотал лицо. Встречные машины проносились мимо, оставляя за собой лёгкие облачка пыли и отработанного бензина.

На безоблачном небе солнце склонялось к западу.

— Поздно выехали, — сказал Северский. — Возвращаться придётся в темноте.

— Вы долго пробудете там?

— Нет, не долго. Я еду на могилу. Хочу проститься с сестрой и с другом перед долгой разлукой. Легко может случиться, что эта разлука навсегда…

— Ваша сестра и друг… — сочувственно сказал Петров. — Вы никогда не были на их могилах?

— Могила одна… Не был, товарищ Петров. Мою сестру похоронили во время войны. Её повесили немцы. Её муж, мой лучший друг, умер этой зимой. Мы с ним были тогда во Франции. Его тело отправили на родину в свинцовом гробу и похоронили рядом с женой, в одной могиле. А я не мог покинуть Париж. Очень хотел, — прибавил Северский, — но не мог. Поэтому я на похоронах не был.

— А вашу сестру за что повесили? Впрочем, фашисты часто вешали и без причины.

— Моя сестра была в партизанском отряде. Она врач по профессии. Проникнув в город, она лечила трёх раненых из местного подполья. Гестапо открыло тайное убежище. Раненых тут же прикончили, а сестру схватили и подвергли пыткам, добиваясь сведений о партизанском отряде. Ничего не добившись, они повесили её, — Михаил Петрович помолчал, справляясь с волнением. — Правительство удостоило её звания Героя Советского Союза, — закончил он.

— Ого! — сказал Петров.

— А её муж получил это высокое звание при жизни, — продолжал Северский. — Мстя за Родину и свою жену, он лично уничтожил более четырёхсот фашистов.

Петров даже затормозил машину. С выражением удивления и восторга на молодом, свежем лице он воскликнул:

— Какие люди! Вы должны быть очень горды, Михаил Петрович!

Северский улыбнулся.

— Ими горжусь не только я, — сказал он. — Ими гордится весь наш народ… Поехали дальше… — после нескольких минут молчания он вдруг прибавил: — Уцелев в огне войны, где он не щадил себя, мой друг едва не сгорел после смерти.

— То есть как это?

— Да, представьте себе. В тот день, когда тело было положено в гроб, в комнате возник пожар. Его не сразу заметили. Свинец мог расплавиться, но, к счастью, этого не произошло.

— Гроб был свинцовый?

— Да. Дело в том, товарищ Петров, что тело Дмитрия, моего друга звали Дмитрием, решено было отправить в Москву. Об этом настойчиво просили друзья Дмитрия, сослуживцы из министерства и товарищи по полку. Его очень любили все, кто знал. Мы заказали герметически закрывавшийся свинцовый гроб и попросили парижских медиков принять меры к сохранности тела, хотя бы на одну неделю. Известный профессор, крупный учёный, взялся это сделать. Мы не хотели бальзамировать труп, а только предохранить его от быстрого разложения. Когда Дмитрий умер, профессор ввёл в его тело какие-то препараты, а гроб был наполнен инертным газом под большим давлением. Профессор уверил нас, что, пока гроб не вскроют, тело будет в полной сохранности долгое время. Но гроб так и остался закрытым.

— Из-за пожара?

— Да. Обе половинки гроба приварились друг к другу под действием огня. Не было смысла вскрывать его. Ведь тело, вероятно, сильно пострадало.

— Действительно, очень странный случай, даже необычайный. Михаил Петрович, почему вы не сказали мне, куда и зачем мы едем? Я купил бы в Москве венок.

— Мы возложим венки от нас обоих, — ответил Северский. — Я везу с собой два.

Петров замедлил ход, — машина шла уже по улицам города. На перекрёстке она остановилась. Шофёр вышел и поговорил с постовым милиционером.

— Тут три минуты ходу, — сказал Петров, садясь на своё место. — Сейчас повернём налево, и в конце улицы будет парк. Эту могилу, по-видимому, хорошо знают в городе.

Автомобиль медленно тронулся вперёд.

Михаил Петрович ничего не ответил шофёру. Он сильно волновался. Сейчас он будет на месте, где вечным сном спят самые дорогие ему люди. Как живые они предстали перед его мысленным взором. Милое лицо Ирины, с большими чёрными глазами и массой белокурых волос над чистым лбом, а рядом такие же тёмные глаза, характерные черты и узкие, твёрдо сжатые губы Дмитрия.

Машина остановилась.

Широкая аллея уходила от ворот в глубину. В её конце виднелся белый обелиск.

— Это и есть могила, — сказал Петров.

Они взяли венки из живых цветов, обёрнутые в прозрачную тонкую бумагу, и пошли по аллеям парка.

Низкая чугунная решётка окружала могилу, покрытую цветами. Масса венков, старых и совсем свежих, свидетельствовала о том, что жители города чтили память героев. Несколько пионерских галстуков, алевших на ограде, молчаливо говорили об экскурсиях школьников.

На белом мраморе обелиска, под золотой звездой, была выбита золотыми буквами надпись:

ГЕРОИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Дмитрий Александрович и Ирина Петровна

ВОЛГИНЫ

Петров и Михаил Петрович обнажили головы. Несколько минут они молча постояли, держа венки в руках. Потом они сняли бумагу, и Северский осторожно перешагнул через ограду и положил венки у подножия обелиска.

— Спите, дорогие! — прошептал он. — Вы хорошо послужили своему народу. Родина никогда не забудет своих славных детей!

3

Четыре межпланетных корабля, стоявших по углам огромного квадрата взлётного поля, направляли яркий свет двадцати четырёх прожекторов на готовую к прыжку в Космос исполинскую громаду фотонной ракеты.

Над полем — гладкой площадкой, отвоёванной у дикой природы неприветливого Плутона упорным трудом, — над четырьмя вспомогательными кораблями, над ракетой раскинулось чёрное небо, усеянное бесчисленными точками немигающих звёзд.

Ослепительно яркой огромной звездой сияло на этом чуждом человеку Земли небе далёкое Солнце.

Приближался торжественный и волнующий момент старта.

Через несколько часов четыре звездолёта, доставившие на Плутон межзвёздную экспедицию и провожающих, улетят обратно на Землю, захватив персонал космической станции Плутона. Фотонная ракета возьмёт старт в другую сторону.

Впервые люди готовились покинуть Солнечную систему, устремиться в безмерную даль пространства, к далёкой звезде, к другому солнцу — центру другой планетной системы.

Человек давно шагнул в Космос. Но до сих пор он не удалялся далеко от Солнца. Настало время выйти на просторы Большой Вселенной!

Кроме дежурных, которые всегда оставались на борту звездолётов, все экипажи собрались в салоне — каюте межзвёздного корабля.

Последнее прощание с улетающими товарищами. Прощание навсегда!

Двенадцать человек готовились проникнуть не только в бездну пространства, но и в бездну времени. Им предстоял путь в будущее.

Когда ракета вернётся, никого из тех, кто сегодня провожал её, не будет уже в живых.

Всего несколько лет, несколько десятков месяцев будут находиться в полёте двенадцать человек экипажа ракеты, а на родной планете успеют пройти века. Не одно поколение людей сменит друг друга. Таковы законы сверхвысоких скоростей.

Грустным и радостным одновременно было прощание остающихся и улетающих.